Читать книгу "Запрещенная Таня"

46

Дом Радио был не только, как обычно, скучен, но и пуст. На вахте сидел нахохлившийся как снегирь милиционер в шинели. Он с завистью посмотрел на полушубок Татьяны и выписал пропуск. Лестницы были давно не убраны, на них накопился мусор, обрывки бумаг. Краска на стенах вздулась от мороза. И на двух этажах здания она не увидела никого.

Татьяна поднялась в кабинет директора – надо было подписать бумаги о пайке и укреплении к столовой.

В кабинете директора сидел Натан Яковлевич. Он увидел ее и не поверил:

– Таня?

И подбежал в ней. Шатаясь и подпрыгивая.

– Да. Натан Яковлевич. Это я Татьяна Бертольц, приехала в Ленинград.

Он посмотрел на нее. И поверил.

– А я вот один, – сказал он как-то сдавленно, – как наши ответработники выехали, то меня перевели на казарменное положение. Все время здесь. Людей мало. Да, что мало их нет совсем. Скоро только метроном будет в эфире.

– А где все?

– Как где? – переспросил Натан Яковлевич, – кто на фронте, но большинство на предприятиях – настроение поднимают. Как могут, так и поднимают. А кто-то не вернулся из дома. Если так будет и дальше, то только один метроном и услышим по радио.

– Не будет, – убежденно ответила Татьяна, – будем делать нормальный эфир.

Натан Яковлевич взял ее руки и сказал то, чем жил:

– А моя Фанечка умерла. И дочки. Меня как на казарменное положение перевели, так я им ничего не мог передавать, и приводить их сюда было нельзя. У меня особенное положение.

Потом он посмотрел на нее и смутился:

– У вас, я вижу тоже все не очень хорошо.

Татьяна сжала его холодные и дорожащие руки:

– Хуже уже не будет. Не будет, надо только выжить. И победить.

Он как-то обреченно закивал.

– Не спрашиваете, для кого теперь жить, – она еще сильнее сжала руки Натана Яковлевича, – не задавайте таких простых вопросов. Надо просто жить. Вы меня понимаете?

– Таня, – ответил он, – но мои дочки?

– Натан Яковлевич, – дернула она его за руки, – а мои дети?

Он захотел вывернуться, но Татьяна крепко держала его за руки, а сил у этого слабого человека было совсем мало.

– Натан Яковлевич. Мой кабинет свободен?

– Конечно, – быстро ответил Натан Яковлевич, – там пол-этажа свободно.

– Я его займу. Могу работать постоянно. Сейчас нет смысла ходить домой. Да и дома как такового нет. Здесь мой дом.

– Конечно, конечно, – согласился Натан Яковлевич, – я живу здесь. Но я как ответственный работник. Хотя какой из меня аппаратчик? Но бомбоубежище у нас хорошее. Теплое, есть вода, и работать можно. И там можно и здесь можно.

– Хорошо.

– А вы, с какой целью ввернулись Танечка, – все же спросил Натан Яковлевич. Спросил то, чего не должен был спрашивать, это понимал и он и она. Но все, же спросил.

– Я буду писать стихи, – четко ответила Татьяна.

– Но вы ведь и так писали, – Натан Яковлевич посмотрел ей в лицо.

– Да, но никогда не писала стихов. Раньше не писала. Поденщину, халтуру, поделки. Такие были. А сейчас чувствую, что они нужны. Стихи нужны. И они будут. Если хотите это мой ответ фронту.

– Ответ фронту, – повторил Натан Яковлевич, выводил и опустил руки.

– Я в Москве поняла, Натан Яковлевич, что литература имеет смысл только тогда когда дает человеку крылья.

Он посмотрел ей в глаза, старый и безнадежно одинокий занимающий и чужой кабинет, и чужое место в жизни.

– Вы идите, – голос его сорвался, – я все подпишу и передам в отдел кадров сам.

