Читать книгу "Запрещенная Таня"

59

Дверь дрожала от ударов.

– Открывайте или сломаю дверь, – густой бас перекрыл гул ударов.

– Наверное, тебе лучше открыть, – растолкал Татьяну Миша, – ты здесь прописана.

Она выскочила из-под одеяла, накинула полушубок, подскочила к двери и открыла.

Перед ней стоял высокий мужчина, в пыжиковой шапке, добротном пальто и высоких валенках. В руках он держал большую книгу в синем переплете.

– Вы ногами? – спросила Татьяна.

– Что не понял мужчина, – ногами? Руками? Какая сейчас разница? Вы кто?

– Я здесь живу, – робко ответила она.

– А я ваш домком, – сказал пришедший, -= домком по совместительству. А на деле я парторг Кировского завода. Конечно, не всего, но одного из ведущих цехов – механического. У нас немцы стоят в двух километрах. Мы практически на передовой работаем. Сейчас меня ждет у входа автомобиль, поэтому давайте без лирики.

– Хорошо, – тихо сказала Татьяна, – без лирики.

– Вы кто, – еще раз спрашиваю.

– Я здесь живу, – подавленно сказала Татьяна, – прописана здесь.

– Хорошо, – ответил домком, – тогда ваши документы?

Татьяна засунула руку во внутренний карман полушубка и вытянула паспорт. Подала его домкому. Тот открыл:

– Ясно. Бертольц Татьяна Петровна. Все верно есть такая в домовой книге. В этой комнате и зарегистрированы.

– А кто этот мужчина? – домком кивнул на Мишу.

– Христос? – громко спросил домком.

– Почему Христос, – не поняла Татьяна.

– Потому, что только он воскрес, – хмыкнул домком, – вот в домовой книге записано, что ваш муж умер. О чем сделана соответствующая запись и составлен соответствующий акт. Вот запись и акт. Вам с этим актом надо идти в ЗАГС там вас зарегистрируют с этим гражданином. Иначе ему не положено здесь находиться ночью. Вам понятно?

– Понятно, – ответила она.

_хорошо, домком посмотрел в домовую книгу, – тогда еще вопрос. Почему вы незаконно заселились в комнату?

– Как не законно, – спросила Татьяна, – я здесь живу.

– Ваш муж умер, – наставительно сказал домком, – об этом составлен акт и сделана запись в домовую книгу. Так как никого не было кроме него, то комната была опечатана. О чем составлен акт и сделана запись в домовую книгу. Поэтому, чтобы вскрыть комнату и заселиться вам было необходимо дождаться меня. Я бы составил акт о вашем вселении. А теперь мне придется составлять два акта – о вашем незаконном вселении и о вашем вселении. В таких условиях как сейчас это роскошь. Мне на завод надо, а я акты с вами составляю.

– Я со свидетелем дверь вскрывала, – вспомнила Татьяна.

– С каким свидетелем? – настойчиво поинтересовался домком.

– Со старушкой такой. Жила она здесь. Елена Васильевна е зовут. Кажется.

– Кажется, – кивнул головой домком, – не красиво гражданка Бертольц на покойников все сваливать.

– Как на покойников? Она несколько дней назад со мной дверь вскрывала.

– Вскрывала, – спокойно ответил домком, – а вчера ее забрали.

– Куда забрали? – не поняла Татьяна.

– А куда сейчас забирают, – хмуро сказал домком, – на кладбище ее забрали. Умерла бабушка. А акта вы не составили.

– Нет.

– Нет. Вы считаете, что если блокада, война, то она все спишет. А вы за это время весь дом и заселите?

– Не нужен мне весь дом, – тихо ответила Татьяна.

– И хорошо, что не нужен, – домком заметно помягчал, – а вы где работаете?

– На радио.

– Да, да, что —то вспоминаю Бертольц вроде слышал. А доказательства того, что вы не однофамилица или родственница Бертольц с радио есть?

Татьяна опять стала копаться во внутреннем кармане полушубка, нашла документы и подала их домкому.

– Вот трудовая, – сказала Татьяна, а вот пропуск в Радиокомитет горда Ленинграда.

