Читать книгу "Запрещенная Таня"

32

Город заносило снегом. Трамваи ходили, но редко и часто без остановок. Добежал, вскочил на заднюю платформу и поехал. Тяжела зимняя одежда давила истощенных людей. Часто Татьяну подвозили с работы. Она ждала этого часами, кто поедет в сторону ее дома и подхватит. Или даже сделает крюк и завезет. Как все стало печально и уныло она поняла, когда подсчитала, что Миша не приходил уже недели три, а на последней неделе он звонил —то всего два раза. Что-то бормотал и торопливо отключался. Жизнь замирала.

Она пришла рано, уже смеркалось, но было рано и Коля встревожился:

– Что —то случилось, на работе?

– Да, нет, – Татьяна медленно села на стул у самой двери и посмотрела на Колю, – ничего не случилось. Скоро прочитают сводку я ее выправила. А потом быстро подвернулась машина. Довезли.

– Но это, же хорошо, – сказал муж из-под одеяла.

– Хорошо, – она достала из сумки три куска хлеба, – вот смотри взяла в столовой. Хлеборез сам дал, как положено по графику. Наверное, сегодня пришли машины.

– Наверное, – согласился Коля и кивнул на стол, – Анина Даша занесла хлеб по карточкам. Она недолго сегодня стояла. Сказала, что быстро отпускали. Людей нет.

– Людей нет, – сумрачно повторила Татьяна.

– Ты сегодня уставшая, – настороженно спросил Коля, – может ты заболела?

– Нет. Надеюсь, что нет, – тихо сказала Татьяна, – мне сейчас болеть совсем нельзя.

– Да сейчас никому болеть нельзя, – согласился коля.

Они помолчали.

– Может радио включить? Там может метроном бьет? – поинтересовался Коля.

– А это еще зачем, – спросила она и медленно размотала с шеи платок, – оно мне на работе надоело. Иногда даже сниться.

– Мне тоже, – ответил Коля.

Коля выключал радио, когда она уходила. Его не пугал метроном, в бомбоубежище он все равно не ходил – боялся припадка по дороге. Упасть в холоде, и остаться на улице, было верной смертью. А вот, попадет ли какой-нибудь Ганс в их дом, это было незначительной вероятностью.

– Дураки мы с тобой, – тихо, но убедительно сказала Татьяна.

– Потому, что не уехали?

– И поэтому тоже, но главное мы живем в осажденном городе. Обстрелы бомбежки. Есть нечего. А мы живем половой жизнью.

– А что такого? – спросил Коля, – мы муж и жена. Да нам и не много радостей осталось. Тем более, что у меня эпилепсия, а ты не можешь детей иметь.

– Получается, что могу, – Татьяна расстегнула воротник пальто и шерстяной кофты.

– Да?

– У меня задержка уже месяц. Постоянно болит голова, и отекают ноги. Все как всегда.

– Тогда тебе надо думать, как выехать отсюда, – тихо и жалобно сказал Коля. Наверное, он понимал, что без нее ему будет намного хуже, но выехать из умирающего города был единственный шанс для ребенка.

– Наверное, так, – согласилась Татьяна, – но не знаю как подать заявку на эвакуацию.

– Сейчас многим оформляют.

– А ты откуда знаешь, если сидишь дома?

– Аня говорит, что с их завода многим подписывают заявки на эвакуацию. Правда, вывозят не всех нет транспорта.

– Оформляют, но не вывозят, – криво усмехнулась Татьяна, – узнаю нашу советскую власть. Так по – нашему. Если нет возможности, о нет, но положено и сделаем.

Коля вздохнул.

– Теперь я рада, что у нас закончился кофе. Сейчас я бы не удержалась. Сварила и выпила.

– Тебе надо ехать, – четко сказал Коля из – под своего одеяла, – с твоим здоровьем ты рискуешь и собой и ребенком. Все очень плохо и будет только хуже.

– А ты наконец —то понял.