– Спасибо, Натан Яковлевич.

– Наверное, это все, что я могу для вас сделать.

Он отвернулся и пошел к столу.

– А знаете, Натан Яковлевич, – сказала ему в спину Татьяна, – каждый решает сам. Ноя могу для вас сделать больше. И рада этому.

Он не обернулся, а только обреченно махнул рукой.

47

В кабинете Татьяна потрогала батареи. Они были совсем холодные и пустые. Хоть не взорвались и то хорошо. Она села на холодный стул. Потрогала ледяную чернильницу. Чернила высохли, они испарились от холода. Потом она достала из стола две открытки и написала их карандашом. Одну Коле, а другую Мише. Спустилась вниз и опустила их в ящик. Живые откликнуться.

Через шесть дней позвонил Миша. Его голос был радостным, но недовольным:

– Ты где пропадала?

– В Москву ездила.

– В Москву? – переспросил Миша.

– Да, а что?

– Командировка?

– Называй это так.

– Тогда почему вернулась? Не понимаешь, что здесь происходит?

– Понимаю потому и вернулась, что понимаю.

– Дура, ты Танька, – грубо сказал Миша.

Татьяна засмеялась:

– Ты и представить не можешь насколько ты не прав.

Она кашлянула.

– А ты еще к тому же и умудрилась заболеть, – укоризненно сказал Мига.

– Нет, – ответила Татьяна, – надеюсь, что нет. Это от дыма.

– Ты опять куришь?

– Опять курю. Куда без этого.

– Понятно, – потянул он, – понятно.

– А вот если понятно, то не говори глупостей. И не занимай линию. Не буду.

– Краткость это сам понимаешь, что, – хихикнула она.

– Ты не хочешь меня видеть?

– И видеть хочу и слышать хочу. Но сейчас я без перерыва пишу.

– Что пишешь?

– Представь стихи.

– Для радио? – деловито спросил Миша.

– Нет, – ответила Татьяна, – для себя, для тебя. Для Коли, для людей, для Ленинграда.

– Хорошо, – неожиданно громко сказал он, – хоть кто-то напишет то, что он думает. А то мне до тебя не добраться. Вот у меня работы много. А город весь в сугробах. Живем как челюскинцы на льдине. Каждый на своей. Добежал до магазина, получил по карточкам и домой. Или на работу. Кому везет те с работы не вылазят.

– И хорошо. Я тогда тоже работать. Буду. Я в Доме Радио. Ты меня здесь всегда найдешь.

– Ты вот, что, – сказал он быстро, – с нашей обстановкой ты мало знакома. Ты не ходи много по улицам. Сейчас практически не бомбят. Наверное, самолеты куда-то еще перебросили, но обстреливают сильно. Не так как осенью, когда ты помнишь?

– Помню? – ответила она, – интересно, а как те матросики с пушкой?

– Да хорошо, что им сделается, – сказал Миша, – вижу их часто. Им вместо шинелей полушубки выдали. Хорошо им там. Сидят в убежище. Самолеты редко летают.

– И то хорошо, что хоть кто-то в этой кутерьме устроился.

Положив трубку она села за стол и посмотрела на стопку листков. Они были разного размера, одни исписаны химическим карандашом, другим ручкой, третьи простым карандашом. Все это писалось в разное время и в разной обстановке. Но писалось быстро, резко и споро. Теперь их надо было объединить во что-то одно. Но мыслей о том, как это все назвать у нее не было. Она посмотрела в заклеенное окно, за которым серело небо над бело-серым городом. И название родилось само: «Январские стихи», нет лучше «Январский цикл».

Это хорошо, но ее запал иссякал. Это из Москвы ленинградцы виделись героями. Жителями города Ленина, которые штыками остановили германские танки. А здесь отдирали обои со стен и жадно слизывали хлебный клейстер. И она уже поняла, что это совсем не геройство.

