Читать книгу "Запрещенная Таня"

86

Татьяна смотрела на стол. За десятилетия он превратился из творческой плахи в карцер отупения и безнадежности. На нем давно уже ничего не происходило. Да и произойти уже не могло.

Как сказал на очередном съезде Союза писателей Шолохов: Вот вы называете меня ведущим писателем, а я не ведущий, а стоящий. Причем уже давно.

Так же и она. Давно стоит. Стоит и смотрит, как выросли Вознесенские, Евтушенко и Рождественские. Как опередили они ее. Как меряются они славою друг с другом. А из ее ровесников есть святой Мандельштам, святой Пастернак, святая Цветаева и небожительница Ахматова. А она, Татьяна Бертольц оказалась как бы в сносках. Мелким таким шрифтом, в биографиях великих людей.

Получается, что жизнь была бурной, но на фоне остальных она прошла между струйками. Хорошо если дождя, а не чего по хуже.

Так и пресловутой личной жизни. Надо же так испохабить все, что придумать фразу «личная жизнь» есть общественная, есть работа, час на работу, час работы, час в магазинных очередях. И есть два часа, каждый вечер, а личную жизнь.

Да, еще же выходные все наши. Гуляй не хочу. Кинотеатры и оперные театры, драматические театры, музеи разные с утвержденной и проверенной программой. В которой ничего лишнего. И ни чего личного.

Хочешь, не хочешь, а все силы положить на общественно полезный труд. Правда, в этом ей удалось советскую власть обмануть. Хоть в этом. И отойти от облика совженщины.

Хотя, если то, что рассказывают о Коллонтай и Армадт, правда, то как раз наоборот. Но тогда ей удалось сохранить революционный задор. Ей и Ахматовой. У других не хватило ни задора, ни темперамента. Не хватило темперамента, чтобы не свариться в мелкой кастрюльке советского быта на коммунальной кухне. И не мудрено весь советский строй был создан мещанами для таких же мешан, происходивших из крестьян. Он и должен был переварить всех и вся в своих кастрюльках на маленьких и тесных кухнях. На кухнях, где нет покоя. В квартирах, где нет уединения. Для жизни, в которой нет радости.

Впрочем, у нее радость была. Папиросу и черный кофе. Если удавалось их достать. Как правило, ей это удавалось.

87

«Странно, – подумала Татьяна, – три мужа и не одного развода».

Двое первых просто исчезли.

Растворились.

От второго остался листик серой бумаги с неизменным Ф. И. О. датой и смытой печатью. По этой бумажки ЗАГС выдал другую бумажку чуть больше и с двумя печатями. Она удостоверяла, что Коля пропал и освободил ее для другой жизни.

Судьба первого оборвалась через два десятилетия после ареста, когда из Генрокуратуры СССР пришла стандартная справка, что Костя умер от инфаркта в августе 1942 года.

Татьяна не поверила ей. Да и никто из родственников репрессированных не верил.

Она старалась не думать о том, что случилось с Костей, был он забит насмерть на допросе, когда из него вытягивали связи очередной антипартийной группы, был заколот пикой уркагана или дошел в первую военную зиму.

Она подумала, что благодарна Мише. Он был домостроевец, но щадил и никогда не насиловал. Если с Костей все это было продолжением супружеской игры, то Коля делал это гадко-эгоистично. Он мстил ей за воспоминания о первом муже, которому не мог соответствовать и которого боялся. Боялся и того, что он вернется и предъявит права на эту роскошную женщину. А она? Она могла бы, и вернуться к нему. Ведь развелась с ним только от отчаяния. От понимания необходимости самосохранения и самоспасения.

Возвращение Кости легко бы разрушило его – Колину семью. Вот он и пытал выместить свой страх на Татьяне. А она слишком ненавидела тогда себя за все за это. И слишком боялась, чтобы сопротивляться.

