Читать книгу "Запрещенная Таня"

91

– Ты знаешь, это так странно, – сказала Танюша, – вот все скоро закончиться, а мне ее будет не хватать.

– Кого? – машинально переспросила Маша, рассматривая очередную витрину.

– Ее.

– Кого ее? – Маша обернулась к подруге.

– Ее. Татьяну Бертольц.

– Господи, – простонала Маша, – ну как же ты заморочилась. Вот так скажи девушке про ребенка, и она уже зависает навсегда. Хороший этот психолог твой Сергей Васильевич.

– Да, – улыбнулась Танюша, – женщин он понимает хорошо. Жен у него было не мало.

– А то, – хмыкнула Маша, – не просто так он на вашем филфаке работает. Цветник.

– И это тоже, – ответила Танюша, – но странно так. Мне кажется, что когда я допишу диплом, то она умрет.

– Даже так?

– Да, – Танюша задумалась, – а потом думаю, что наоборот. Она останется, а я нет.

– То есть? – не поняла Маша.

– А так. Говорят. Что мертвые поэты живут в наших воспоминаниях, а если подумать то наоборот. Они свое прожили, и мы их вспоминаем. А они нас нет и не вспомнят. И диплом мой никто, кроме меня, читать не будет. Даже Сергей Васильевич. Полистает он его, рецензию и отзыв набросает. И все. Она останется жить. А я прикоснусь ко всему этому, потом забуду. И все.

– Печально ты как – то размышляешь.

– Но так и есть, – вся ее жизнь, репрессии, блокада они меня не заметят и е запомнят. Ты подумай, что о нас с тобой можно написать.

– Ну, что —то же можно, – робко ответила Маша.

– И что? Настаивала Танюша.

– Ну, – Маша пожала плечами, – родили и жили.

– И все. На это ни то, что диплома двух абзацев много моя дорогая.

– Ну и что? – нашлась, наконец, Маша, – не всем моя дорогая дано что-то менять. Или след оставить в жизни. Ты с этой своей наукой совсем в максимализм скатилась. То жизнь тебе разонравилась, то вечности теперь захотелось. А ты как все нормальные люди живи здесь и сейчас и все будет хорошо.

– Так и сделаю, – ответила Танюша.

– У тебя-то в жизни все в порядке?

– Да, – Танюша поправила волосы, – летом свадьбу отметим. Считай, что вы с Викой приглашены.

– Ой! – Маша обняла Танюшу, – ждали —то сколько! Вот как замуж выйдешь, так и одумаешься. Сразу про свою Бертольц, Бергольц эту забудешь и заживешь спокойно.

– Я тебе сказать хочу, – засмеялась Танюша, – решила, что свидетельницы у меня не будет.

– Не будет, – вздохнула Маша.

– Нет, не будет, не смогла между вами с Викой выбрать. Поэтому решила, что или вы обе или никто.

– Ну и хорошо, – согласилась Маша, – а потом?

– Что потом?

– Дальше —то что?

– После первой брачной ночи? – засмеялась Танюша.

– Поддела! – толкнула подругу Маша, – я про жизнь.

– Возьмем квартиру как я тебе говорила. Съездим в Египет.

– В Египет? – удивленно спросила Маша.

– Да в Египет, – ответила Танюша, – не Сейшелы, не Суринам и не Гондурас. Павлику все равно, а мне тоже. Не в этом дело. А, потом начну работать и забуду свою Бертольц, как ты говоришь.

– А мне почему-то кажется, – покачала головой Маша, – что ты ее уже не забудешь.

– А не забуду, то тоже хорошо.

92

– Посмотрел, посмотрел, – хлопнул исписанной пачкой лисов Сергей Васильевич, – неплохо. Совсем не плохо. Но можно лучше. Вы можете лучше. С анализом стихов все понятно. Он прост и верен. И это хорошо. Эпоха у вас описана хорошо. Но есть одна заморочка.

– Какая? – спросила Танюша.