48

– Ну что там у вас, – нетерпеливо спросил Сергей Васильевич, – тяните, все. Тяните чего-то.

Танюша пожала плечами:

– вы сами сказали мне думать.

– Вот именно. А это самый тяжелый и дорогой процесс в метаболизме человека. Работа головой наиболее тяжела. Но и времени у вас не мало.

Танюша кивнула головой.

– Где вы сейчас? – неожиданно резко спросил Сергей Васильевич, – где?

– Сейчас я изучаю блокаду.

– А читаете, о людях, питавшихся в основном столярным клеем?

– Почему вы так? – опешила Танюша, – зачем?

– Потому, что, – охотно пояснил преподаватель, – все кто начинает изучать блокаду упираются в этот столярный клей, штабеля трупов под окнами, голод и людоедство. Упираются и ни о чем больше не могут думать. Для них блокада это только это. И всегда это. А что именно они не могут объяснить.

– Но ведь все это правда.

– Правда, – качнул породистой головой Сергей Васильевич, – но эту правду надо переварить. Ее надо осознать и двинуться дальше. Только тогда это правда, а не забор на дороге. А у большинства блокада превращается в оправдание или самооправдание личной никчемности. Это такая социальная инвалидность. Как только вы это поймете вы сможете пойти дальше.

– Вы так считаете, – тихо спросила Танюша.

– Конечно, – ответил преподаватель, – посттравматический синдром необходимо пережить. И жить дальше. Иначе спасение не имело бы смысла. Нельзя всю жизнь прожить в страхе. Как бы этого многим не хотелось.

– Но там было действительно страшно.

– Конечно. А чего вы ждали. Но надо понимать и то, что многие ужасы вообще не описаны. Смерть всегда ужасна, но мы не имеем ее описаний, так как с того света никто не вернулся. Вы думаете, что каждый день, каждый час, каждую минуту в Москве умирает мало людей? Беременных женщин, маленьких детей, красивых девушек и мужчин в самом расцвете жизни? Множество уверяю вас. Но этого никто не видит. А в Ленинграде это видели. И видели потому, что не справлялись коммунальные службы. Все эти люди бы умерли все равно. Мы все умрем. Но обыватель в кое-то время увидел чужую смерть, которая лично его не касалась. И понял, что он смертен. Задумался и завис.

– Наверное, вы правы, – согласилась Танюша, – я не думала о блокаде в подобном ракурсе.

– А никто не думает, – хмуро сказал Сергей Васильевич, – большинство упирается в детали и ничего кроме деталей не видит. Как будто все наше осознание войн и революций необходимо свести к торжественному молчанию в минуты памяти и не менее торжественному мычанию на памятных собраний. Хотя нет ничего пошлее и глупее этих собраний. Это как поминки в чопорной семьей, думающей о постоянном карьерном росте и понявшей чем этот карьерный рост заканчивается.

– Я примерно понимаю ваш подход, – сказала Танюша, – мне надо шире смотреть на мир?

– Нет, нет, не смотреть, а думать. Сейчас я хочу, чтобы вы выбрались из рутины воспоминаний о блокаде и поехали дальше. Поверьте мне, для Бертольц блокада была, куда меньшим злом, чем тюрьма для Домбровского или Солженицына, а тем более для Мандельштама. Да, что перечислять, надеюсь, историю литературы вы целиком еще не забыли.

– Нет.

– Вот и хорошо. Бертольц блокада подтолкнула. В творчестве. А значит, она не была такой уж чудовищной для нее. А для поэта любое событие это потрясение. У поэтов нервы как гитарные струны. А у поэтесс, наверное, как струны скрипки. Тонкие, с легким и немного шершавым звуком. Поэтому разделайтесь вы с этой блокадой.

– Я постараюсь.