А по документам оказалось, что Костя даже пережил Колю. А может и жил Костя без нее лучше? И не было у него припадков эпилепсии и бесконечного сумрачного состояния и страха за жену? Может жизнь его оборвалась мгновенно? Хотел поднять бревно, потянулся, вот сердце и встало. Легко и быстро. Но от таких мыслей у Татьяны начинало ломить виски. Она понимала, что правды не узнает никогда, а самоутешение было не про ее жизнь.

А эта жизнь оказалась, как папиросы «Казбек». До войны «Казбек» был крепок и даже душист. В годы войны папиросах стали попадаться стружки и опилки, но это было понятно и простительно. Закончилась война с залпами салютов из «Казбека» попали деревянные затейливые стружки, но аромат не вернулся, со временем пропала и крепость.

Так и из жизни уходила ее суть. То медленно, постепенно, то рывками. Иногда часть ее возвращалась. Но часто нет. И она совсем ушла, когда глядя на лист бумаги, Татьяна поняла, что не может больше написать ни строчки. Ни прозой, ни рифмой. Никак и ничего.

Миша как-то особенно громко хлопнул дверью и сел рядом.

– Тебе не странно, что вокруг тебя всегда некурящие мужчина? – неожиданно поинтересовался Миша. Такие вопросы он вынашивал долго, она знала это. И они требовали не тривиального ответа. Миша готовился долго и его нельзя было разочаровать.

– Считаешь, что они берегут себя. Чтобы умереть от моей желчи? – Татьяна раздумывала, а не размять ли ей гильзу папиросы.

– Берегут, – рассмеялся Миша, – напротив, он дышат твоим дымом. Дышат и умирают от него. Ты обкуриваешь их.

Она ухмыльнулась:

– Представь двое, до тебя, умерли не от дыма. А знаешь от чего?

– От чего, – поинтересовался Миша, – наверное, от любви?

– наверное, – Татьяна закурила, – но это предположение. Такая банальность. Хотя женщине льстит, если мужчина скончается от любви к ней.

– От неразделенной?

– Нет, – Татьяна покачала головой, – неразделенная любовь называется онанизмом. От настоящей любви, от пылания страсти. И совсем прекрасно, если он умирает на ней.

– Как Наполеон на Святой Елене.

Татьяна кивнула и затянулась:

– Как Наполеон на Святой Елене. Хотя не такая она уж и святая, если не ней умер мужчина.

Они рассмеялись.

– Но если продолжать мой пример, – Татьяна посмотрела мужу в глаза, – то двух моих первых мужей убила не я. И не рак от моих папирос. А советская власть. И у меня есть документы об этом.

– Да.

– да, дорогой, но это еще не все.

– А что же еще? – поинтересовался Миша.

– А то, на что ты меня сейчас навел. Что у советской власти была одностороння и неразделенная любовь ко мне, – скривилась Татьяна, – только этим можно объяснить то, что столько десятилетий советская власть дрочила мою жизнь. Из года в год. Каждый день. Каждый час. Во всех возможных направлениях и вопросах. А знаешь, что они подростки.

– Кто? – не понял Миша.

– Как кто, – рассмеялась Татьяна, – наши вожди. Только подростки могут так долго, целеустремленно и исступленно дрочить собственный народ.

88

Солнце ласково пригревало. Танюша, наконец, притащила несколько десяткой исписанных страниц.

– Вот это хорошо, вот это дело, – сказал Сергей Васильевич, взвесив принесенную Танюшей стопку бумаги, – вот теперь, вижу, что совсем не зря с вами беседы веду.

Он поднялся и открыл форточку. Кабинет наполнился свежим воздухом и гулом автомобилей.

– Таков уж выбор, – прокомментировал преподаватель, – или тихо и духота, или воздух и шум. А все нужно, но только в меру.

Танюша согласно кивнула.

– А в античности, – наставительно заметил Сергей Васильевич, – все бредили мерой. Чувством меры. Но никто так не жил. Но все стремились.

Танюша давно понравились эти беседы. Она стала их ценить. Ведь если подумать, что Сергей Васильевич терял с ней не только время, но и деньги, которые он мог получить за репетиторство. Но предпочитал проводить время с дипломниками. И она научилась ценить это.