Домком посмотрел документы:

– Тогда порядок, а стыдливый гражданин, где работает?

– В Смольном.

– Значит тоже достойный человек, – заключил домком, – но вы не затягиваете с регистрацией. Хотя время военное, тем более, что время военное. Дисциплина нам нужна крепче прежней. Регистрируйтесь и приносите мне документы. Я сделаю запись в домовую книгу, и живите на здоровье. Я в тридцать седьмую вселился. Бываю через день или два регулярно. Супруга чаще меня бывает, можете ей документы оставить. Она человек проверенный, дочь революционного комиссара. Ну, желаю счастья.

Татьяна закрыла дверь и только тогда поняла, что ноги ее околели – все время разговора она стояла босая на ледяном полу. Она быстро скинула полушубок и нырнула под одеяло.

– Надо же, – тихо сказал Миша, – волей не волей на тебе женишься.

– А ты не хочешь, – она прижалась к нему.

Хочу, но каковы порядки тут у вас.

– Какие есть, – улыбнулась она, – ты сам здесь жить хотел.

– Хотел, – согласился Миша.

– А знаешь, спустя минуту сказал он ей, – этот домком мне напомнил Максима Максимовича.

Какого Максима Максимовича, – спросила Татьяна, – лаская Мишу.

– Того самого из «Героя нашего времени». Любимого героя Николая Первого.

– И чем напомнил?

– Именно на таких вот и держится наша партия и наше государство?

– На тех, кто всех в домовые книги вносит? – отодвинулась от Мши Татьяна.

– Да нет, – рассеянно ответил Миша, – не хохми. На таких, кто в любых условиях исполняет свой долг.

– В любых условиях, – переспросила она, – он мне не показался каким-то голодным или утомленным. Такой откормленный партиец, с достойной женой. И анкеты у них достойные.

– Ты все представляешь в каком-то странном свете. Я имел ввиду. Что именно такие вот рядовые партии и проводят линию партии. Именно они на местах и есть партия.

– А, – поняла Татьяна, – ты имеешь ввиду, что подумает там в Кремле Сталин или в Смольном Жданов, а такие вот домкомы все осуществляют?

– Вульгарно говоря, ты права. Именно это я и хотел сказать.

Татьяна неожиданно громко засмеялась:

– Представь, представь! Страна, управляемая домкомами! Домкомами различного уровня и объема полномочий! Господи, да какой же это ад будет!

60

Миша пришел вечером веселый.

– Ты знаешь, громко сказал он, – бывший студент работает сейчас на зенитной батарее рядом. Прямо через улицу. А мать у него, матушка его живет через дорогу. Вон в том зеленом доме.

– В который снаряд попал?

– Снаряд попал? – переспросил Миша, – да нет. Это в дом рядом снаряд попал. Тот дом синий с разводами, а его матушка живет в доме зеленом с красной дверью парадной.

Татьяна кивнула. Ей весь день нездоровилось. А самое печально, что не шла рифма. Почему-то пропал слог, и она не знала, как к нему вернуться. Надо было переписать для радио три сообщения, и очень просили написать стихи к празднику восьмого марта. Но все как-то не шло. Она доела треть плитки шоколада, но все равно не шло. Сияющий и довольный Миша был совсем не к месту.

– Так вот, – сказал Миша, – подходит ко мне сегодня на улице ракой куль. Из тулупа только нос торчит и говорит: Здравствуйте Михаил Юрьевич. Я ему говорю: Здравствуйте, а он говорит, я учился у вас и курсовую писал по Чернышевскому. Сейчас призвали меня, а потом, как война отгремит хочу обратно к вам. Соскучился по книгам. Я говорю: хорошо это мол, а сам стою и руками хлопаю – сколько идти думаю, а мороз-то уже будь здоров. А он мне и говорит: а вы не волнуйтесь я в маме езжу на машине каждый вечере почти. Сейчас и вас подберу. Вот меня он и подвез. Сказал, что каждый вечер возить может. И он мне шутку сказал, тихо. На ухо.