– Я не дурак, хоть и эпилептик. Понятно, что наши войска не прорвут блокаду. Во всяком случае, быстро. Немцы совсем не такие глупые, как нам показывали. Иначе они бы не доскакали до города от границы за два месяца. А наши совсем не такие уж и орлы как показала война. Тебе надо выбираться из города.

– Как? – посмотрела на него Татьяна.

– Не знаю, но надо это делать и как можно быстрее. В конце концов, ты важный работник.

– Брось, – Татьяна с тоской посмотрела на буфет, в котором еще было немного сахара и сгущенного молока, – это никого не смутило, когда меня закатали в органы. И с Мандельштамом не смутило и с Цветаевой. А я поэт республиканского, даже городского значения. Сейчас ценят ответработников. Проверенных боями большевиков, которые могут, не дрогнув умереть за партию. Но сначала всех за эту партию положат. В Смольном на нас плевать.

– Это описание ситуации, – неожиданно деловито сказал Коля, – но это не решение вопроса. Тебе надо ехать и чем быстрее, тем лучше. Время сейчас важно.

– Ты тоже говоришь описательно, – Татьяна подошла к буфету и открыла его дверцы, – чаю хочешь?

– Пей, – Коля укутался еще сильнее, – позвони маме.

– Так просто? – хмыкнула Татьяна. Она взяла кусочек рафинада и положила в рот.

– А ничего другого нам не придумать. Скажи ей правду.

– По телефону? – Татьяна обернулась к мужу, – вот тогда я действительно быстро отсюда отравлюсь.

– Ты же ведешь свой дневник.

– Веду, но никогда его не опубликую и никому не покажу. Это даже не для истории, а для самой себя. Если его почитают, то никто не посмотрит на все мои заслуги. Реальные и мнимые. Шлепнут без некролога. Думай, что говоришь дорогой.

– А ты можешь, что —то еще предложить? – поинтересовался Коля, – у нас с тобой нет ничего, чтобы выбраться, а твоя мама хоть какой-то выход. Все-таки Москва решает все.

– Москва решает, – протянула Татьяна, – знаешь тихо сказала она, – они с отцом уже давно не живут вместе. Так, что какое-то алиби будет. Это если застукают. А если не прямыми словами, а намеками. Мама знает, что было со мной. Я ей все рассказала. Не говорить прямо, а немного покрутить. Пусть догадается сама.

– Вот именно, – поддержал ее Коля, – пусть догадается сама. И звони с телефона начальника. Их меньше слушают. Во всяком случае, их не слушают глупые телефонистки, а контрразведчики не начнут копать под тебя с твоей мамой.

– Какой ты, однако, конспиратор, – тебе подпольной борьбой заниматься.

– Я книжек много про революцию прочитал. Больше читать было нечего. А там все так. Двойная жизнь, поступки с двойным смыслом.

– Поступки с двойным смыслом, – медленно повторила Татьяна.

33

Следующим днем она подняла трубку своего рабочего телефона. Подняла, подержала на весу эту тяжелую эбонитовую трубку и положила. Наверное, надо позвонить. И она опять подняла трубку. В ее кабинете стоял внутренний телефон, и в трубке не было слышно гудков.

Татьяна прокрутила на диске 002. это был номер заместителя директора политической работе.

Спустя секунду, в трубке раздалось сдавленное:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Натан Яковлевич, это Бертольц.

– Здравствуйте Татьяна ээээ Васильевна.

– Мне необходимо позвонить в Москву.

– Хорошо. А в чем дело?

– Понимаете, Натан Яковлевич, сейчас все звонки лимитируют. Позвонить в Москву по личному делу вообще не возможно.

– Хорошо это понимаю, – отозвалась трубка.

– А мне необходимо позвонить маме.

Телефон замолчал, и Татьяна поняла, что же сейчас говорит про себя ее собеседник.

– Понимаете, – быстро сказала Татьяна, – она там, в Москве, а мы с отцом живем здесь. И у него и у нее больное сердце, мне надо успокоить ее, что все нормально. А телеграммам она уже не верит.