– Историческую главу сейчас надо утвердить у одного из преподавателей истфака. Такая дурка сейчас вышла. Пришло постановление из министерства, что преподаватели филфака не могут утверждать исторические главы. Но вы не волнуйтесь. Мы переговорили уже с историческим факультетом. Гуманитарии всегда договорятся. Поэтому, главу вам подпишут на нашем факультете.

– Спасибо, – ответила Танюша.

– А, не за что, – махнул рукой Сергей Васильевич, – вопрос о другом. В вашей работе необходимо немного шика. Необходим бриллиантик. Такой, чтобы комиссия запомнила. Чтобы не прошла ваша работа в череде иных. Хороших, но серых. Однотипных. Вас должны запомнить. Запомнить для будущего.

– Понятно. А какой. Какой бриллиантик? – спросила Танюша.

– В техническом аспекте проведите сравнение между Бертольц, и скажем, Ахматовой. Посмотрите. Ведь, интересно получается. Одна в блокадном городе. На передовой. Другая в Ташкенте прожила всю войну. Одна всегда «против». Другая «то» за, то «против». А результат?

– Какой? – переспросила Танюша.

– Как какой? Забвение и одиночество. Но если у Бертольц это судьба, то Ахматова сама растратила и свою семью, и любовь единственного сына.

– А какой вывод? – спросил Сергей Васильевич.

– Бегство не спасает? – посмотрела на него Танюша.

– Бегство не спасает, – кивнул Сергей Васильевич, – никогда. И никого. Но есть и ной аспект. Гражданское мужество тоже е панацея от забвения. Можно героически жить и тоскливо умереть. Забавный пример. Не находите?

– Печальный, – ответила Танюша.

– Пожалуй, – согласился Сергей Васильевич, – забавный не то слово. Но примечательный точно. Ведь и похождения у них были яркие и стихи сильные. Но одна осталась как царица ленинградского авангарда, а другая растаяла как Блокадная Мадонна. Хотя Бертольц сделала больше для своего города.

– Насколько мы сейчас можем судить, – тихо, но убежденно ответила Танюша.

Сергей Васильевич внимательно посмотрел на нее:

– Думаете это лишнее?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Но вы все, же подумайте над этим сравнением. А включите это в текст или нет – решим потом. Но сравнение необходимо – одна эпоха, один город.

– И обе женщины, – добавила Танюша.

– Да, – поклонился Сергей Васильевич, – гендерный принцип. Как без него.

93

Татьяна верила Ленину. Не любила и не приклонялась, но верила. Верила до начала пятидесятых.

Сталина она и не любила и не боялась. Он был черной-черной тучей, и только громы заявлений центральных газет доходили до Татьяны.

Кто был Сталин? Был он тиран или спаситель? Народ ему такой попался или? Или Сталин и его партия – карателей сделали бы это с любым народом?

Татьяна не была коммунисткой. Нет, была беспартийно коммунисткой. Она никогда не верила партии. Не верила с первых комсомольских собраний, на которых поднимались наивные вопросы уборки помещений школы и зачитывались передовицы «Правды». Правда комсомольские вожаки не забывали оставить дольше всех самых красивых девушек, чтобы спокойно их щупать после того как все разойдутся. Многие из таких девиц потом получали комсомольские путевки на великие стройки страны – ехать рожать как можно дальше от Ленинграда.

Ее беспартийный коммунизм был и навсегда остался стихийным. Не смотря на десятилетия жизни с большевиками-коммунистами во главе несчастной страдающей страны она верила, что все человечество идет к бесклассовому обществу. Такому обществу, которое будет лишено сословных и имущественных преград. Эта ее наивная вера с каждым годом становилась все более идеалистической. Сначала она поняла тупость институтских комсомольских вожаков, потом районных функционеров-коммунистов, областных и республиканских чиновничков.

В семнадцать лет ей хотелось писать стихи. Но не о Ленине. Когда Костя сжимал ее плечи, мял ее бедра, ей хотело петь, кричат о любви. Ночами она приподнималась и смотрела, как он спит. Проводила пальцем по его, лбу, носу, подбородку, а он только бурчал во сне.