– Говори, если уж заговорил, – сказала Татьяна.

– Знаешь что такое Христос? Это советская власть плюс электрификация всей страны, – выпалил Миша.

– Плоско.

– Плоско. И глупо.

– Ты меня подозреваешь?

– В чем?

– В том, что я могу и на тебя написать.

– Донос?

Татьяна отвернулась к окну:

– Боже, что с нами стало? Мы уже думаем, что пишем друг на друга. Ты спишь с человеком, а сам следишь, как бы он на тебя донос не написал. А если напишет, то осталось только рыдать.

– Ты действительно считаешь, что такое возможно?

– Донос на любовника или любовницу, – Татьяна вздернула плечами, – если это не было задумано сразу. Подставить человека, чтобы забрать его квартиру или рабочее место занять. А может жену увести.

– А может и жену увести, – повторил.

– Ты представляешь как это мерзко и дико – иметь человека и писать на него.

– А таких много, – неожиданно сказал, – если ты хочешь жить долго и хорошо, то надо давить на высших и топить высших.

Татьяна посмотрела на него. Ее лицо исказилось гримасой недоверия и презрения.

– Так говорят на рынке, – тихо сказал.

– А ты это на рынке слышал? – спросила Татьяна, – специально ходил.

Миша махнул рукой и отошел от окна.

– Ты бы не стояла там. От окна сильно дует, а в городе сама понимаешь, что очень плохо с лекарствами. Будешь болеть и долго.

– Может мне теперь, и жить е хочется.

– Интересное заявление. Ты давно это решила?

Татьяна отошла от окна и плотнее завернулась в шаль.

Миша посмотрел на лампочку прикрытую старым абажуром, который запылился и давал тусклый свет.

Татьяна посмотрела на него и отошла в самый темный угол.

– Ты не ответила, – тихо сказал Миша.

– Много раз решала, – сказала она из угла, – первый раз еще лет в шестнадцать. А потом в тюрьме. Когда детей теряла постоянно об этом думала. Вообще ни о чем думать кроме смерти не могла. Думала, как хорошо взять и перестать страдать. Выключить себя из этой жизни. Не видеть никого ни тех, ни этих.

Миша молчал. Он машинально смахивал пыль на пол. Кучка пыли росла.

– Когда Коля умер, то я месяц его люминал в кармане носила. Хотела себя убить. В любой момент. Выпить все и умереть.

– Но мы тогда уже жили вместе, – недоуменно спросил Миша

Татьяна ничего не ответила. Они молчали. Коля расшвырял носком ботинка пыль.

– Жили. Даже когда мы жили вместе я о самоубийстве думала. Вроде жизнь идет, а вроде ее и нет. Я так думала: одного мужика убила, второго довела до смерти, вот что теперь с третьим будет? У меня и так личная жизнь дырявая как решето. Нет в ней ничего кроме рамок, которые придуманы и определены не мной. Зачем мне такая жизнь?

– Ты мне не верила, – спросил Миша, – не верила?

– Я думала, почему я так живу и для чего мне такая несчастная жизнь. Зачем мне очередной мужик, который хочет меня и не хочет жить со мной.

– Почему е хочу? – спросил Миша.

– А потому, что если бы не блокада, если бы ходили трамваи и автобусы, то ты приезжал бы ко мне на ночь и уезжал бы утром. А я оставалась бы одна, стирала простыни, трусы и лифчики, а ты крутил бы усы, в своем институте слушая мои стихи по радио.

Миша хмыкнул. Татьяна во многом была права, он действительно не чувствовал себя семьянином, но ради не…

– Тебя вполне устраивал несчастный больной Коля. Он тебе не мешал. Ты был бы не против, чтобы я жила и страдала вместе с ним.

– Но ты, же любишь страдать, – тихо сказал Коля.

– Нет! – так неожиданно громко закричала Татьяна, – нет! Вы меня заставили страдать. Я как последняя станция ваших поездов. За первого мужа я угодила в НКВД, за второго сидела в поликлиниках и тряслась во время его припадков! Из-за большевиков я теряла детей и летела в ледяном самолете в окружаемую немцами Москву! Из-за этого мира я сейчас здесь и сейчас! Вот стою с тобой в этой несчастной комнатенке, а комнаты кругом пусты! И можно говорить открыто и громко! Орать можно сколько хочешь! Все жильцы на нашем этаже сдохли! Все!

