Читать книгу "Запрещенная Таня"

62

– Как сегодня, – спросила у Танюши Маша, которая ждала ее на скамеечке возле универа, – долго парил?

– Сегодня нет, – радостно ответила Танюша, – он какой-то грустный был.

– Может в жизни чего случилось? – Маша поднялась и подошла к подруге.

– Не знаю. Но как-то скучал сегодня Сергей Васильевич.

– Наверное, с женой проблемы, – предположила Маша.

– Все у тебя к одному сводиться.

– Ну, тогда запор. У стариков это бывает.

– Фу, – отмахнулась Танюша, – Сергей Васильевич не старик. Очень даже ничего. Конечно, для дам в возрасте. Для тех, кому старше тридцати.

– Ты прямо о старухах заговорила, – Маша обернулась на здание университета, – а я думаю, что если мужчина утром грустный, то у него ночью не встал. Или жена не дала.

– Маша, ну сколько можно.

– А что тебя так смущает?

– Он все-таки мой научный руководитель. Мне с ним общаться. А я после твоих слов буду думать то о его запоре, то о его потенции. Не очень-то хорошо для общения на умные темы.

– А ты не думай, – предложила Маша, – но ведь странно. То он тебе ребенка предлагает с мертвецом сделать. То молчит и грустит.

– Он грустил, но не молчал, – быстро ответила Танюша, – а умные люди иногда размышляют и мы думаем, что они грустят. А на самом деле он в своих мыслях.

– Твой научник, тебе с ним и разбираться.

– Ой, ладно, что нам – то переживать, – рассмеялась Танюша, – мне бы диплом быстрее защитить. Тогда уже определимся с Павликом, где и как жить. Он машину новую хочет, а я отдельную квартиру.

– В Новой Москве? – спросила Маша.

– Почему в Новой Москве? – спросила Танюша.

– Понятно ведь все, на новую в городе у него кредитного рейтинга не хватит. Тем более, что он о машине задумался.

– Ну, тебя, – ткнула подругу вбок Танюша, – сдалась мне эта Новая Москва. Оттуда я никогда не приеду в город. Вот поэтому мне нормальная работа нужна, а не эти раздумья над дипломом. Сколько можно копаться в чужой жизни? Я иногда чувствую себя каким-то патологоанатомом или геологом. Сижу и смотрю на эти фотографии семидесятилетней давности и читаю дневники и стихи. Ой, как надоело!

– Надоело, – согласилась Маша, – даже мне надоело твои бурчания слушать. Все диплом, диплом, диплом. Ты как старушка погрузилась в бытовуху, и выйти не можешь. Слишком ты все близко в сердцу берешь.

– Ты так думаешь? – спросила Танюша.

– Ага. Мне даже представить сложно, что будет, когда ты родишь. Наверное, навсегда, с нами перестаешь встречаться.

– Нет, – запротестовала Танюша, – нет. Ну, до такого не дойду.

– Еще как дойдешь, – усмехнулась Маша, – вот моя старшая сестра родила. Представляешь все время с ребенком. С ним и с ним. А до этого всех детей спиногрызами называли и паразитами. А теперь ее ни в фейсбуке нет, ни в твиттере.

– Да брось ты, – Танюша даже остановилась, – такого не может быть!

– Почему? – Маша пожала плечами, – а ты зайди на ее страницу. У меня в друзьях она есть. Зайди и посмотри когда она последний раз там была. Ее сейчас во дворе с коляской встретить проще, чем в фейсбуке.

– Да, – тихо сказала Танюша.

– Вот и ты, – повернулась к подруге Маша, – если так будешь запморачиваться по таким мелочам, то такой же клушей станешь. Может и пироги научишься печь. А потом начнешь простыни шить и в родительский комитет вступишь.

– Все же надеюсь такого со мной никогда не случиться, – через несколько мгновений ответила Танюша, – вот диплом этот добью и все. А во всем эти майские указы виноваты. Подняли, преподам нагрузку вот они всех и напрягают. А до них подписывали дипломы и даже не читали.

– Опять ты об этом, – напомнила Маша.

– Да, надо заканчивать с этой Бертольц и с этим Ленинградом, – согласилась Танюша.