– Я посмотрю это дома, – сказал Сергей Васильевич, положив листки Танюши в свой портфель, – спокойно и вдумчиво.

Он посмотрел на Танюшу и улыбнулся:

– В перерывах между хоккейными периодами. Сейчас чемпионат мира. В перерывах я выключаю звук и читаю ваши опусы. Иногда очень интересно. И часто вы меня не разочаровываете. Но у вас появились вопросы?

Танюша промолчала.

– Появились, – сказал Сергей Васильевич, – по глазам вижу. Давай те говорите. Быстрее скажете, быстрее отвечу.

– В прошлый раз вы не закончили, – тихо сказала Танюша.

– А, – вспомнил Сергей Васильевич, – вы о нашем автобусе без колес?

Танюша кивнула.

– А чего мы не договорили. Автобус стоит. И он спокойно сгниет. Такова судьба всех автобусов ставших дачными домиками. Советских людей размазывало по стенам безумной советской машины несшейся в никуда. И нее даже сбежать было невозможно. Все было заварено и запаяно. А сейчас беги, куда хочешь. Можешь бежать, а можешь ползти в нужном направлении. Но все равно, будешь бегать вокруг автобуса без колес, изображая движение. И чем больше таких бегающих, тем лучше всем. Это дает всем кто внутри иллюзию движения.

Сергей Васильевич замолчал, потер переносицу. Вздохнул и продолжил:

– Наш светоч Александр Сергеевич когда-то написал, что простроит просвещенный мир на каждой станции трактир.

Танюша хихикнула.

– Вы все еще сильно фрустированы, – заметил Сергей Васильевич, – надо от этого избавляться.

– Я стараюсь, – ответила Танюша, – очень стараюсь.

– Ну и хорошо, – преподаватель посмотрел на свой планшет, – артефакты подросткового поведения надо изживать. Вам это потребуется во взрослой жизни. Продолжим. Так и простроили, да не на каждой санации, а на каждом углу. Голодные перевелись, вот только сытых больше не стало. Шариковых стало меньше, но и профессоров Преображенских больше нет. Нет энергии люмпенов и ума интеллигенции. Эта среда губит все. В наше время Бертольц не стала бы поэтессой. Она бы защищала бездомных животных или Химкинский лес. Или придумала бы какую-нибудь подобную дурь. Но тоже и вверху. Наверное, в Кремле верят, что педерасты могут устроить новую революцию, как верят, что в 1917 Октябрьскую революцию устроили евреи.

– А прочему они такие? – робко спросила Танюша.

– Кто они? – переспросил Сергей Васильевич.

– Они, – еще более робко сказала Таня.

– Ты про тех, кто правит Россией или считает, что правит?

– Да.

– Это такой тип мещанства, – вздохнул Сергей Васильевич, – особый тип пошлости и презрения к окружающим и себе. Достаточно много людей думает, что только они мерило жизни. И если они не могут. То не сможет никто. Такими были императоры поздней Римской империи. Таковы правители всех распродающих государств и расползающихся обществ. Расползающихся как старая гнилая тряпка. Они думают, что если я не ничего не могу, то надо просто дождаться закономерного конца. Это восприятие жизни стариком или безнадежным больным. Который уже все понял. И уже смирился. У нас такой перелом произошел при Брежневе. Тогда весь Союз понял, что все. И надо спокойно дожить. Потом был всплеск, но у нас не хватило сил.

– Понятно, – сказала Танюша.

– А на личном уровне это проявляется тоже просто. Есть такой вариант бюджетной жизни. Жизни класса В. Нелюбимая работа, нелюбимая жена, нелюбимая машина, нелюбимая жизнь. Но все как-то работает и работает терпимо. Жизнь идет терпимо. Всех устраивает и все терпимо. Терпимо.

89

Домработница Серафима Ивановна уже ушла, оставив на плите курицу и тушеный картофель под плотными ватными чехлами. Серафима Ивановна приходила готовить каждый день, а убирала квартиру раз в неделю.