Она устала и взялась руками за виски.

Миша подошел и встал рядом:

– А что ты чествуешь из-за меня?

– Совсем не то, что думаешь, ты, – ответила Татьяна, – я не думаю о тебе как о мужчине. Вообще.

– То есть? – насупился Миша.

– А вот так, – Татьяна медленно подняла голову, блеклый свет скрывал и бледность ее лица и черноту кругов под глазами, – я вообще не думаю, что мне стоит с тобой жить. Ты даже не помог мне, когда умер Коля. Коля ушел тихо, как и жил. Он смелы был со мной только в первые дни знакомства. Как и ты. Что же вы за мужики такие?

Миша недоуменно смотрел на нее. Ему уже не казалось, что это обычная истерика, к которым он уже привыкал. Но Татьяна отвернулась от него:

– Ты хочешь меня только как бабу! Нужна я тебе только для постели!

– Но согласись для начала и этого не мало, – вкрадчиво сказал Миша.

– Знаешь, что дорогой, – выкрикнула Татьяна, – давай отимей меня скорее! Тебе завтра с утра в институт, а мне на радио! Чего ты все тянешь! Нужно тебе это вот и бери.

Татьяна неуклюже наклонилась, стянула с себя зимние штаны, рейтузы, высоко задрала юбку и оперлась руками о высокую спинку дивана. Голову она положила на руки и тихо сказала:

– Миша ты не сделаешь мне больнее, чем уже было. Не стесняйся. Тебя ведь еще заводит, что мы не расписались, ты все еще думаешь, что мы любовники. И это тебя еще бодрит.

Миша отпрянул назад и врезался в приоткрытую дверь. Татьяна распрямилась и, поддерживая рукой, рейтузы подошла к Мише:

– Вот и ты сломался. Сильные вы пока цветы на столе и коньяк в стакане.

Миша схватил Татьяну за предплечья и повернул к стене, она стала вырываться, но о привычке делала это тихо, старалась не только не стонать, но и громко не греметь дверью. Наконец Миша расстегнул штаны и сильнее вжал женщину в стену. Удерживая ее рукой он, неловко покопавшись, забрал тяжелую юбку и овладел Татьяной.

Потом они долго сидели рядом на полу. Татьяна гладила Мишу по давно не мытой голове и раскладывала его липкие волосы.

– А может это оттого, что нам жрать нечего? Хотя ты справился.

Миша смотрел прямо перед собой:

– Я тебе действительно безразличен?

Татьяна поправила его волосы:

– Я сегодня опять лягу с тобой в кровать. Голая и прижмусь к тебе. Плотно плотно. Ты будешь меня чувствовать. Мо ноги, живот, грудь и плечи. А сели хочешь, то я лягу, а ты прижмешься ко мне? Прижмешься так ко моей спине, попе, положишь руки на грудь. Прикинешься ко мне, обнимешь сильно сильно.

– Я тебе, правда, противен? – тихо спросил он?

– Нет, не противен. Я хотела быть с тобой, когда первый раз увидела. Ты мне нравишься как мужчина. Больше, чем человек.

– То есть?

– Ну как тебе сказать, – Татьяна, сбросила с головы Миши несколько кусочков жирной перхоти, – вот мой первый муж нравился мне как мужчина и как человек. Я вообще считала его самым умным в мире. А когда он меня первый раз обнял, тоя чуть не упала. Вернее упала, но он меня удержал. С ним каждый раз был как первый. Я даже думала, что съем свои губы. На Радио смеялись, когда мои искусанные губы видели. А вот Колю я любила как человека. Он неуклюжий был и робкий. Такой смешной неаккуратный, вроде хочет меня, а куда руки класть не знает. То так их положит, то так, то за грудь возьмет, что за бедра, а между ног меня трогать и вообще боялся. Как будто так капкан. А после всегда лежал как рыба на берегу. Лежит, глаза выпучит и дышит. Дышит тяжело и глубоко. Но он добрый был и несчастный. Я первого мужа могла бы бросить. Н сильный был, а вот Колю не могла бы. Он этого не пережил был. Все простил бы. И тебя и еще других мужчин.