– А что он тебе все же сказал, что ты так загрузилась? – поинтересовалась подруга.

– Представь, что ничего особенного. Просто он ответил на мои вопросы о Бертольц.

– В смысле? – не поняла Маша.

– Ну, – Танюша пожала плечами, – я у него спросила, как ее такая активная жизнь сочеталась с тогдашним представлением о морали нормах жизни.

– А он?

– Он? – Танюша опять пожала плечами, – он ответил странно как-то. Сказал, что тогда тело было смыслом жизни, а сейчас оно стало средством.

– И как это понимать?

– Ты знаешь, – Танюша посмотрела себе под ноги, – я это так поняла. Вот тогда, в ее время любовь была ради любви. Ну, или секс был ради секса. Ради наслаждения. А теперь все это стало средством. Вроде, как сейчас это для того, что бы получить состоятельного мужика. А раньше женщины были беднее, но свободнее.

– Он, – ответила Маша, – Сергей Васильевич твой нас прямо в шлюхи записал.

– Вот и я не знаю, как это все понимать. Вроде, выходит, как сказала. А мот он что-то иное имел ввиду. А с другой стороны она же мужиков меняла не из-за денег или машин, а по необходимости. А если бы сложилось все иначе, то и жила бы она с одним. Спокойно и счастливо.

– А и умерли бы они в один день, едко дополнила Маша, – но только с разницей в двадцать лет.

– Вот я и подумала насколько он прав. И могла бы я так же.

– Не могла, – ответила Маша, – если бы могла, то вместо Павлика был бы Вася из одиннадцатого «Б». Но он в какой-то архивный институт поступил. Там не то, что на Новую Москву, он там и на Пермь не заработает. Хотя любовь у вас была.

– Ну, хватит, – и Танюша шлепнула подругу сумкой по попе.

63

– Знаешь, – Татьяна посмотрела на Мишу, – Даша пропала.

– Какая Даша? – не понял он.

– А, да ты же не знаешь, – Татьяна поправила воротник свитера, – над нами женщина живет с дочерью. Дочь зовут Дашей.

– А знаю, – быстро вспомнил Миша, – видел ее пару раз. Старушка такая, а дочь не видел.

Татьяна вздохнула:

– Ни какая она не старушка. Практически моя ровесница. Только с дочерью живет. Муж у нее был. То ли бросил, то ли посадили. Я из ее рассказов ничего толком не поняла. В общем, нет у нее мужа. Только одна дочь. И другие мужики у нее не задерживались.

– Понятно, – протянул Миша.

– А вот сейчас Даша пропала. Пошла в школу и не вернулась.

– И что она делать думает?

– Я ее видела на лестнице, – Татьяна посмотрела на входную дверь, – она не знает. Но я ей сказала, что надо искать. Сначала взять без содержания на ее заводе, а потом в школу идти и в милицию.

– Она согласилась?

– Она? – Татьяна даже вздрогнула от странного вопроса, – Даша для нее всем была. Даже не знаю, что она еще придумать может. Столько лет растила. Одна без мужа подняла. А она исчезла.

Аня пришла с опозданием на два дня. Медленно переступая распухшими ногами она поднялась по лестнице на пятый этаж.

В этот же день Миша припер буржуйку. В их комнатах еще топили. Но гарантировать того, что это будет так и дальше не мог никто.

Печка была уже обгоревшей, только дверца была приварена заново.

– В институте у сторожа вся семья умерла, – сказал Миша, – он переехал к бабе какой-то и продает все имущество. Эту печку я у него справил за три пайки хлеба. Вот еще две переварил в гараже за полста водки.

– Ты думаешь нам это очень нужно, – спросила Татьяна, для конторой появление этой печки казалось началом новых трудностей.

– Надо, – Миша делячески потер руки, – никто не знает, как долго будут топить. Топливо везут только для заводов. Наш дом не отключают, чтобы не лопнули труды. Жом стоит так, что если отключить его то продеться выключать весь квартал, а значит лопнут трубы и до лета их не восстановить. Да и лишний источник тепла нам не помешает.

Татьяна кивнула. Она уже не хотела перечить ему. Все неслось так быстро, что ссора из-за мелочи не имела смысла.