За свою жизнь Татьяна так и не научила ни готовить, ни убирать. Только кофе научилась варить. Правда по трем разным рецептам – испанскому, американскому с вбиванием сырого яйца, чтобы осела гуща и какому-то третьему. Вот и все ее житейские умения.

«Пустая баба. Пошлая пустая баба», – подумала о себе Татьяна, – все и останется от меня сборник юношеских стишков о Ленине, из серии творчество инвалидов, да… И все».

Ей вспомнилась римская поговорка, сказанная про женщин, – «пустая посуда громче звенит». Она не сразу ее поняла. Прошли годы, у других выросли дети и родились внуки. И стало понятно, что там, где у простой бабы хлопоты и слезы, у несостоявшейся пустышки, лишь крики о своем несчастье. Чтобы все слышали. И все жалели.

Вспоминая ближних она почему-то вспомнила добрейшего дворника Фомича, умершего в последнюю блокадную зиму. Странно, наверно, умереть в последнюю блокадную зиму. Когда в город уже протискивались покрашенные белилами составы с фуражным зерном и мерзкой картошкой. Фомич долго был дворником их дома. До этого он был дворником какого-то дома хулиганской Лиговки и любил рассказывать, как его уважали местные блатные. Они даже сочинили про него стишки: «Ходит Фомич с ножом, учит всех топором».

К чему это и почему именно сейчас вспомнился человек, которого она толком и не знала, Татьяна не могла объяснить. Наверное, она хотела оттянуть разговор с Мишей.

С Михаилом.

С Михаилом Петровичем.

Они уже давно не муж и жена. Она давно не интересуется ей – желчной и костлявой старухой, ему хватает заочниц его кафедры. Но он не завел публично-официальной любовницы. Они еще ходят вместе к редким оставшимся друзьям, только в отпуск ездят раздельно. Как и спят. Ему – еще крепкому мужчине, стыдно появляться в санатории с ней. К его услугам еще бойкие, но опытные тридцатилетние дамы истомленные сидением в совучрежддениях и бросающиеся без оглядки в пожар трехнедельного лимитированного отдыха. Там Татьяна давно лишняя. Она и в жизни лишняя. А потому пора потесниться. И в мишиной жизни. Да и вообще…

Миша пришел как обычно – навеселе. Долго в коридоре обмахивал от серо-белого снега пыжиковую шапку. Повесил пальто и снял ботинки. Потом, напевая немудреную песенку, прошел, в ванную – вымыл руки.

– Дорогая, что сегодня на ужин?

– Тушеная курица с картофелем, – показала рукой на плиту Татьяна.

Миша подошел к плите. Снял ватный чехол и поднял крышку кастрюли. По кухне поплыл пряный армат.

– О, золотые ручки Серафимы Ивановны, – сказал он.

– Да, золотые руки Серафимы Ивановны, – грустно подтвердила Татьяна.

– Тебе наложить?

– Да. Наложи.

Миша поставил на стол две тарелки. Нарезал хлеб. Разложил вилки.

Ели молча.

– Ты сегодня какая-то грустная, – вскользь заметил он.

– Ты только заметил? Я такая уже много лет.

– Что-нибудь случилось? – Миша посмотрел на нее.

– Нет.

– Нет? – он пожал плечами, – нет, так нет.

– Нам надо развестись, – резким высоким голосом сказала она.

– Хорошо.

– И это все? Хорошо?

– А чего ты ждала? Объяснений? Криков «не оставляй меня»? Мы с тобой не настолько глупы.

– Не ждала объяснений и истерик, – она посмотрела на Мишу, – но все же.

– А что такого? – пожал плечами Миша, новость о разводе не испортила ему аппетита, хотя Татьяна к еде не притронулась, – мы карьеру уже не делаем. Люди мы не молодые. Можем спокойно пожить. Как говорят «для себя». Никто нас не будет тягать в отел кадров, и уговаривать: «пора, пора, вам уже тридцать, а все холостой. Не подводите наш отличный коллектив». Пойдем, напишем заявления в ЗАГСе. Через две недели совслужащая со шмыгающим носом поставит нам синие штампы в паспорта. И все.