Миша тяжело посмотрел на нее.

– А ты думал, что я о других любовниках не думала? Или ты думаешь, что у меня никого кроме них е было.

– Не думаю, – буркнул Миша и уставился в пол.

– Но ты не думай, я не блядь, – сказала ему на ухо Татьяна, – мне человек нужен, мужчина, а не член его измерить.

– И ты говоришь, что доносы писать на любовников нельзя?

– Нельзя, нельзя, нельзя, – быстро сказала Татьяна, – это пошло. Можно с мужем, а потом в общей бане с техником или на кухне соседом, а спать человеком и писать на его доносы это пошло. Ты себя предаешь. Даже не торгуешь собой, а презираешь себя.

– Таня, – пробурчал Миша, – много таких людей и много такого, чего ты, и представить себе не можешь.

– Как ты не можешь представить меня с другими мужчинами?

Миша опять отвернулся от нее и попытался подняться. Она удержала его на полу.

– Женщина чем может мужчину унизить? Пока мужчина в силе он женщину может подавит, а вот когда он сил не имеет то можно ему и сказать многое. Вот я беру тебя в руки, а ты силы уже не имеешь. Имел бы сейчас свалил бы на пол и заткнул мне рот. А я тебе скажу, что пока жила с Колей так мне скучно становилось, что я представляла как в связь с соседом вступаю. С Юрием Ивановичем. Он мужчина крепкий был. И представляла как мы с ним на кухне и в подъезде, как он меня берет, а я и вырваться не могу. А потом, когда силы кончились терпеть думала, как приеду в деревню в фольклорную экспедицию, а там на речке разденусь совсем догола и бултых в воду. А как на берег выходить там мужчина стоит и руку мне подает. Я выхожу, мокрая, голая, мне и холодно и стыдно. А он обнимает меня, растирает, а потом берет. Так ласково, но сильно. Раз берет, два, три, а потом исчезает.

Миша попытался отдвинуться от нее.

– А твой дружок у тебя так и не встает. Ты не печалься, хорошо, что мы еще живы. А я тебе же говорила, что я баба роковая. Двух мужиков урыла. Ты этого не боишься?

– Они тебя любили, а я тебя не люблю. Ты сама так сказала. Я тебя использую, а потом забуду.

Татьяна засмеялась:

– Не забудешь. Сейчас столько женщин одиноких осталось и таких роскошных, что мои груди никчемны на их фоне. Но ведь меня выбрал. Сам за мной увивался.

Татьяна придвинулась к Мише и тихо сказала на ухо:

– Ты не бойся я дождусь, когда ты меня сможешь насиловать. Ты так и ждешь, чтобы меня наказать за мои слова. Думаешь, наверное, что выбьешь мне из головы других мужиков. А ты не волнуйся когда все закончиться то мужиков —то и не останется. Будут инвалиды и слабосильные, а те мужичонки, что получше и вовсе через губу плевать будут. Им и девицы будут не нужны, а не то, что прокаженные вроде меня. Ты не думай я тебя не брошу. Ты все и останешься у меня. Так и проживем с тобой в одиночестве бывшая роковая баба и бывший герой – любовник. Так и старость будем коротать.

61

Отец Татьяны жил в центе Ленинграда, но виделись они мало. У него была своя жизнь, у нее своя. Этой простой сентенции было достаточно, чтобы отец и дочь не встречались годами. Но сейчас появился удобный повод – привет, привезенный в замерзающий Ленинград из осажденной Москвы.

Он сам открыл дверь. Потом рассмотрел в полумраке лицо дочери:

– Таня. Не ждал. Не ждал. Вот проходи.

Она зашла и закрыла дверь.

Отец сдал не сильно. Плечи осунулись, и ходил он по дому в старом пальто, но в остальном он не сильно поменялся.

