Читать книгу "Запрещенная Таня"

37

В морозный день, когда выпал первый снег Миша и Татьяна впервые попали под обстрел. Он ждал ее у Дома Радио. Она вышла медленно и не была рада его видеть. Ее ноги опухали, она боялась за ребенка и боялась за себя. Она посмотрела на Мишу и подумала, а как он отнесется к ее ребенку. Он, наверное, ревнивец, упорный такой. Такие могут быть хорошими отцами, хотя мужья, наверное, плохие. Ребенка он не полюбит, но воспитает. Добрую нежную девочку и сильного мальчика.

– Татьяна, – привел ее в сознание голос Миши, – ты опять в себе.

– Да, – тихо сказала она, – я вся в себе. Наверное с того времени, как себя помню.

– Смотри, – он показал на площадь перед Домом Радио, – она была покрыта снегом, – он лег с утра и не растаял. Это не зазимок. Это снег лег. Значит, скоро станет Ладога.

Она ударила варежками. Он засмеялся:

– Я потом опять на службу. В Смольном переполох. Работаем и работаем. Все печатаем и печатаем.

Татьяна еще раз ударила варежками:

– И что печатаете? Что контора пишет?

– О! – скривился Миша, – теперь понятно, что. Это поток документов о том, как мы будем строить ледовую дорогу.

– Ледовую дорогу? – спросила Татьяна.

– Да, – сказал Миша, – у нас нет иного выхода, только построить ледовую дорогу по Ладоге.

– А это сложно?

– Очень, – Миша потер руки, – ты не представляешь, что это значит. Необходимо постоять грунтовые дороги к Ладоге, а для этого перекроить железнодорожную сеть. Ладога не предназначена для перевозок по льду. Потом нужны обогревочные и продуктовые пункты, бригады для маркировки полыней и их заделки, спасательные бригады. Необходимо руководство этой ледовой дорогой. Документации мы печатаем море.

– Сильно устаешь, – спросила Татьяна.

– Болят пальцы, спина и живот, – ответил Миша, он не заметил ее подвоха, – но сейчас стали топить лучше. Можно печатать без пальто.

Метроном неожиданно стал бить сильно.

– Пойдем в бомбоубежище, – резко сказал Миша.

Мимо них пробежало несколько краснофлотцев в коротких черных шинелях.

– Смотри, – показала варежкой Татьяна. В двух десятках метрах от них была позиция зенитной пушки. Небольшое орудие, обложенное мешками с землей, вокруг него крутилось несколько краснофлотцев. Их черные шинели контрастировали с белым снегом, покрывшим мешки и белым инеем деревьев.

– Давай посмотрим, – сказала Татьяна.

– Может, лучше пойдем в убежище, – настойчиво предложил Миша.

– Ты иди, я постою, – ответила она.

Миша насупился и остался стоять. Между тем старший краснофлотец взял трубу дальномера и стал смотреть в морозное небо. Миша тоже поднял голову.

– Думаешь увидеть там что-то, – смешливо спросила Татьяна. Миша не ответил.

Расчет действовал умело и быстро. Пушка поворачивалась вокруг. Старший отвел от лица дальномер и взял телефонную трубку. Он что-то приказал, и пушка замерла в одном секторе. Только ее ствол медленно ходил вверх-вниз. И тут ударило. Сильно и мощно. Не было слышно полета снаряда, а дальше как падение большого тяжелого мешка.

Татьяна оказалась на мостовой лежа на спине. Миша лежал рядом – на животе. Она поняла, что это он свалил ее.

– Снаряд это, – проскрипел зубами Миша, – вот посмотри. Как все весело.

Она повернула голову в сторону пушки. Та все еще стояла.

– Он за тем домом упал, – сказал Миша.

Татьяне было видно, как сжались краснофлотцы, им было не только холодно, но и страшно. Но пушка продолжала нащупывать невидимого врага.