– Так просто, – скривилась Татьяна.

– Да, просто, а чего усложнять? Просто. Банально и пошло.

– Я не о том. Я многое передумала, но мысль об отделе кадров мне в голову не пришла. А ты сразу о нем подумал.

– Вот такой я человек, практического склада, – Миша отодвинул тарелку с куриными костями, – тебе чай налить? Или себе кофе сделаешь?

– Какой кофе на ночь? – она покачала головой, – сейчас уже не могу пить на ночь крепкий кофе. Сердце болит. А бурдой рот поласкать е хочу.

– Тогда чайку? – бодро заключил Миша.

– И ты не хочешь ничего разъяснить? – настойчиво спросила Татьяна.

– А чего разъяснять, – Миша недоуменно посмотрел на нее, – люди мы взрослые, еще нормальные. Из ума не выжили. Детей совместных нет. Имущества совместного нет. Друзей общих нет. Да и родственников не осталось. Никому ничего объяснять не надо.

– А самим себе? – спросила она.

– А самим себе, – Миша глухо хлопнул чайник на плиту, – нам объяснять уже нечего.

Она кивнула. Ей захотелось закурить. Но она не смогла.

90

– У тебя есть, где жить? – спросила Татьяна.

– Есть.

– Я не просто так спрашивая, – Татьяна вспомнила от бытовых мелочах только сейчас, – я член Союза писателей. Кроме этой квартиры у меня и дача от Союза в Переделкино. И даже сохранилась квартира в Москве. А ты лишь завкафедрой филологии, даже не профессор, хотя и доктор наук. Комнату в семейном общежитии тебе дадут, может даже с персональным санузлом, а вот отдельной квартиры приодеться ждать долго.

Она сама поразилась, что неожиданно помнит все это и может так складно размышлять о быте.

Миша покачал головой:

– Есть где мне жить. Только не все вещи сразу заберу. Особенно книги.

– Почему я спрашиваю, – как-то оживилась Татьяна, – мы можем что-нибудь придумать. Ну не мы, а в Союзе писателей могут помочь разменять или обменять мою московскую квартиру на что-нибудь в Ленинграде. Там все равно некому жить после того как умерла Зина.

– Не зачем, – спокойно отказался Миша, – это только затянет развод. Может не на месяцы, а даже на годы. Если ты все решила, то нет необходимости утрясать бытовые мелочи на ходу. Сейчас главное расстаться. Зачем пилить друг другу нервы.

Ее всегда поражала эта мужская целеустремленность и умение схватывать именно суть проблемы. Даже у Коли она была, даже он понимал все и сразу. А у нее не было. Она даже на рынок не могла сама сходить, чтобы ей втридорога не всучили гнилой лук или тощую курицу.

– Тогда может кооператив? – неожиданно бойко предложила она.

– Кооператив? – переспросил он.

– Да, кооператив, – Татьяна, наконец, взяла себя в руки, нашла коробку с «Казбеком» и решила закурить, – кооператив. Сейчас так многие делают. Квартиру в кооперативе можно получить через полгода. Стоит не дорого, – однокомнатная – две тысячи. Деньги у нас есть.

– Нет, – Миша покачал головой, – деньги у тебя есть. Это тебя издают. Тебе стипендию Союз писателей платит. А у меня двести рэ завкафедры. Не надо. Я и так двадцать лет на твоей шее сидел. То твой паек, то деньги, то дача. И квартира эта и хорошее питание и домработница Серафима Ивановна, это же все благодаря тебе. А я только на пальто и пыжиковую шапку наработал. Не надо кооператива.

– Не надо так не надо, – Татьяна закурила, – если тебя это тяготило, мог бы сказать.

– Нет, не тяготило. Когда женщина зарабатывает больше, она более самостоятельна. А значит и более ценна.

– Надо же, – она улыбнулась, – не замечала за тобой такого благородства.