– Я не просто так, – с порога сказала Татьяна.

– А что сложно так? – ответил отец.

– Папа, – Татьяна повесила шапку и положила сумку.

– Полушубок не снимай, – сказал ей отец, – сейчас не лето. Вот летом и снимешь. Иди на кухню. Там горит огонь и есть жизнь.

На кухне действительно стояла небольшая печка. На ней грелся чайник.

Татьяна присела на стул:

– Папа, я была в Москве.

– Представь себе, и я был в Москве, – ответил отец.

– Да, папа, – кивнула Татьяна, – ты всегда учил меня избегать лишних слов.

– А, так же не нужных сравнений.

– Да, – согласилась она, – ноя, была в Москве недавно. Летала туда на самолете.

– Вот как? – отец внимательно посмотрел на нее.

– На это у меня были причины.

– Понятно, – отец потер руки, – и до войны просто так было не полететь, а теперь и подавно. Все летают только своим глубоко военным делам.

– Меня отсюда вывезла Зина.

– Зина? – переспросил он.

– Зина, это мамина младшая дочь.

– Да, я уже понял. Дочь от второго брака.

– От второго. Я видела маму.

Отец кивнул:

– Я всегда предлагал тебе переехать в Москву. Там столица. Там больше возможностей для тебя. Ты могла бы стать крупным поэтом. Как сейчас говорят всесоюзного значения.

– А это важно?

Отец развел руками:

– Это иные перспективы для тебя. Ты могла бы достичь большего.

Татьяна улыбнулась:

– Это совсем не важно, папа. Тем более сейчас.

– Нет. Это важно всегда. Никогда и ни в каких условиях нельзя забывать про возможность сделать больше, чем сделал сейчас.

– Ты идеалист.

– Да, – улыбнулся отце, – поэтому я и не смог жить с твоей мамой. Она очень хороший человек, но мы думаем о разных вещах. Меня угнетала ее стремление быть как все. А я никогда не знал, что значит «все».

– Папа, – Татьяна положила руку ему на руки, – мама просила передать тебе, что сейчас ничего уже не важно. И ничто не имеет значения. Это касается ваших отношений.

Отец криво усмехнулся:

– Мама в своем репертуаре. Все что она говорит давно не имеет значения. Мы разные люди и живем в разных городах и даже в разных измерениях. То, что она говорит, не имеет значения, но нам надо помириться с ней. Помириться в голове. Так всегда делают старики.

– Старики?

– Да, Таня, так делают старики перед смертью. Они думают, что так им будет легче умереть. Вернее легче умирать. Их душе будет спокойнее, когда придет смертный час. Но все это наивная мещанская глупость. Умирать никто не хочет, но всем приходиться готовиться к смерти. А старикам приходиться готовиться к смерти всегда.

– Вы собираетесь умирать? – спросила Татьяна.

– Про маму я не знаю. Это ты ее видела. И про нее я сказать не могу. А в моем случае смерть, наверное, ближе.

– Папа?

– Да, Таня, – отец склонил голову, и тень от нее тяжким пятном легла на белую салфетку, расстеленную на столе.

– Плохо?

Отец вздохнул:

– Опять таскали в этот большой дом.

– Зачем? – она понимала, и то, что его заставили дать там подписку от неразглашении и то, что если отца отпустили нет ничего серьезного.

– Все тоже самое, – отец погладил пальцами рисунок салфетки, – вопросы те же. Про нашу фамилию.

Она вздохнула. Им русским по национальности выпало носить такую не народную фамилию, которая становилась очень подозрительной при любых осложнениях международной ситуации. А немецкая фамилия во время войны с немцами и вовсе могла стать приговором. Отца уже третий раз вызывали в НКВД и интересовались только происхождением.

– В первый раз, – отец отвлекся от рассматривания стола, – следователь спрашивал про классовое происхождение. Во второй, разговора, вернее допроса не получилось. Неожиданно по радио стали читать твои стихи. Даже следователю было неудобно на таком фоне говорить о патриотизме. А теперь выдал мне по полной: и кто и откуда и чем занимались предки и где они похоронены, и кто все это может засвидетельствовать.