Еще раз ударило таким же гулом. И тоже далеко. Потом еще и еще.

– Наверное, пристрелялись, – сказал Миша.

Татьяна лежала на снегу, припорошенная сверху и ей это нравилось. Это был шаг из обыденности, от скучной работы, от больного мужа, от еще несостоявшегося любовника.

В это время командир зенитки поговорил по телефону и что-то скомандовал. Краснофлотцы дисциплинированно побежали от пушки и пробежали мимо Миши и Татьяны. Один из них крикнул:

– Идите отсюда граждане! Неизвестно сколько он еще садить будет!

Снежок лег ей на платок, и Миша смахнул его.

– Не надо, – сказала она.

– Не надо, – повторил он.

Но больше немцы не стреляли. Метроном постепенно успокоился.

– Ты о чем думаешь? – спросил он.

– О романтике, – ответила она, – вот лежим мы с тобой здесь. В первом снегу. Я так давно не лежала. Лежу вот на холоде. И не хочу вставать.

– Не вставай, – сказал он.

– Не буду, – ответила она, – а знаешь и сил нет. А ты уже попадал под обстрел?

– Так как сейчас – нет.

– Скажи правду, – улыбнулась она и повернула к нему лицо, – так глупо нет. Не угораздило еще тебя попадать под германские снаряды. Только из-за шальной бабы. Которая решила она посмотреть на зенитку. А ты и не ушел.

– Да, – ответил он и смахнул снежинку с ее щеки.

– Не надо, – сказала она и отвернулась.

– Ты больше не куришь? – спросил Миша.

– Нет.

– Почему? Нечего? Я могу достать.

– Ты заботливый.

– Я подумал, что ты меняешь папиросы на продукты или лекарства.

– Для него? – спросила она.

– Да, для Коли.

– И решил помочь?

– Да, – Миша, наконец, приподнялся с мостовой, – если тебе так это важно, то решил помочь. Я не курю, папиросы остаются. Сейчас правда, махорку вместо папирос выдают, но она есть.

Он встал и отряхнулся. Резко нагнулся, взял ее за руки и поднял. Татьяна поразилась и порадовалась этой мужской силе, которую она уже давно не чувствовала.

– Нет, – сказала она, – я курю не потому, что нечего. Я не курю потому, что сейчас нельзя.

– Нельзя? – удивленно спросил он.

– Да, – засмеялась она, – вы мужчины такие сильные и такие глупые. Только глупость может толкнут такого сильного мужика как ты Миша стоять с глупой женщиной под немецкими бомбами.

– Снарядами, – сказал он машинально.

– Да какая разница дурачок, – улыбнулась она.

38

Сестра Зина приехала неожиданно.

– Танюша, – отворилась дверь ее кабинета в Доме Радио и в проеме двери стояла закутанная в армейский полушубок Зина, различимая только по торчащему из воротника большущему носу.

Для Татьяны это было… не то слово «неожиданно». «Неожиданно» можно в мирной жизни. В мирной, с купленным на вокзале срочным билетом. Бегом, без маминых подарков и наставлений дядечки. Сейчас так нельзя. Сейчас «неожиданно» это по военному должно быть внезапно. Врасплох. Как срочный приказ или как умелый враг. Так она и появилась, сестра Зина.

– Танюша, – Зина протиснула в нетопленную комнату, в которой Татьяна сидела в куцем пальто и пуховой шале. Зина тяжко ухнула пере сестрой большим мешком обещавшим сытый вечер и сказала, уткнувшись в щеку сестры:

– Рада, что застала тебя живой. Танька, живой. Вас живыми.

– Мама сказала?

– Конечно, а кто еще.

С носа Зины закапали слезы.

Татьяна не плакала, наверное, не было сил.

Сестра аккуратно, но деловито закрыла дверь, а потом разложила перед Татьяной прихваченный морозом бабушкин пирог из серого теста и порезанную колечка, заранее порезанную еще в Москве колбасу.