– Хорошо, Татьяна Васильева, – ответил спустя паузу собеседник, – хорошо. Вы можете позвонить от меня. Я надеюсь, что ваша мама сейчас дома?

– Нет, Натан Яковлевич, – ответила Татьяна, – она сейчас на работе. Я хочу позвонить ей на рабочий телефон.

– Хорошо. Поднимайтесь ко мне. И звоните, пока не начался обстрел или налет.

Татьяна быстро преодолела три этажа и вошла в большой кабинет, обшитый дубовой фанерой.

Натан Яковлевич, – грузный мужчина небольшого роста с мешками под глазами и лысиной прикрытой со всех сторон волосами, кивнул ей на телефон.

Она быстро подняла трубку. Неожиданно Натан Яковлевич нажал на рычаг:

– Совсем забыл Татьяна Васильевна, там знают мой голос. А звонить надо по межгороду.

Он взял трубку из ее руки и сказал:

– Соедините с Москвой.

Спустя насколько секунд, Натан Яковлевич посмотрел на Татьяну и произнес:

– Говорите номер.

– Двести сорок семь ноль ноль два.

Натан Яковлевич кивнул и повторил телефонистке:

– Двести сорок семь ноль ноль два.

После этого он передал трубку Татьяне. В трубке сначала раздался сдавленный голос телефонистки:

– Соединяю.

Потом наступило шипение, пошли губки, рывок и в трубке прозвучало:

– Четвертый отдел.

– Мама, – тихо сказала Татьяна.

– Таня? Таня? Ты где?

– Мама я в Ленинграде.

– В Ленинграде? Но как сейчас можно дозвониться в Москву?

– Мама я звоню с телефона своего начальника.

– С телефона начальника понятно, – быстро сказала мама, – как у вас дела?

– С папой все в порядке. Работает. Снабжение у них хорошее.

– Поняла, – ответила мама.

– У нас тоже снабжение хорошее, – сказала Татьяна, – но здоровье мое не очень хорошее.

– Что такое, – растерянно произнесла мама.

– Тоже самое, что было, когда я ездила в последний раз в Переделкино. Вернее то, что было в начале отдыха.

– Ты беременна, – спросила мама.

– Да, – ответила Татьяна, – но нам нельзя больше говорить. Разговоры лимитированы.

– Хорошо, хорошо, я все поняла, – ответила мама, – тебе надо ближе к семье. Ты главное не волнуйся. Не переживай мы попробуем тебе послать продукты с оказией это получиться.

– До свидания мама, – сказала Татьяна.

– Береги себя дочка.

Татьяна повесила трубку. Ее руки вспотели и дрожали.

Натан Яковлевич посмотрел на нее и улыбнулся:

– могли бы и мне сказать. А то у вас какие-то ритуалы, как в средневековье.

– Что? – не поняла Татьяна.

– Поздравляю вас, – опять улыбнулся Натан Яковлевич, – вы со здоровьем не балуйтесь сейчас. Видите, какое время. И не курите. А то все радио знает, что вы как паровоз курите.

– Я бросила, – отвлеченно ответила Татьяна.

– Ну и хорошо, – Натан Яковлевич углубился в бумаги на столе.

34

– Как поживает наш ребенок? – поинтересовался на очередной консультации Сергей Васильевич.

– Ребенок? – не сразу поняла Танюша.

– Да. Вы ведь решили завести с Бертольц ребенка.

Танюша удивленно посмотрела на преподавателя.

– Уже забыли, – укоризненно покачал головой Сергей Васильевич, – ну хорошо. Не вы решили. Я решил, чтобы вы сделали ребенка с Бертольц. Вы тогда согласились, а потом вот взяли и забыли. Так нельзя любимую женщину не забывают. Особенно в таком интересном положении.

– Да, не забывают, – машинально согласилась Танюша.

– Вот и прекрасно, что хоть это вы понимаете, – Сергей Васильевич посмотрел в окно, наверное, ему было еще боле скучно, чем Танюше.