Тогда ей хотелось вскакивать и писать, писать, писать о чувствах. Тех чувствах, которые охватываю каждую юную девушку нашедшую свою любовь.

Но газеты не печатали о любви людей друг к друг. Они печатали о любви к Родине, Сталину, заводам, партии и колхозам. А она выбрала самое безобидное – любовь к Ленину. Татьяна представляла Ленина, таким дедушкой – Сычем, из второго подъезда по Литейному. Тогда слова ложились правильно. А газеты и редакции охотно брали стиху юной комсомолки о дедушке Ленины – Сыче.

Потом уже в пятидесятых она прочитала, что писали американские поэтессы о любви. И поняла, что могла бы так и сама. Но такое можно было писать только в семнадцать, когда каждая ночь была откровением. В сорок такие стихи уже не родятся. Они унылы и скучны как лирика о дедушке – Сыче.

Потом она нашла выход и стала доверять свои мысли дневнику. В нем она писала, что думала. Писала, хотя пережила два обыска и арест. Она понимала, что попади ее дневник, куда следуют и завтра от не мокрого места не останется. В этом дневнике вся 58 статья, может только покушение на Кирова не пришьют. А так вышка. Но она писала. Не боялась, никогда не боялась и писала. Думала, что потребуется после войны. Но именно после войны поняла, что он никому не нужен.

А что до вашего соцреализма, так ебись он конем. А вместе с ним и Ленин с колхозами.

94

Сергей Васильевич весело потер руки:

– Теперь дорогая моя вам предстоит самое страшное. И странное.

– Что? – посмотрела на него Танюша.

– Вам надо убить Бертольц. Вы сами знаете это.

– Да, – четко отвела Танюша.

– А, это все знают. Знают с того времени, как начинают писать, – улыбнулся Сергей Васильевич, – Дюма – папаша, так вообще слезами обливался, пока кончал Портоса. Надеюсь с вами такого не случиться?

– Не знаю.

– А вы мне все больше и больше нравитесь. Танюша, – сказал Сергей Васильевич, – раньше думал, что вы очередной пустоцвет. Окончите этот тугой ВУЗ. Бросите литературы. Такую занудную. Конечно, образование, дает какой-никакой вкус. И вы не скатитесь к сериалам по телеканалу «Семейный».

– «Домашний» буду смотреть, – вставила Танюша.

– И то хорошо, – усмехнулся Сергей Васильевич, – но думаю, детективы будете читать и не самые плохие. А во время нашей работы понял, что вам можно и дальше пойти. Вы подумайте. Знаете. Вам в армию не надо. Поэтому поживите спокойно годок. Выйдете замуж, посмотрите по сторонам. А если останется влечение, то поступайте в аспирантуру. Тема ваша интересная. На кандидатскую вытянет.

– Я подумаю.

– Конечно, но не сейчас, – сказал Сергей Васильевич, – сейчас вопросы пострашнее. Даже если вы поставите в конце только дату ее смерти. То все равно это дата смерти.

– Я знала, что этого не избежать, – тихо ответила девушка.

– Я понимаю. Но ваша рассудительность похвальна.

– Спасибо, – откликнулась Танюша.

– А вам ее не жалко? – поинтересовался преподаватель.

– Нет.

– Даже так, – засмеялся Сергей Васильевич, – а не секрет – почему? Почему, вам не жалко человека, с которым вы сжились и сроднились за полтора года. Ведь из вашей жизни уходит и время прожитое вами.

– Все равно не жалко, – упорно сказала Танюша, – она прожила свою жизнь. А мне еще жить.

– Хорошо, – кивнул Сергей Васильевич, – это показывает то, что из области эмоций вы перешли в сферу анализа. Теперь у меня нет никакой опаски за вашу работу. И за память Бертольц нет. Вам удалось перейти от моционного отношения к стихам и жизни Бертольц к осознанию ее творчества. И жизни. А через ее жизни посмотреть на эпоху. И на нашу эпоху посмотреть. Фактически, вы вышли за все возможные рамки. Но это позволило оценить все и всех. И это очень и очень хорошо.