– Ты знаешь, – сказала Зина, глядя, как Татьяна медленно пережевывает ставший по – военному серым пирог бабушки, – я записалась в ополчение. Нет – она осторожно подняла руку увидев настороженный взгляд сестры, – я не с ума сошла. Не в то ополчение, которое бегает с винтовками по оврагам и ловит зайцев. В московском ополчении были должности по доставке продовольствия. Что-то вроде экспедитора или коммивояжера. Вот я и пошла. Думала, что все лучше, чем сидеть мешком на месте. А тут мама говорит – Таня там в Ленинграде и надо ее вызволять. Ты такая молодец, что позвонила.

Татьяна кивнула.

Зина подула на руки и осмотрела кабинет, он был холодный и ей не нравился:

– После твоего звонка, я разузнала в нашем ополчении и что и как. Оказалось, что наши патриоты не особенно горят желанием ехать из столицы. Есть несколько командировок в Ленинград, а они ни в какую. Говорят и далеко и муторно, и трястись на этих машинах. Проехал сотню километров, и кишки на ушах висят. Я сама и предложила.

Татьяна осторожно прожевала кусочек колбасы и посмотрела на младшую сестру, которая стала такой взрослой.

– Ты ешь, Таня, – поймала ее взгляд Зина, – нас как-никак да кормили в дороге. А у вас с этим совсем плохо?

– Совсем, – кивнула Татьяна.

– Ну вот. О чем я, – Зина задумалась, – решила я значит, что еду. А тут мама как уперлась. Говорит: не пущу. Там не пойми, что и не пойми где. Давай продукты передадим. А она как-нибудь сама к нам выберется, девка она башковитая все сможет. И в слезы. Совсем ее эта война погубит. Я ей тогда сказала – если не мы то кто? Может, подожжем оказии, пока она там не замерзла. Согласилась тогда мама. Вменяла кое-каких продуктов. Ты не думай у нас не намного все лучше, чем у вас, но что-то есть. В основном о, что везут из деревень или через закрытые столовки идет. Собрала меня и отправилась я.

Зина засмеялась и похлопала себя по полам полушубка. Татьяна давно не слышала смеха.

– Мне это выдали в штабе ополчения, – сообщила Зина, которая все же согрелась в мерзлом кабинете сестры, – говорят вы как командир, вот вам и полагается. Берите, распишитесь и носите. Вы в нем на медведя похожи, но лучше быть живым медведем, чем обмороженным пингвином.

Татьяна улыбнулась. Она тоже согревалась.

– Ехали к вам в Ленинград кружным путем. Хорошо, что наши Тихвин отбили. Там такие пробки были на фронт все: пушки, танки, грузовики, бойцы. А с фронта сама понимаешь: раненые, да битая техника. Ехали долго и этим пришлось грозить, – Зина похлопала по кобуре, – но вот я здесь.

И она рассмеялась звонким смехом, звонче прежнего. Смехом которого уже давно не слышали ни эти стены, ни Татьяна.

– Зинка, – улыбнулась Татьяна, – я беременна.

Сказала и поняла, что это значит.

Зина посмотрела на нее, прижалась к сестре и потрясла ее:

– Таня, да знаю я. Но в такое время. Такое время. Но я рада.

Потом Зина отпрянула и посмотрела на Татьяну:

– Так тебя надо срочно вывозить. Мама говорила, что надо быстро, но никто не знал как это получиться.

– Обратно, меня заберет самолет, – сказала Зина, – и тебя тоже захватим. Так было сразу расписано, тем более у тебя вторая категория по эвакуации. Могли и раньше вывезти. Я здесь все уже сдала, а мой милейший шофер Александр Петрович, он на Ордынке жил, останется здесь в распоряжении Ленинградского фронта. Все это было известно заранее. Он знал, что в один конец едет. Нет смысла гонять наш ЗиС-5 обратно. И так в пути три раза ломались. Обратно машина не дойдет, а здесь еще сгодиться. Сразу как мне оформляли командировку к вам, о сказали – туда машиной обратно самолетом. Но были и те, кто не согласился. Ни туда, ни обратно.