– Я работаю. Я как вы мне сказали, думаю, над тем как тогда жили.

– Думаете? – вернулся в беседу Сергей Васильевич, – хорошо, что хоть думаете. И куда завела вас жажда познания?

В словах преподавателя был очевидный сарказм, что было нормально для филфака. Хотя его преподаватели жалели студенток. Как смачно выразился один из преподавателей на прошлогоднем праздновании дня факультета: «Конечно, все они дуры! Но ведь они не для этого!» поэтому такие слова Сергея Васильевича показали крайнюю степень его раздражения. Конечно, вместо того, чтобы жить, он не только вынужден высиживать положенное время в университете, но и учить этих дур. Которые, конечно не для этого, но которые могут хотя бы запоминать его указания. Или хоть какие-нибудь из них.

Дверь неожиданно распахнулась. В кабинет вошел человек практически копия Сергея Васильевича, только чуть выше и шире в плечах, его ясные голубые глаза выдавали полное сходство с отцом.

– Извините, девушка, я на секунду украду немного вашего драгоценного времени.

Танюша улыбнулась, она была бы рада, если бы он забрал его все. Но она отметила как помягчело лицо Сергея Васильевича и как внимательно смотрел он на сына.

– Папан, – сказал сын, – дело такое твою машину продали. Сейчас звонили из салона. Дальше как договаривались. Ты берешь мою «Каптиву» и катаешься, а я беру новую с учетом стоимости твоей.

– Ну конечно, – ответил Сергей Васильевич, – сколько можно говорить. Все, так как обговорили.

– Да нет, – ответил его сын, -я просо предупредить, что теперь началась активная фаза смены автотранспорта в нашей семье.

– Хорошо, что продали, я уже думал, что так и развалиться она там, – сказал Сергей Васильевич.

– Продали, гора с плеч. Ну, я побежал. Надо и машину брать и успеть сегодня в ГАИ.

– Успехов.

– Хорошо, – сын Сергея Васильевича положил перед отцом брелок с ключами, – держи и владей. Машину я на тебя уже переоформил. Побежал.

Дверь за сыном закрылась. Танюша подумала, что ее позор будет длиться и дальше.

Но преподаватель уже не был настроен серьезно.

– Милая, Таня. Нам с вами надо сделать вот, что. В первую очередь не мешать друг другу. Вам надо защитить диплом, а мне надо, чтобы ваш диплом не был пустой болтовней. Понимаете?

– Да, – тихо сказала Танюша.

– Ну вот. Я не должен краснеть на защите слушая ваш лепет. Как это было сегодня. Вы должны произвести впечатление, если не глубиной мысли, но хотя бы необычным подходом. Охватите взглядом эпоху. Поймите, как там было бы вам. И как вы жили бы тогда. И смогли бы вы с Бертольц быть подругами. Это, в крайнем случае. Представьте, что вы живете с ней, погрузитесь в ту, советскую жизнь.

Танюша обреченно кивнула.

– Я понимаю, что сейчас это сложно, – продолжил Сергей Васильевич, – сейчас это очень трудно. Сейчас, когда мы ходим в итальянских штанах и ездим на американских машинах это очень и очень трудно. Но поймите, у нас с вами нет иного выхода. Ваша цель слиться со временем, пропитаться эпохой.

Танюша опять кивнула.

– Ну вот, – преподаватель бросил взгляд в окно, потом на брелок, – я все же жду от вас большего. Я надеюсь, что вы сможете сотворить свой диплом. Ну, или хотя бы родить пару нетривиальных мыслей. И не забывайте про нашего ребеночка. Я понимаю, что требую от вас невозможного. Но можно, же напрячься хоть раз за пять лет.

– Я читаю как она, они тогда жили, – тихо сказала Танюша.

– И это хорошо, – настойчиво сказал преподаватель, – но этого мало. Только читать всегда мало. Это начало осознания реальности. Теперь вам надо начать думать. Почему они действовали так, а не иначе. Чем это было вызвано и к чему привело. Это очень сложно, наверное, и невозможно. Но простите меня, что только в предельных ситуациях проявляется качество человека. Его лучшие качества.