– Благородства? – переспросил он.

– Да. Я думала, что ты к женщинам снисходительно относишься. Не только к своим студенткам, но и ко мне.

– Вот видишь, как многого мы не знаем друг о друге. А ведь двадцать лет прожили вместе.

– Двадцать лет, – согласилась она, – двадцать лет. Считай, что остаток жизни.

– Остаток жизни? – переспросил он.

Она не смогла ответить и отвернулась. Не смогла сказать, что для нее жизнь с ним была постоянной наклонной, на которой она хотела тормозить, хотела держаться. Но не могла.

– Я давно знал, что все закончиться, – Миша обреченно покачал головой, – давно. Но не удумал, что все закончится так просто. Действительно просто. И пошло.

Помолчали.

– Почему та так поступаешь, – тихо спросил Миша.

Она подошла, села рядом и положила ладонь на его руку. Сжала:

– Я хочу умереть одна.

– Умереть? – переспросил он.

Татьяна кивнула:

– Я всю жизнь была одна, а теперь хочу умереть одна.

Внезапно она поняла, что ему больно от этих слов и быстро поправила:

– Ты здесь не причем. Это я баба – дура. Всегда дура. Это я.

Миша кивнул. Он смотрел перед собой в пол, на котором растворялись вечерние тени.

Татьяна машинально поправила съехавший манжет его рубашки:

– Кошки уходят умирать одни. Они растворяются в ночи и все.

– Так просто, – опять покачал головой Миша, – так банально и так просто. Двадцать лет жизни захлопнуть тремя предложениями.

Она отодвинулась от него, а потом и вовсе отсела на диван. Было видно, что Миша медленно приходит в себя. Она знала это его пробуждение от потрясения. Сначала он сидел, смотрел в пол, потом начинал проклинать все кругом, а потом составлял план дальнейшей жизни. Татьяна не сомневалась, что так будет и сейчас.

– А ты помнишь самое счастливое в нашей жизни?

Миша поднял на нее глаза:

– Счастливое?

– Да. Ведь и у нас было что-то хорошее? Хоть большая часть жизни пришлась на какую-то гадость.

Миша пожал плечами. Он покачал головой.

– А я вот что вспомнила, – улыбнулась Татьяна, – помнишь, мы весной сорок второго в баню ходили?

– Весной сорок второго? Сорок второго? – протянул Миша.

– Да, – Татьяна взяла его за руку, – тогда на три дня дали горячую воду. А в бане не было, но женского, ни мужского дня. Все мылись вместе. На входе давали свежий веник, шайку и маленький такой кусочек желто-серого мыла. После голодной зимы все были как скелеты и мужчины и женщины. И когда мы увидели друг друга голышом, то смех стоял на все баню. Я тогда сеялась, так как никогда.

– Помню, – ответил Миша и погладил ее по волосам, – как же это печально, если мы помним из всего только какой-то отдельный вздох.

– Но ведь что-то еще помним.

– Что – то помним.

– Мишка, Мишка, – Татьяна обхватила его голову, – поизносились мы с тобой как старые галоши. Я уже совсем. С любой ноги свалюсь. Да и ты уже не молод.

Он улыбнулся:

– А хочешь сказку на прощание.

– Чтобы не расставаться так?

– Да.

– Давай.

– Шла красная шапочка по лесу и встретила волка. Знаешь, что было дальше? – поинтересовался Миша.

– Знаю.

– Ты не правильно знаешь. Красная шапочка стала по четыре раза в день ходить к бабушке. А потом переехала к серому волку и забыла эту старую калошу.

– Смешно. А ведь ты когда-то была такой красной шапочкой.

– А ты был волком.

– Был.

– Мишка, Мишка, дурачок ты мой, – Татьяна прижалась к его груди, – прости бабу – дуру. Прости.

Он крепко сжал ее плечи. Так он не сжимал их давно:

– Простил. Если бы не прощал, то и жить бы с тобой не смог. Надеюсь, что когда-нибудь тебя пойму.

– А если не поймешь, то не беда.