Татьяна покачала головой:

– Раньше Ладога еще не встала. Везли мало. А вторую категорию тогда еще не брали самолетами. Я пробовала выехать. В обкоме была у третьего секретаря. Он мне подписал ордер на выезд, но в транспорте отказал. Не брали тогда еще вторую категорию.

– И хорошо, что не брали, – наклонилась к сестре Зина, – последние кого возили по озеру, ваши ленинградские сироты.

– А что сироты? – спросила Татьяна.

Зина перешла на шепот, а лицо ее стало серьезным, как в день ареста дяди Виктора, – все на дне. Нам на перекладном пункте сказали. Говорят, если тонуть будите, сигайте на лед и ползите от полыньи, хрен с этой машиной и на хлеб плюйте. А те, что береглись за груз, те тоже на дне и сирот ленинградских четыре сотни. Их хотели последними в навигацию спасти. Посадили их на баржу. А баржу немцы разбомбили. Появился пикировщик и одной бомбой на дно.

Почему-то это не испугало Татьяну. Нет, она не видела того, о чем шептались в Доме Радио ни съеденных коше и собак, ни разделанных трупов. Ее миновало это, толи удача, толи близорукость в шесть единиц не раскрывала всех красот осажденного города.

– Ты когда будешь готова? – деловито спросила Зина и распрямилась.

– Документы у меня с собой, – Татьяна открыла ящик стола и показала сестре паспорт и ордер на выезд, – надо сходить к Коле. И в аптеку за люминалом. Карточки получить и отоварить. Тогда поеду.

Зина посмотрела на сестру и отвернулась к окну, заклеенному полосами газет:

– Как знаешь. Но самолет нам дали. Он ни тебя, ни меня ждать не будет. Я оформила два места, но их надо будет занять. Сегодня вечером вылет.

– Вечером? – громко спросила Татьяна.

– А когда еще, – обернулась к сестре Зина, – я приехала вчера. Оформила груз, машину с Александром Петровичем, посмотрела на ваши красоты и сегодня самолет. На нем и летим. А когда еще получиться я не знаю. Может никогда. Забудут меня здесь и все. Как тебя забыли.

– Хорошо, а ты как сейчас?

– Сейчас я еще бумагу подпишу в вашем Смольном и все. Я поэтому и зашла тебя предупредить, чтобы ты подготовилась. Я же знаю. Что ты рассиживаться любишь. Вот и говорю тебе – вечером улетаем. Ты решай все сейчас сама и быстро. Времени у тебя шесть, может семь часов, а потом я заскочу на машине и поедем на аэродром. Надо будет еще выскочить из города. Ты меня поняла?

– Поняла, – тихо ответила Татьяна.

– Вот и хорошо, – Зина взяла со стола огромные варежки, громко и ладно ими хлопнула и выбежала за дверь.

39

Дверь за Зиной закрылась. Татьяна позвонила в отдел кадров и известила об отъезде из Ленинграда согласно ордеру об эвакуации. Второй заместить отдела кадров, два его начальника уже уехали из города, поблагодарил за извещение и повесил трубку.

Выбор был прост – идти, известить Колю или не идти.

Ленинград замерзал. Мучительно и медленно. Кого не убил голод, убили бомбы и снаряды, кого не тронули снаряды, божбы и голод убивало равнодушие. Дивизия бюрократов геройски отстоявших Ташкент и Казань сдавила, прочесала и распяла город трех революций. Немцы не смогли сделать больше, чем большевики.