35

– Уважаемая Татьяна Васильева, – третий секретарь обкома посмотрел на Бертольц сквозь опушенные очки, – вы требуете от меня невозможного.

– Почему?

– Понимаете, я вот вижу ваш ордер на эвакуацию. Вижу, что вы отсидели ко мне большую очередь. Но поймите и вы меня. Транспорт мне взять не откуда. Транспорт нам дают военные и специальный комитет эвакуации.

– Дайте мне пропуск в этот комитет, – настойчиво сказала Татьяна.

– Товарищ, Бертольц, – устало сказал секретарь, – ваш ордер на эвакуацию подтверждаю. Вот моя виза на нем. Вы можете выехать хоть сейчас. Хоть на самолете, хоть автомашиной. Но я вам не могу дать направлении, ни на самолет, ни на машину. Все расписано. Если вы сможете сделать это самостоятельно, то нет никаких препятствий к вашему выезду. Вам нужен паспорт и этот вот ордер. Вас вывезут. Но транспорта нет.

– Тогда дайте мне пропуск в комитет по эвакуации, – настойчиво повторила Татьяна.

Третий секретарь покрутил головой:

– Это не имеет смысла. Комитет по эвакуации возглавляет товарищ Косыгин. Он из Москвы. Он не знает про вас. Да если бы и знал, то ничем не смог бы помочь. У нас огромный список лиц подлежащих эвакуации. Но нам надо вывозить и оборудование заводов, и пороха и материалы и детали боевых машин. Транспорт не только для людей. Вот вам телефон, звоните по нему, и как только будет возможность, вам будет предоставлен транспорт.

Он протянул ей листок с цифрами, Татьяна его взяла, понимая, что бесполезно с ним спорить.

– И зовите, пожалуйста, следующего, – чиновник поправил очки и вздохнул.

В коридоре сидело и стояло множество людей. Это были все те, кто имел право на эвакуацию, но для нее не было возможности. Для многих эта возможность не наступит никогда.

– Все, – Татьяна закрыла за собой дверь и посмотрела на Колю сидящего под одеялом, – это все.

– Что все? – спросил Коля и облизал искусанные во время припадка губы.

– Мы не выехать.

– Почему ты так решила?

– Нет возможности. Мне сейчас объясняли в обкоме как все это трудно и невозможно. Они вывозят материалы, станки, порох, но не людей. Вернее на людей отдают то, что остается. Вот дали телефон и предложили звонить по нему. Но думаю, по нему я никогда не дозвонюсь.

– Ясно, – Коля пошевелился под одеялом. Последнее реям он сдавал все сильнее и сильнее. Припадки были все чаще и все дольше. Он уже не выходил даже в общую кухню. Лицо Коли опухло, по нему постоянно бегали тики. Люминал не помогал, хотя он его исправно глотал. Позавчера у Коли стала трястись левая рука.

– Ты звонила маме, – тихо поинтересовался Коля.

– Да, – ответила Татьяна и положила шапку на вешалку, сняла варежки и =бросила сушиться, – с телефона Натана Яковлевича. Из его кабинета.

– И что сказала?

– Сказала, что у нас с папой все хорошо. И что беременна. Мама все поняла.

– Вот видишь, еще ест шанс.

– Какой шанс, – покачала головой Татьяна, – что она сможет организовать продовольственный караван в Ленинград, прорвет блокаду или организует для меня специальный самолет?

– Из Москвы виднее.

– Я еле пришла. Весь день на ногах.

– Там есть твоя сгущенка, – сказал Коля.

– Я знаю, но не хочу есть. В висках шумит. А еще обломился зуб. Мне нужны витамины и белки. И их сейчас нигде не взять.

36

Морозов ждали и боялись.

Миша, который настойчиво добрался к ней на работу тихо сказал:

– Как морозы ударят, то швах.

– Ты думаешь?