49

Сначала кончились строфы, а потом иссякли строчки. Когда слова пришлось складывать, как кирпичики Татьяна поняла, что импульс закончился. И можно начать жить. На попутной машине она доехала до своего дома. Натан Яковлевич всучил ей карманный фонарь, сказав, что это сейчас самое главное для хождения по квартирам.

Дверь дома еле открывалась. Она громко и противно скрипела о наросший снизу лед.

Лестница была, конечно, не убрана, а в проеме застыл водопад нечистот. А ведь, осенью договорились, что ни кто не будет выливать все это на лестницу. Но тогда была другая жизнь.

Коля умер еще зимой. Она узнала об этом из бумажки, которой была опечатана дверь. На узком сером листке была цифра 17, 12,1941 и плохо вдавленная печать домкома.

Татьяна не сразу решилась вскрыть дверь. Она походила по дому пока не встретила живую старушку. Старушка выглядела как благообразный суслик, она бодро пообшила Татьяне, что их дом пережил за зиму четырех домкомов. Тот что главный сейчас наверное вернется со смены на заводе поздно вечером, а может, вернется завтра, а может.. и старушка развела руки. Впрочем, спохватилась она новый домком из парткомиссии, у него хороший паек и его возят домой на машине, поэтому должен жить.

Старушка смотрела на Татьяну:

– А вы в армии?

– А почему вы так решили? По полушубку?

– И по полушубку и выглядите хорошо.

– Нет, – покачала головой Татьяна, – я не в армии. Все так же на радио.

А на радио, – ответила старушка.

– А не скажите, – Татьяна запнулась, – как это случилось.

– Нет, конечно, – ответила старушка, – его нашли мертвого. Он несколько дней не выходил. Решил взломать дверь. Сами понимаете – холодно и запаха трупного нет. Сломали, значит, дверь. А он лежит на постели в одеяле с головой. Но весь ледяной. Он один из первых у нас умер. Мы и не знали, что тогда делать. Гробов ведь нет. А труповозка на углу останавливалась.

– Ясно, – тихо сказала Татьяна.

– Домком, тот первый. Он умер потом. Сказал, что не может он так лежать. Но у нас-то сил нет никаких. Одно осталось – уговорить тех с машины – труповозки. Там мужчины сильные, но все только за еду делают. Открыл тогда домком ваш буфет, а там сушки есть, хлеба немного. И даже банка сгущенки. Он как посмотрел то белый стал. Но сел за стол и все описал. Акт составил. Этот акт мы подписали. Очень он порядочный мужчина был, Яков Васильевич, оттого, наверное, и помер. Так значит, все это мужу вашему было уже не нужно, то взял он, то есть Яков Васильевич сушки ваши и пошел на угол к машине. Как она приехала, он договорился с мужчинами и привел их сюда. Они посмотрели на сгущенку и на мужа вашего и согласились. Но мы все хорошо сделали. Культурно. Завернули его в одеяло. Это сейчас скрюченных и грязных возят. А мы тогда еще его хорошо собрали. Взяли они его и вынесли к машине. А Яков Васильевич с ними шел. А как положили мужа вашего в машину, то он им отдал банку сгущенки. Так и уехала машина. А где его закопали, я вам не могу сказать.

Татьяна кивнула. Она, которая приехала спасть город не смогла спасти собственного мужа. Даже если бы она осталась с ним тогда, то это ничего бы не изменило. Она бы работа, а он умер бы дома. Если она сидела с ним, то и умерла бы рядом с ним.

– А вы навсегда или посмотреть? – неожиданно спросила старушка.

– Навсегда, – ответила Татьяна.

Старушка кивнула.

– А я вам забыла сказать-то, – рассеянно произнесла старушка, – тот кусочек, что еще оставался.

– Кусочек чего? – не поняла Татьяна.

– Хлеба, – пояснила старушка, – я же вам говорю в буфете мы нашли сушки, банку сгущенки и кусочек хлеба. Так вот, сгущенка и сушки ушли на похороны вашего мужа. А хлеб Яков Васильевич осмотрел, признал годным. Было в нем веса граммов двести. И по акту разделил между всеми жильцами —участниками похорон. Вроде как поминки. Но мы понимали, что хлеб все равно испорться.