– Завтра, – Миша уже пристроил печку в угол комнаты и с большим интересом рассматривал окно на предмет вывода труды печки, – привезут топливо. Я договорился с машиной, а в институте жгут архивы и можно взять, сколько хочешь материала.

– Чем эта печка хороша, – неожиданно стал расхваливать он приобретение, – все прогорает быстро и нет углей, от которых можно угореть. Ног нужен хороший вывод воздуха. К ней есть это, – Миша показал стальной лист с отверстием под трубу, – но нужно хорошо утеплить.

Неожиданно в квартире наверху что-то рухнуло.

– В лучшем случае это голодный обморок, – спокойно сказала Татьяна.

– А в худшем?

– В худшем, – Татьяна посмотрела на Мишу, – нам придется сброситься хлебом, чтобы труп вытащили работники труповозки.

– Кто пойдет? – после долгой паузы спросил Миша

– Там в буфете ключи от ее квартиры, – Татьяна показала на левую дверцу. Ты сейчас в пальто вот ты и сходи.

– Как скажешь, – Миша открыл дверцу, взял ключи и вышел.

Вернулся он минуты через три.

– Что так быстро, – спросила Татьяна.

– А чего тянуть. И так все понятно.

– Какую машину вызываем? – она посмотрела на него.

– Милиционера надо звать, – Миша бросил ключи в буфет, – Анна повесилась. Это табуретка ее грохнула о пол. Я пришел, а она висит.

Милиционер был одет в потертую шинель, подбитую ватинов, которая делала его похожим на Деда Мороза. Длинный крючковатый нос торчал из высокого воротника, на петлицах которого алели три шеврона – звание отделенного командира.

Милиционер посмотрел на Мишу, потом на Татьяну:

– Граждане, а как вы здесь оказались?

– Мы с ней соседи были, – тихо сказала Татьяна, стараясь не смотреть на висевший труп Анны, – она нам ключ оставила на всякий случай. А я ей свой оставила.

– Понятно, – сказал милиционер.

– А потом, когда мы услышали грохот, то решили проверить, – пояснила Татьяна, – после чего вас и вызвали.

– Оно конечно правильно, – кивнул милиционер, ему явно не хотелось уходить из тепла, – но здесь расследовать нам нечего. С этой гражданкой мы беседовали два часа назад в отделении.

– Беседовали? – переспросила Татьяна.

– Да, она пришла к нам с заявление о пропаже дочери, – милиционер посмотрел на труп, потом на Татьяну, – сейчас я составлю акт о самоубийстве. Потом вызову команду. Вы дверь не закрывайте. Впрочем, комнату домком должен опечатать. Но сначала ее опечатают наши.

– А что с ней? – машинально спросил Миша.

– А что с ней? – пожал ватными плечами милиционер, – я акт сейчас составлю, а ее из петли, потом и вынут. Вы граждане сознательные. Поэтому веревку не перерезали. И это хорошо. Сейчас бывает так, перережут веревку и тело надо в морг везти на экспертизу. Чтобы, значит, определить повешение было или удушение. А это мороки много. И граждан – свидетелей надо всех переписать. Вдруг кто и убил. А вы правильно сделали. Я вот пришел и вижу – повесилась гражданка сама. Ноги у нее уже в пятнах, но пятна бурые, а не черные. Значит меньше четырех часов прошло со времени смерти. Все совпадает с вашим рассказом. Хорошо, когда граждане сознательные и грамотные.

– А не знаете, что с ней случилось? – поинтересовался Миша.

– Как, что случилось, – не понял милиционер, – самоубийством жизнь покончила посредством повешения. Что с ней могло еще случиться?

– А причина, какая? – спросила Татьяна.

– Вот этого гражданка я не знаю. Мало ли сейчас причин, каких у людей. К нам она приходила, заявление подала. А мы ей предъявили на опознание голову.

– Какую голову? – оторопело спросила Татьяна.