– Все так думают. Самолетов нет. Все что приходит в город, все идет по Ладоге. Если она станет замерзать, то по календарю на это ухолит три – четыре недели. Сначала будут лед ломать. Но на Ладоге нет ледоколов. И никогда не было. Поэтому, недели две, а то и три город будет без снабжения.

– Ледокол можно перевести на Ладогу по каналам, – сказала Татьяна.

– Нельзя, – покачал головой Миша, – нет близко ледоколов. Да и смысла особенного нет. Ладога не предназначена для транспортировке зимой. Причалы не готовы.

– Значит, – Татьяна посмотрела ему в глаза, – значит за те две или три недели умрет много людей.

Миша пожал плечами под своим пальто. Оно было хорошим с большим меховым воротником.

– А откуда ты все это знаешь, – резко спросила Татьяна, чтобы уйти от реальности.

– Ты еще спроси е шпион ли я? – хмыкнул Миша, – просто сейчас в области филологии небольшое затишье. Большое затишье. Вообще нет ничего. Молодые люди в окопах. Девушки на работах. А меня припрягли писать документацию в Смольном.

– О, поздравляю, – сказала Татьяна.

– с чем? – Миша тоскливо покрутил головой, – я там вместо машинистки. Позвонили на кафедру и сказали те, кто печатает даже одним пальцем на печатной машинке марш в большой дом. Разместили нас на первом этаже, это где Ильич человека с ружьем встретил. Сидим рядами и печатаем кучу инструкций. Сейчас их много надо. Наверное, всей этой бумаги хватило бы, чтобы квартал отопить.

– И где они ее берут?

– Так, склады ее полны. Еще довоенной. Запасли.

– И паек, наверное, хороший?

– Прикрепили к столовой по третьей категории. Это что-то выше дворника. Но дают кашу какой-то суп. Похож он на баланду.

– Так ты откуда знаешь? – резко спросила Татьяна.

– Читал в книгах, как революционеров в тюрьмах кормили.

– А тебе не кажется, – спросила Татьяна, – что большевики после победы всю страну перевели на так полюбившуюся им баланду.

– Может хватит? – Миша посмотрел по сторонам.

– Хватит, – согласилась она, – очень вы щепетильные. Лееб под городом стоит. Вернее в городе. Немцы на трамвае в город могут въехать, а ты все слов боишься.

– Таня, – прошипел Миша.

– Да и ты не Бонапарт, – зло ответила она ему, – нашел чего бояться. Подумаешь, кончат чуть раньше, чем всех.

Миша потер руками лицо.

– Я на твоем месте подумала бы стоит ли моя жопа, чтобы так рисковать. Чувства точно этого не стоят.

– Не считай меня поддонком, – ответил Миша.

– А я и не считаю. Если бы считала, то не пошла бы с тобой и метра. Ты просто слаб.

– А кто сильный был? Костя или Коля.

– Коля и есть, – ответила Татьяна, – а Костя был смелый и сильный.

– Вот от него ничего и не осталось, – проскрипел зубами Миша.

– От нас всех ничего е останется. Хотя это интересная дилемма, как жить. Стоя на коленях или умереть стоя. Я вот тоже не знаю. Знаю, что живу на коленях. Но меня в большом доме ломали. И, наверное, сломали. Я себя после выписки оттуда и человеком не считала. А вот кто тебя искалечил?

Миша махнул рукой:

– Давай сменим тему.

– Давай, – согласилась Татьяна.

– Вчера в дом рядом с моим попала бомба.

– Ты о том, что мне пора бы ходить в бомбоубежище.

– Лучше вообще туда переехать с концами. Тебе там будет лучше.

– C концами?

– С вещами, – поправил Миша.

– А Коля?

– А я, а ты? А миллионы тех, кто будет голодать все эти недели пока Ладога не покроется льдом?

– А что тогда будет?

– В Смольном надеяться, что тогда можно будет организовать дорогу по льду Ладоги. По ней машины будут ездить. Туда – сюда. Ввозить продовольствие и топливо.