– Ты сказал, – она пыталась рассмотреть его лицо в тусклом свете двадцативатной лампы.

– Да, – тихо ответил отец, – все сказал, кроме свидетелей. В лучшее время не следовало подставлять людей, а теперь —то и дойти до этого важному учреждения не каждый сможет. А если и дойдет, то обратно не вернется.

– Говорят у них там план, – сказала Татьяна. В стране победившего социализма у всех и везде были планы. В колхозах, на заводах, на радио. Должен был быть план и в таком важном учреждении, как НКВД. Оно просто не могло функционировать без плана.

Отец кивнул:

– Им надо врагов, ловить. Шпионов. А попробуй его поймай шпиона. Настоявший немецкий шпион вооружен, откормлен и законспирирован не хуже товарища Джугашвили в молодости. Даже если и найдешь такого, он сразу не сдастся. Чревато таких находить. Вот они и мету по хвостам. Поднимают все дела, которые не додавили в мирное время. Шерстят бывших и подозрительных. Думаю, что если бы не твои стихи, меня давно бы замели.

– Не надо так, – сказала Татьяна, понимая что отец прав.

– Им сейчас сложно. Трудно, – отец словно не заметил слов Татьяны и, проведя ладонью по рисунку салфетки продолжил, – вроде и враг по фамилии, но дочь очень уж известная в городе. Ее стихи по радио читают. Возможно, что сам товарищ Жданов, ее помнит. Что там товарищ Жданов. Может сам Сталин помнит такую поэтессу Бертольц. А мы ее отца посадили в карцер. А Бертольц будет на праздничном приеме в Смольном и попросит товарища Жданова разобраться. Тогда для следователя фронт и передовая. Вот пляшет этот следователь вокруг меня как кот вокруг горшка с горячей кашей.

Татьяна вздохнула. Отец еще осень говорил, что уже трижды мог уехать в эвакуацию. Но не ехал – все боялся, что его цех приборостроения встанет. Цех работал, хотя две трети рабочих на рабочих местах уже не было. Приборы производились, но советскую власть куда больше волновала фамилия начальника этого цеха. Татьяна представила, как следователь в синей гимнастерке, отыскав в списках ответработников ленинградских заводов фамилию Бертольц шлет и шлет запросы. Собирает, подшивает копии запросов и ответы в коричневую картонную папку. А потом оттопыривает губу и готовит вопросы для отца, надеясь поймать его на противоречиях. Ей опять стало противно. Но возможно это последствия очень плохого блокадного питания подумалось ей. Поэтому опять кружилась голова и тошнило. Отец между тем поставил перед ней чайник и блюдце с печеньем.

– Оно одно, – он наполнил стаканы заваркой, – осталось у меня с октябрьской. Не будем чиниться и съедим пополам.

– Как думаешь, – спросила она, – когда это все кончиться?

– Точнее не рань, чем разобьем фашистов.

– Я не про войну.

– И я не про нее, – отец разлом печенью, проследив не упали ли крошки на блюдце.

– Только бы мир, победа, а там разберемся, – убежденно сказа Татьяна, пододвигая к себе стакан с чаем.

Отец посмотрел на нее. Ее порадовало то, что у отца живые, хотя и запавшие глаза. Эти глаза светили не только мыслью. Но и интересом к жизни. Татьяна знала, что первое, что умирает в человеке это интерес, а потом из глаз утекает жизнь, медленно покидая и тело. Глаза отца жили, настороженно, но жили.

Отец переживет блокаду и войну и проживет еще двенадцать лет. Он еще смачно плюнет, чего никогда не позволял себе ранее, в день смерти великого Сталина. Но сейчас он очень внимательно посмотрел на Татьяну:

– Нет. Когда народ победит фашистов вся эта сволочь просто припишет победу себе. Они выползут из своих бомбоубежищ и опять будут председательствовать на митингах и собраниях. Произойдет это как они поймут, что им ничего не угрожает.

Отец раскусил свою часть печенья и резко пододвинул блюдце с ее половиной:

– Не искушай меня им. Съешь.