– Голову, подростка, подходящего по возрасту, – милиционер задумался, не говорит ли лишнего, но продолжил, – вчера сигнал поступил от таких, же, как вы сознательных граждан, что запах мяса от соседки. Прибыли на место. А там. Лучше и не вспоминать. Скажем так убийство с расчленяем и каннибализмом. Вот. Получается так, заманила девочку бывшая воспитательница детского сада, которую она с детства знала. Вроде, как на чай. Хлеб дала, а потом убила и стала есть. Но соседи доложили, мы людоеда и обезвредили. Она созналась во всем. Послезавтра и суд назначен. Тело девочки мы в морг передали, а голову себе оставили. Ясно было, что кто-то ее хватиться. А фотографии сейчас делать долго и плохо они выходят. А на морозе хорошо сохраняется голова. Вот когда гражданка – самоубийца заявление по всей форме написала, то мы ей голову и предъявили на опознание. Она как увидела, так и сказала, что это дочь ее. По имени Дарья. Потом еще и вещи опознала. Так, что убийство мы быстро раскрыли.

– Вещи признала, – в гроге сказала Татьяна.

– Да, да, – быстро согласился милиционер, – все признала. Все подписала. Но вы не переживайте – людоедку осудят, это высшая мера. Сразу и расстреляют. Никто ее держать не будет. Штрафбат ей тоже не светит. Возмездие будет быстрым и неизбежным.

– Может она из-за этого и повесилась? – предположил Миша.

– Из-за этого? – милиционер обернулся и посмотрел на висящую в петле Анну, – может и из-за этого. Но, вы товарищ понимайте и то, что сейчас столько всего происходит. И семьями мрут. У кого муж, умер, у кого жена. У кого дети, а у кого родители. Но в петлю не каждый лезет.

– Не каждый, – согласился с милиционером Миша.

– Вот и я о том, – милиционер сбросил рукавицы, открыл командирскую полевую сумку и достал лист бумаги и карандаш, – сейчас протокол составим. И все свободны.

Милиционер сел за стол. Ему мешали ноги Анны, висевшие над ним и закрывавшие свет. Милиционер повозил листы бумаги по столу, нашел светлое место. Потом опять посмотрел на Анну:

– Много сейчас разного товарищи. Некоторые особо впечатлительные вот еще сильно переживают. Обстоятельства я понял и сейчас их изложу, а вы фамилии назовите. Тех. Кто труп обнаружил. А потом вы граждане можете быть свободны.

64

Миша посмотрел на полено, покрутил в руках, аккуратно положил в печку. И вернулся к Татьяне.

Она лежала на кровати под двумя одеялами. Недавно ее осенило то, что при их образе жизни лучше стирать постельное белье, чем нательное. И они стали спать голые.

– Что бы ты не говорила, – Михаил прижался к ней, – но работе в Смольном есть большие плюсы. Скажем удалось урвать четверть машины дров.

– Которыми ты завалил весь коридор.

– Да. Но они скоро все сгорят.

– И надо выбрасывать золу. Выгребать твою печку и выбрасывать золу.

– Ну и что? – спросил он, – ты же это все равно не делаешь.

– И я содрогаюсь от мысли, что мне это придется делать, – Татьяна посмотрела на трубу печки, которая гудела от нагретого воздуха, – к тому же я не думаю, что от этой печки нам сильно теплее.

– Конечно, не, – быстро согласился Миша, – но она на крайний случай. Если отключат отопление. Или вот мы сегодня оба дома. Можем спокойно провести время в тепле.

– И ласке, – добавила Татьяна.

– Да. А что до золы, то во время Диккенса камины счистили горничные. Они для этого раздевались догола и ползали по трубе вверх – вниз. Вверх – вниз.

– Интересные у тебя прелюдии милый.

– Я не об этом, – Миша погладили ее бедро, – заканчивалось все это не очень хорошо.

– Их стаскивали вниз грязных и голых и насиловали такие похотливые самцы как ты?

– Нет. Все проще, – с удовольствием пояснил Миша, – зола это сильный канцероген. Вещество, провоцирующее рак.

– Я знаю, – сказала Татьяна.

– Поэтому многие горничные быстро заболевали раком и умирали. Но тогда об этом не знали. Грешили на свинцовую пасту которой горничные чистили столовое серебро.

– У меня осталась одна фантазия. Научить женщину сверху спиной ко мне. Это открывает огромные возможности. Широчайшие я бы сказал.