– Спасибо, – ответила Танюша.

– Я вас немного спровоцировал, – Сергей Васильевич с удовольствием уселся на свой стул, – предложил завести ребенка с Бертольц. Наивная и странная идейка. А вы купились.

Преподаватель рассмеялся:

– Я думал, что вы броситесь в этот тупик. И вы стали это делать. Но только благодаря этому вы быстро переварили все эмоциональные аспекты жизни Бертольц. После этого вы смогли начать думать. Трезво и четко. Что от вас и требовалось.

Танюша насупилась.

– Не обижайтесь, – рассмеялся Сергей Васильевич, – на то я и научный руководитель. Чтобы направлять ваше творчество. И иногда, вас провоцировать. А так же довести вас до логического конца. Закончив низший – эмоциональный уровень осмысления, вы стали неплохим филологом. Технику структурного и филологического анализа вы еще успеете подтянуть. Но главного я достиг – вы влюбились в науку. И это изменило вас.

– Вам виднее, – буркнула Танюша.

– Виднее, виднее. Все с вами будет хорошо. Как за филолога я за вас уже спокоен. Поэтому спокойно дописываете работу. И думайте о будущем. А сегодня я вас не задерживаю. А работу приносите уже полностью. ГОСТы берите на сайте ВАК в Интернете. А теперь до свидания.

95

Странная дилемма между Ахматой и Цветаевой, – подумала Танюша, – но Бертольц удалось там поместиться. В ней не было ни мученического восхождения к небытию Цветаевой, ни ахматовского оправдания высоким стилем своих сучьих порывов. Хоть Бертольц могла бы писать что-нибудь после ареста первого мужа. Его звали, кажется, Костя. Но она быстро развелась с ним и быстро его забывала. Она была практичной и простой. Простой русской бабой, которую советская власть переименовала в советскую женщину. Простую советскую бабу. Счастливо избежавшей всей участи совженщины: вечных коммуналок, очередей.

Танюша часто думала, что стало бы с Бертольц, не будь революции. Скорее всего, она закончила какие-нибудь высшие женские курсы. С ее эстетические чувством и темпераментом ее первым мужем был бы морской офицер. Она встречала его на набережной Санкт-Петербурга. Ждала бы из походов. И блистала на балах в Морском собрании. Но русский флот начала века был сборищем самотопов и с удачливостью Татьяны ее муж пропал бы в дымке Японского моря. Его бы оторвали от нее не сталинские лагеря, а далекий японский остров Цусима.

Прямой и смелый он бы погиб не оставив мостика своего корабля. А она помнила его всегда. В черном мундире, с золотыми погонами и блестящим кортиком. И всегда мучилась догадками, как он погиб.

Вторым супругом Бертольц стал бы уверенный чиновник финансового министерства, который приезжал домой на извозчике или таксомоторе. Он терпел ее причуды, возил на воды, а она писала, свои стихи и публиковала под псевдонимом, хотя в салонах все знали о ней. Нет, она бы не срывалась на прислугу – не позволяло воспитание. А вот мужу от нее бы доставалось. А он спокойно терпел, понимая, что она какая-то отдушина его поразительно размеренной и скучной жизни.

Если бы второго не переехала карета, то третьего не было.

А вот сейчас? Танюша положила подбородок на папку с исписанными листами.

Сергей Васильевич говорил, что сейчас Бертольц стала бы такой же пустотой как и все вокруг. Может это слишком просто. Может это слишком жестко. Неужели ее жизнелюбия и ее таланта не хватило бы и сейчас? Как не хватило их тогда?

96

Замигал вызов скайпа. Танюша щелкнула по окошку. На мониторе расплылось улыбающееся лицо Вики. Она корчила рожи, а потом показала язык. Танюша достала наушники, включила микрофон.