– Хорошо, – ответила Татьяна.

– Надеюсь, вы не против всего этого?

– Нет, конечно.

Татьяна достала ключи от своей комнаты. Она посмотрела старушку:

– Чтобы дверь открыть надо акт составлять?

– Наверное, нет, – ответила та, – вы ведь не выписывались?

– Не выписывалась.

– А значит здесь прописаны. Это ваша комната. А опечатали дверь, чтобы все было по закону, чтобы сохранить ее до вас.

– А как же новый домком?

– А есть ему дело до нас? – старушка как-то крякнула, – он партийный и домком он по должности. Вы ведь сами у себя ничего не украдете? А он даже и не заметит. Не Яков Васильевич он.

– Хорошо, – сказала Татьяна, – тогда я открою дверь.

– Открывайте, – согласилась старушка, – я могу присутствовать как свидетель.

Татьяна оторвала бумагу и открыла замок. Замок застыл и с трудом поддался.

Комната была стылая и мертвая. Постель неубранная и смятая. Колю вынесли в их одеяле. Том самом большом и шерстяном.

Татьяна прошла в комнату. Окно было заклеено и не дуло. На столе лежала бумага с опись и подписями жильцов.

– Это копия, – пояснила старушка, – а подлинник Яков Васильевич поместил в домовую книгу. Все у него было по науке и все на учете.

Татьяна кивнула. Она постаралась представить, что думал Коля в последние дни. Брошенный ею в этой комнате. Попыталась и не смогла. Он был болен, но не был наивным. И смерть свою если не представлял, то предчувствовал.

Она посмотрела в буфет и увидела банку с кофе. Открыла ее, на треть она была заполнена зернами черного кофе. Из банки шел настоянный запах кофе. Коле нельзя было кофе, а умирающие с голода соседи не тронули его. Рядом с банкой лежала упаковка люминала. Значит, не эпилепсия была причиной смерти Коли. Она не смогла спасти, но и не убила.

– Это таблетки от головы, – Татьяна показала люминал старушке, – я их заберу?

– Да, конечно, сейчас все таблетки важные.

Татьяна положила люминал в карман полушубка.

Дверь закрылась на удивление легко. Так она перевернула очередную страницу ее жизни.

– Вам бы, у домкома справку получить, – сказала старушка.

– Какую справку? – не поняла Татьяна.

– О смерти. Яков Васильевич вписал, но не успел заверить в ЗАГСе. Вот и надо бы, чтобы вы получили справку по всей форме.

– Спасибо, – ответила Татьяна и сжала в кармане люминал, – я сейчас не буду ждать. Мне на работу пора.

– Конечно, конечно, – быстро согласилась старушка, – но в следующий раз вы домкома дождитесь для справки.

– Хорошо, дождусь. До свидания.

– Всего вам хорошего, голубушка, – ответила бабушка, – рада, что живы вы. Сейчас и этого для нас много.

50

Татьяна вышла на улицу и тщательно закрыла дверь подъезда – тепло надо беречь. Она ждала этого, понимала еще в Москве, что Коля мертв. Но все равно ей показалось, что ее лишили чего-то очень важного. А может и всего. Она опустила руки в карманы полушубка. В одном пачка «Казбека» в другом упаковка люминала. Люминала достаточно, чтобы отравиться насмерть. Съесть его с кофе, заснуть и уже не проснуться. Это свойственно утонченным натурам, вроде американских кинозвезд. Хорошие таблетки хороший конец хорошей и яркой жизни. Она усмехнулась, – вот она яркая жить. Темный город, засыпанный снегом, в которым ее самоубийства даже никто не заметит. В таких условиях самоубийство даже не глупость, а пошлость.