– Ну, широчайшие возможности открываются скорое всего если встать раком, – хмыкнула Татьяна.

– здесь дело такое сначала сверху спиной, – развил свою мысль Миша, – а потом уже приучит пятки чесать.

– Мудрено.

– А то. Но граждане женщины все еще отказываются. Говорят, что упирается член не туда и не в то.

– Или чесать пятки отказываются, – засмеялась Татьяна, – подай, пожалуйста, папиросы и пепельницу мой фантазер.

Миша вылез на холод, схватил папиросы, спички и пепельницу, после чего быстро нырнул к Татьяне.

– Не, про пятки мы еще не говорили, – сказал он, – то второй этап. Когда до него дойдем тогда и погрешаем все проблемы, как чесать и сколько.

– То есть надежда еще осталась? – Татьяна достала папиросу и постучала ее о коробку.

– Надежда да, а вот вероятности уже нет.

– Ты говоришь это, как будто я соглашусь на такое дикое извращение, как чесать твои грязные пятки.

– Но ты соглашаешься и не такое, – Михаил игриво шлепнул ее по животу.

– Э, нет, – она затянулась дымом, – одно дело это забавляться с ним. Это интересно и мне приятно слышать, как ты скулишь и стонешь. А совсем другое, твои пятки, которые тебе придется оттирать года три после победы. Сейчас с мылом такая напряженка, что пятки ты отмыть не сможешь. А я грязные пятки чесать не буду.

– Мыла нет, это верно, – вздохнул Миша.

– Ну вот, – Татьяна затянулась глубже, – а ты уже и по-напридумывал всего разного.

– Зато они кормят этого огромного бегемота, – зло сказал Миша.

– Ты думаешь, он еще жив? – поинтересовалась Татьяна.

– Да, живет. Его регулярно поливают теплой водичкой, смазывают каким-то глицерином, чтобы не сохла кожа, а кормят его по особой ведомости, как бюрократов обкома. Я это несколько раз слышал. Из Москвы говорят корм специально ему везут. И этот самый глицерин.

– Надо же, – вздохнула Татьяна, – бегемот как символ сопротивления ленинградцев. Если это не театр абсурда, то я вообще не понимаю, что это. Умираю дети и жиреющий гиппопотам.

Миша улыбнулся:

– Вчера мне особист с работы сказал вот, что. Говорит все плохо стало. Раньше в октябре, ноябре приходишь к бабе, банку тушенки на стол, а она как ее видит так раком и встает. А теперь сосем не то.

– Что не то? Бабы раком не встают? – ухмыльнулась Татьяна.

– А то. Бабы-то остались, да в таком виде, что сам ее не захочешь, – охотно пояснил Миша, – он какую-то свалил. Та и не сопротивлялась. А потом ему сказала, что он ей понравился – волосы у него мясным борщом пахли. Говорит теперь до победы, пока они опять жир не нагуляют. А тогда и тушенка так не подействует.

– Пусть успокоиться твой особист, – сказала Татьяна, – тушенка на баб еще долго будет действовать. После этой войны на баб много, что будет действовать. Мужиков настолько мало останется, что бабы еще сам тушенку ставить будут.

65

Танюша захлопнула крышку ноутбука. Не имело смыла сидеть перед белой страницей, на которой уже давно должны были проявиться буквы, предложения, фразы и абзацы.

Все изменило и понятно стало не только непонятным, но и противным. Казавшаяся светлой и простой Бертольц становилась все более сложной, но главное все более и более противной. Вместе с ней противной становилось и время. Но почему становилась противно и ее Танюшина жизнь. Как-то очень быстро она начала понимать и время и цену времени, в котором жила. Попытка соотнести себя с той давно умершей женщиной стоила очень дорого.

Танюша посмотрела в окно, за которым были вульгарные, не привычные московские панельки. Павлик вчера снова звал гулять. Танюша бестолково передвинула по столу ноутбук, томик стихов Бертольц и лист бумаги. Нет, работа не шла. Вспоминая Павлика она подумала – сколько стоила советская женщина. Как это было в самой целомудренной эпохе?

Сейчас наверно хотелось закурить. Но Танюша никогда не курила, а Бертольц курила причем папиросы, крепкие и ядреные. При этом прожила больше шестидесяти, как и дед Танюши, который не курил, но прожил столько же.