– Не вздумай меня сворачивать, – сразу же заявила Вика.

– Не буду.

– Вот и не надо. А то ты меня свернешь, а сама фильм смотреть будешь. А я как дура буду тебе говорить.

– Какой фильм? – поинтересовалась Танюша.

– Какой – нибудь похабный. Или развратный.

– Понятно, – улыбнулась Танюша, – ты на своей волне.

– На своей, – быстро согласилась Вика и широко улыбнулась, – и ты поскорей лови свою волну и живи. Счастливо и весело.

– А я живу несчастливо? – поинтересовалась Танюша.

– счастливо конечно, – сказала Вика, – но заморочено. В последнее время, ты совсем с нами не тусишь.

– Не надо повторять, что времени нет? – спокойно ответила Танюша.

– Ни у кого нет времени, – резонно возразила Вика, – и ни у кого нет денег. Никогда и ни у кого. Но если есть желание, то можно найти все, что угодно. И время и деньги.

– Это, да, – кивнула Танюша.

– Что там у тебя, в жизни происходит, – наседала Вика, – я тебе третий вечер звоню. А ты только сегодня меня подключила. Наверно дела со свадьбой?

– Да, нет, – покачала головой Танюша, – заканчиваю писать.

– А понятно, все это твой мифический диплом.

– Почему мифический? – не поняла Танюша.

– Потому, что он разделил тебя и нас, – пояснила Вика, – сделал тебя для нас каким-то мифом. Ты хоть Павлика видишь?

– Павлика вижу, – ответила Танюша.

– И что?

– И все нормально. Напишу. Получу такую корочку. Мы поженимся. И переедем в Новую Москву, куда вы приедете один раз.

– Два! – засмеялась Вика, – один раз на новоселье, а второй раз когда-нибудь!

– Вот такие вы подруги, – усмехнулась Танюша.

Вика высунула язык и надула щеки:

– А ты еще дальше езжай. В Ярославль. Или в Тамбов. Мы тогда вообще к тебе не приедем.

– Даже на новоселье?

– Даже на новоселье.

– Беееее, – скривилась Танюша.

– А тебе многого еще строчить? – поинтересовалась Вика.

– Нет. С Сергеем Васильевичем мы уже все обговорили. Он в общих чертах все утвердил. Поэтому принесу ему уже готовый текст. Он его подпишет. И все.

– Что все? – не поняла Вика.

– Все – свобода.

– Ура! – закричала Вика и подпрыгнула в кресле, – тогда —то ты к нас вернешься. Правда, ненадолго. До своей Новой Москвы.

– Ну, ладно, – отмахнулась Танюша, – с этой Новой Москвой еще ничего е решено. Павлик ищет варианты.

– А это хорошо, – быстро сказала Вика, – ищет, значит любит. Но с Египтом вы окончательно решили?

– С Египтом да. Ни мне, ни Павлику большего и не надо, – пожала плечами Танюша, – потом еще усеется. А летом так дел много будет. Мы до свадьбы решили слетать.

– До свадьбы? – недоуменно протянула Вика.

– Ага. До свадьбы. Даже до защиты диплома. Устали. И он, и я. Я диплом допишу. Он десять дней отпуска получит. Тогда и слетаем, отдохнем, а потом опять в круговерть. После Египта, буду диплом защищать, и свадьбу будем делать.

– Ну и хорошо, – покачала головой Вика, – тогда чмоки, чмоки подруга, до твоего возвращения из Египта.

97

Танюша поняла, что напоследок остался самый жесткий кусок. Который надо было прожевать. Или надкусить. Или хотя бы решиться куснуть.

Это был Ленин.

Надо было завершать тем, с чего Бертольц начала свое творчество – с Ленина. С ее юношеских стихов о первом советском человеке. Надо даже было не понять его, а определить свое мнение к нему. Ленину. Краеугольному камню советского мира, как спошлил бы Тарантино.