Самым странным было то, что человек, которого она уже не считала своим мужем, которым тяготилась, оказался, тем не менее, родным. Не таким любимым как Костя и не таким желанным как Миша. Но, тем не менее, родным. Хотя он был мостом в ту часть ее жизни, куда она никогда не хотела вернуться. Но значит и в памяти было что-то довлеющее и тянувшее назад.

«Ты дура Танька», – неожиданно подумала она, – стоишь на морозе и стынешь. Думаешь черте о чем, а тебе еще в центр идти. А ты стоить, и ностальгируешь по умершей жизни, так ты скоро и о следователе с любовью вспомнить начнешь. Ведь тоже твоя жизнь и тоже твоя память. Память, но давай теперь живых к живым, а мертвых к мертвым».

Татьяна вышла из двора. Уже смеркалось. Она увидела то чего хотела и боялась. Белый город и серое небо над ним. Белое размазанное по серому. Те самые цвета смерти, так давно вошедшие в ее жизнь и роднившие ее со страшным блокадным Ленинградом.

На улице были люди. Не то, чтобы их было много, с довоенными временем было не сравнить, но были. Вот две закутанных женщины протащили саночки с ведром воды из невской проруби. Их обогнала очень худая даже в шубе девочка – подросток с ввалившимися глазами. Потом она так же обогнала медленно идущего, ползущего старичка, отдышка которого создала облачко перед его лицом.

По улице медленно шли санки и повозки, которые везли унылые лошаденки. Лошадки были так слабы, что ездовые шли рядом, погоняя лошадок и гортанно покрикивая.

По своим важным, но не нужным делам прокатил красноармеец на велосипеде. Смельчак – зимой на велосипеде.

На углу стоит милиционер, как в лучшие времени. Он стоял и смотрел на идущих людей и едущие машины. Его лицо было обрамлено ушами зимней шапки, завязанными под подбородком, а весь рот в инее. Власть и порядок есть на улицах. Советска власть нас не оставит.

Но порядок столичного города был нарушен. На проезжей части темнели комья лошадиного навоза. У парадных были видны подтеки мочи и куски кала. В одном месте Татьяна видела занесенные легким снежком бревно тело.

Татьяна шла по городу легко. Она долго не выходила из Дома радио, а из окна мало что можно увидеть. И теперь прогулка была в радость. Но с ее быстрым шагом стирались все иллюзии. Тот мир о котором она писала был только в ее голове. Только умом можно было обречь себя на добровольные страдания ради силы духа и победы. Никто из этих идущих, ползущих и едущих людей этого делать не собирался. А вот она бы смогла. А почему не знала сама.

Мимо Татьяны медленно проползали машины. Они разгребали снег, углубляя колею. Некоторые из них уже шли с включенной единственной фарой закрытой светомаскировкой.

Над всем этим ухал метроном, звук которого шел из репродукторов. Уныние и тягость под гул метронома, который она уже давно ненавидела за неизбежную простоту.

Ее поражало то, что фасады домов были чистые. По книжкам она помнила, что средневековье отходы выливались на улицу, прямо на головы прохожим. Но скоро она поняла, что всему виной светомаскировка. Из-за затемнения было невозможно открывать окна. Поэтому все отходы выливались в лестничные пролеты.

Она шла легко, но перед последним поворотом к Дому Радио остановилась. Ей показалось, что она оказалась зажатой между комнатой мужа-мертвеца и пустым мерзлым место бессмысленной работы. Ни там, ни там не было, ни смысла, ни жизни.

Она опустила руку в огромный карман полушубка и нащупала упаковку люминала. И покачала головой.

Неделю назад «Январский цикл» передали в печать. Выйдет и отдельной книжкой и в газетах и на радио прочитают. Натан Яковлевич сказал, что написать такое сейчас, это как вырастить орхидею. Она отдала долг городу и не напишет больше стихов. Об этом стихов она писать не будет. Только прозу.