Танюша толкнула томик стихов Бертольц по стеклу, хозяйственно закрывавшему крышку стола. Сколько стоила советская женщина, и сколько стоили тогда люди?

Сейчас все понятно. Ты стоишь столько сколько тебе платят. Во всяком случае, так гомонят из популярных СМИ. Цена разная и на разный товар. Скажем в магазинчике хозяин может накинуть десятку в месяц за шальной минетик. Впрочем, для большинства приезжих притягательно иное: московская прописка и комнатка на окраине мегаполиса.

Нет, есть, конечно матерые, с хорошей настоящей грудью, накачанные задницами и набитыми в раже перевернутыми татуировками на спинах. Интересы таких больше – как минимум насосать на БМВ М – 5. Да они и не стесняются этого. Сейчас везде и всюду услышишь, что были люди в наше время: в 30 – е, 40-е, 50 – е и далее, а вот сейчас дураки и шлюхи. Но и это все было бы слишком просто. И слишком наивно. И слишком глупо. Иначе говоря – пусто.

А вот, сколько стоило это все тогда? Сколько стоила Бертольц и ее современницы. Даже вопросы такие задавать себе не позволялось. Как-то само по себе считалось, что те давно умершие были лучше, умнее, смелее. Они сделали все, с чем живем мы. «Что расхлебываем мы», – почему-то подумалось Танюше. И сразу возникло противоречие, что ничегошеньки мы не расхлебываем. Даже пресловутый квартирой вопрос сменился бесконечным кредитным рабством. Вместо миллионов колхозников – лимитчиков в города хлынули миллионы полуграмотных провинциалов. Хлынули, как и тогда за лучшей и сытой жизнью.

А правда, которой и тогда было мало сейчас была замазана толстым слоем вранья и спама. Да и какая принципиальная разница, кто управляет страной, как его зовут Сталин или Путин, если т все равно ничего не решаешь. Впрочем, почему? Можно пойти и убрать лестничную клетку. Это называется, стратегией малых дел, в которой должны навечно кануть все светлые и темные порывы.

Мама вошла тихо, как всегда:

– Все сидишь, Танюша?

– Работаю, мама.

– Сходила бы погуляла. Не погуглила, а погуляла. Сколько тебе сиднем сидеть.

– Наверное.

– Павлик часто звонит. А ты с ним почти и не видишься.

– И что такого, – Танюша, наконец, обернулась к матери.

– Сейчас разное происходит, – тихо сказала мама.

– Хочешь, сказать, если не буду с ним постоянно, то он найдет другую?

– В такое время, Танюша, – мама положила ей руку на плечо.

– Это в любое время было. Зачем удерживать человека, если он постоянно смотрит на сторону.

– Ты это про Павлика? – с тревогой спросила мама.

– Да, что у тебя все про мужиков, – недовольно ответила Танюша, – я совсем не про него.

– Для девушки важно хорошо выйти замуж, – наставительно пояснила мама.

– Знаю, знаю, – отмахнулась от нее дочь, – все вы одно и тоже говорите. И ты, и Маша и Вика. Такое впечатление, что вы ничем больше и не интересуетесь. Мужики, деньги и жратва.

– Не надо так, – сказала мама.

– А как надо? – Танюша, наконец, посмотрела на мать, – вот ты мне скажи, ты была когда-нибудь счастливой?

– Это не самое главное в жизни.

– А что самое главное? «Москвич», на который вы с отцом копили десять лет, и который потом двадцать лет гнил во дворе? Или квартира, за которую мы с Павликом будем платить тридцать лет? А может самое главное это набор немецкой посуды настоящего китайского производства, который вы нам подарите на свадьбу?

– Ты все не так понимаешь, Танюша. Все не так.

– Вот и объясни, как все это надо понимать?

– Разберись сама, – мама посмотрела на нее, – в этом нет ни правильных, ни неправильных ответов.

– Хоть на том спасибо, что хоть не настаиваете как и что надо делать.

– А вот заставить себя что – то делать можешь лишь сама. И никто больше.

– Пошло, мама!

– Пошло. Все пошло, дочь.