Для Танюши Ленин был муляжом из специально построенного для этого срама Мавзолея. Там лежал он. В темной нише. В старомодном, специально сшитом костюме. Лежал как основатель, как венец и как конец советской власти.

Сейчас в информационном веке посмотреть на труп Ленина в Интернете было быстрее и проще, чем идти на двадцать раз охраняемую Площадь.

Ни дед, ни папа ничего никогда не говорили о Ленине. Танюша еще в десятом классе изучила библиографию дедушки и не нашла в ней даже статьей об Ильиче. Всех книг деда она не читала, но была уверена, что в них нет ничего про основателя пролетарского государства.

Ленин пролетел через жизнь их семьи, счастливо не задев никого. А будь ее семья из другого теста, то Танюша никогда бы не поняла, что столкнулась с советской властью. Миновали бы ее воспоминания о блокаде Ленинграда, голоде, холоде, расстрелах и пытках. Как была она, так и осталась бы счастливой и наивной молодой козочкой из прораставшего поколения поздних девяностых.

И хотя, во многой мудрости много печали, как-то скучно жить без этой печали.

Наверное, скучно будет жить и без Ильича. Когда его, наконец, закопают. А в Мавзолее загорится яркий свет и откроется музей большевизма. Однако, пока на это надежды не было. Не верилось, что наша власть возьмет да и закопает Ленина. Как положено, с музыкой и речами. Торжественно. А не как Сталина. Которого зарыли ночью двумя десятками солдат, а командовал ими вечно покорный партии маршал Конев.

Нет, эти – нынешние все оставят «будущим поколениям». Долги, кредиты, разруху. И труп Ильича. Он какой-то фетиш. Это та самая девочка Андрея Платонова на могиле, которой построен новый мир. Мир без аннексий и контрибуций. «А вот с аннексией ты поосторожнее», – улыбнулась своим мыслям Танюша.

98

Татьяна посмотрела на коробку с папиросами. Все. Был последний мужчина. А вот и последняя папироса. Милейшая Зоя Тихоновна – врач Переделкино настоятельно не рекомендует курить. Она бы и запретила, будь Татьяна лет на двадцать моложе или будь у нее какие-нибудь шансы. А так просто и ясно:

– Ну, пожалуйста, не курите милочка. Если не жалеете себя. То пожалейте меня.

«Ей и так много возни со мной, – печально подумала Татьяна, – зажилась я. Даже для нее».

Странно, что от жизни не осталось даже окурков. Плоская, но такая приятная метафора: конец жизни – конец папиросы. А вот и нет. Конец ее жизни сосем, не означает конца папиросы. Они вот здесь, лежат себе спокойно, и ничего их не тревожит, эти несчастные наполненные табаком обертки бумаги. И когда она умрет, то их это тоже не потревожит. И мало кого потревожит.

Коллектив Переделкино, наверное. Соберутся. Поговорят. Обсудят. Выпишут деньги на погребение, и скинуться по десятке. Жадные по пятерке. И отнесут на погост. В Литературке тиснут некролог написанный коряво и неумело, присвоят эпитет выдающейся. На великую поэтессу у нас никто не вытянул, а знаменитую давать как-то странно, тем более что известную она переросла еще в школе. Вот и все. Иногда лишь друзья и товарищи во время своих болезней будут ее вспоминать.

Вот и все. Она смотрела на коробку папирос прямо, как когда-то прямо смотрела в глаза следователю с крестьянской шеей затянутой серо-белым подворотничком. От того, от них можно было уйти. От смерти не уйти. Да и не зачем. Все сделано, закончено и закрыто. Жизнь обычная, не яркая и не бурная, а соответствующая времени прожита. Старость наступила. Смерть подступает. Без детей. И без мужей. Всех их она пережила. Как пережила себя.

Ей вспомнился Зощенко. Как же она жалела его в начале пятидесятых. И не потому, что он жил с женой и ребенком в нищете. Нет. А потому, что пережил себя. В двадцатых у него была настоящая народная слава. Его книжки ценой три копейки покупали на вокзалах и в парках. Их не хватало. За ними стояли очереди. Она тогда завидовала ему.