Трамвай умер зимой сорок первого. Правда, иногда проезжали странные трамваи, но они ездили только там, где были хоть как-то расчищенными пути. Был шанс поймать попутку и доехать до дома. А потом на другой попутке уехать обратно. Но Татьяна не знала, сколько это может занять времени. Дойти до дома у нее хватило бы сил, но хватит ли их, чтобы вернуться обратно. Она этого не знала. Ее присутствие не требовалось: вывезти Колю из города она не могла, поднять ему пайку тоже. Оставалось только сходит с направлением в занесенную снегом аптеку, взять Коле люминал, принести домой и посмотреть в глаза обреченного.

Еще была одна часть миссии – в ее шкафу хранилось две банки консервированного молока, которые можно было, оставит Ане, чтобы она смотрела за Колей. Но эти две банки не как не могли спасти, ни Аню, ни Колю. А ее поход домой мог только убить ее.

Татьяна понимала, что не пойдет за люминалом – можно опоздать на самолет, единственную ниточку к живой жизни, которая соединяла ее и то светлое, обещанное и ей же описанное будущее. Она достала из стола почтовую карточку и написала на ней красивым размашистым подчерком: «Николай, я уехала с оказией в Москву. Не переживай и не волнуйся. Жду встречи. Твоя. Таня».

Она посмотрела на открытку, та была еще цветной – довоенной. Во время войны таких уже не делали. Татьяна посмотрела на открытку и приписала «Целую».

Телефон зазвонил. Татьяна вздрогнула. Этот звонок мог помешать ей уехать. Телефон звонил настойчиво. Татьяна, наконец, сняла трубку и услышала взволнованный голос Зины:

– Таня, хорошо —то как, что ты на месте. Я здесь внизу. Стою и жду тебя. Спускайся давай. Пора ехать.

– Иду, уже иду, – быстро ответила Татьяна.

Она поднялась, взяла документы и вещи и вышла из кабинета.

Внизу на вахне она оставила ключи от кабинета, сказал вахтеру с серо-желтым лицом:

– Ключи от триста сорок седьмого. Сдала Бертольц.

Вахтер кивнул.

Татьяна кинула открытку в ящик для корреспонденции и увидела Зину. Та стояла в своем полушубке и махнула ей рукой. За ней была видна покрашенная в серо-белый цвет эмка.

Татьяна подошла к Зине:

– Я не пошла домой.

– Таня, давай быстрее, – сказала Зина и показала рукой на машину, – мотор стынет. Надо ехать и ехать быстро.

40

Это был не новый Ли -2 и не его американский родной брат ДиСи-3, а старенький Ант-4. Впрочем, ожидать лучшего и не приходилось.

В кабине самолета разместились носилки с тяжелоранеными и десяток эвакуируемых.

Татьяне пришлось прижаться на узкой железной скамеечке. Она сидела, прижимая к пальто мешок с шоколадом и консервированным молоком, которое так было жалко оставить Ане.

Зина сидела напротив, она не любила летать самолетами и ее лицо посерело.

Капитан корабля с вниманием врача осмотрел раненых, прикидывая кто из них долетит, а кто нет. После осмотра капитан махнул воздушному стрелку в сторону двери: «прыгай, вес и так велик». Потом капитал подумал и выбросил вслед за стрелком серо-зеленый мешок с почтой. Капитан гулко ударил дверью, металл ударил о металл, резина изоляции от холода стала как дерево, и по кабине долго перекатывался гул металла, завершившийся скверным лязгом закрывшегося замка.

Самолет долго бежал по снежной полосе. Даже наивной Татьяне было ясно, что виной тому изношенные моторы и плохой бензин. Наконец, правое колесо повисло в воздухе, самолет еще раз ударил левым колесом по полосе и повис в воздухе.

– Хороший самолет, – ворвалось в ухо Татьяны, – на нем еще Ляпидевский людей из лагеря Шмидта вывозил.

Татьяна обернулась, – на нее смотрело осунувшееся, но улыбающееся лицо третьего редактора радио. По имени она его не помнила, но помнила, что отчество у него Вадимович. Сейчас он довольно улыбался. Его эвакуировали по третьей очереди, и он бросил у умирающем городе жену и ребенка. Впрочем, сейчас было не до моральных сентенций. Татьян согласно закивала, хорошо, что гул моторов накрыл кабину.

После взлета оживились раненые, некоторые из них поднимали головы. Татьяне показалось, что и стоны их стали громче. Раненые иногда напоминали ей серых гусей, так же поднимались и дрожали их головы, так же бессмысленны были стоны и вскрики. Впрочем, радость от остававшегося за спиной голодного и холодного города наполнила Татьяну и, прижав к груди полудрагоценный мешок, он задремала.

– Наверное, прошли полосу ПВО, – закричал ей третий редактор на ухо.

Татьяна очнулась. Зина, сидевшая напротив ее спала. А редактор улыбался, глядя на Татьяну:

– Я узнавал, это самое опасное – пройти полосу ПВО. Иногда и наши бьют по своим. А немцы именно на границе караулят наши самолеты. Транспортные.

Татьяна кивнула. Хорошо, что самолет трясло и редактору было неудобно. Его валило то влево, то вправо. Но он покопался в своем мешке и вынул железный термос, правда, открыть его он не смог. Потом он еще посмотрел в мешок и с сожалением закрыло его.

Татьяна рассмотрела, что под его пальто виден костюм и серо-белые манжеты сорочки.

– Вас жена собирала? – спросила она.

– Да, да, жена, – громко сказал редактор, и Татьяна увидела его кривые передние зубы, – жена и мама собирали. А ничего не положили. Думаю, что и чай уже застыл. Холодно здесь.

В словах его не было озабоченности и волнения. Это упокоило и Татьяну. Она снова провалилась в теплый сон.

Нега пропала, когда самолет ударился о полосу и с заносом стал медленно останавливаться. Он чертил полосу взбивая мелкую снежную пыль, которая покрыла его окна.

Командир с усилием открыл дверь и в кабину ворвался свежий воздух показавшийся теплым.

– Сначала раненых, – громко крикнул командир и хлопнул себя рукавицами по бедрам, -пассажиры подождете немного. Сейчас выгрузим раненых и пойдете.

Санитары быстро установили трап, по, которому стали спускать носилки. Неожиданно, санитар высунулся из двери и позвал врача. Врач – невысокая женщина с темным лицом медленно поднялась по трапу. Она осмотрела раненого, на которого указал санитар, и сказала командиру:

– Этого заберут потом. Он умер.

Татьяна рассмотрела лицо командира, оно исказилось гримасой разочарования, ей показалось, что он чуть не сплюнул от досады. Еще бы – вытащить труп из Ленинграда. Взлететь с ним с разбитой площадки, красться от мессеров как можно дальше от «дороги жизни», четыре часа полета вздрагивать при каждом чихе списанных в мирной жизни моторов. И привезти мертвеца. Труп из Ленинграда, еще более бестолково было только повезти его обратно в город Ленина. Командир удрученно махнул рукой и соскочил из кабины самолета вслед за врачом.

– Вы где устроились? – прокричал в ухо Татьяны Вадимович, который еще не пришел в себя от гула моторов. Она посмотрела на него: осунувшееся лицо утомленное перелетом было счастливо. Вадимович был рад и явно спешил жить. Она вспомнила это тщедушного человека, приходившего на праздники в Дом Радио в неизменной коричной пиджачной паре. Говорили, что он живет в коммуналке с родителями, женой и ребенком. Привязан и любит их. Но сейчас их отсутствие его совсем не удручало.

– У сестры, – тихо ответила Татьяна, – мы с ней летели вместе.

– А, – закивал Вадимович. Впереди его ждала спокойная и сытая работа на Соврадио дежурным ночным редактором. Он решил жить и ленинградская семья уже виделась им как нечто ушедшее в прошлое.