В тридцатых он был известен. Он приходил в ресторан Дома писателей, с ним здоровались, а он здоровался не со всеми.

Уже тогда у него начался слом. Он бравый офицер первой империалистической, хороший ходок по женщинам, взял да женился. Женился на милой и прекрасной женщине. Она родила ему милого и прекрасного сына. Но все это было из другой жизни. Не его. И он отгородился от их комнат маленьким коридорчиком.

После войны его мало кто помнил. Поддонок Жданов бил уже по малоизвестному писателю. Тогда были на слуху Эренбурги да Фадеевы. Зощенко забыли. Как забыли и Ахматову. Если бы не Жданов так и не вспомнили бы.

А потом забыли и ее – блокадную мадонну Татьяну Бертольц.

Показатель уровня писателя и поэта это вечность тем, к которым он обращается. Если помнили, да забыли, значит, писала о сиюминутном, важном для момента, важном сейчас и никогда дальше. А значит, писала зря. Зря подбирала слова, складывала негнущиеся строки и формировала строфы. Маяковский, когда понял тщетность, то покончил с собой. Если бы не застрелился, то забыли бы совсем как Ахматову.

Вот оно как. Как было у Есенина: «и нет за гробом ни жены, ни друга». Все так. Только умерли мы раньше, чем нас забыли. А может и не жили вовсе. И паскудливая советская власть тут ни при чем. Были бы силы, переломили, пережгли, пережили и большевиков с их колхозами и заводами, коммуналками и пайками. Не было сил. Не было энергии. Не было идей. Не было темы.

Стихи про Ленина ей всегда давались легко. Он был ангелом, который никогда не вмешивался в их жизнь. Прилетел. По – порхал. Улетел. Растворился на Голгофе Горок. Его и не знал никто. Хотя видели все.

Со Сталиным же у нее не шло. Сколько ей не предлагали. Написать пусть не цикл, пусть не поэму, пусть хорошее стихотворение. И тиснуть в многотиражке. Даже если бы не дошло до него, то такая публикация давала индульгенцию от начальства. Можно было бы переиздать что-нибудь старое, как в союзных, так и республиканских издательствах. И все она понимала. Все она знала. И хотела бросить им кость, как горилл Пушкин. Написать и пусть отстанут. Не смогла. Сколько садилась писать и бросала в отчаянии. Не ложились правильно строки. Не было про него стихов, про любимого товарища Сталина. И быть не могло. Ее стихов быть не могло. Пусть другие пишут наивные школярские стишки. Михалковых хватает.

Когда умер Сталин. Она подумала одно – «все, сдох». А потом поняла, как же она ошибалась. Смерть его не изменила жизни и не дала ей новых сил. За те три десятилетия он смог убить в ней все. Он и они. Все эти сталины, сталинчики и статаленюшки. Жизнь прошла в борьбе с пустотой самой гуманной власти любившей страну до полного изнеможения.

Но это одно. Плохо другое, что не изжито еще это. И не выдернут из России этот крепкий каленный рабочее – крестьянский штык. Это предстоит другим. У людей ее поколения на это е хватило сил. Хотя времени было много. Но не смогли, хотя и не опошливились полностью. Поэтому это должны будут сделать другие – идущие следом. Они или сделают это или не смогут жить.

Татьяна взяла коробку папирос и бросила в корзину для мусора. Пусть хоть милая Зоя Тихоновна не волнуется эти последние дни или недели.

И все же жизнь прошла, как протекает вода. Она подумала, что поэтесса, скатившаяся до банальных сравнений уже давно мертва. Как спросили у Ахматовой: «Вы еще живы?» зачем такой простой вопрос живому трупу?

И как это красиво звучит для восторженных школьниц, не познавших мрази и низости жизни «поэтесса». А на самом деле очередной сорт говна, согласно остроязыкому Шкловскому. Но Шкловский-то был еще хуже. У нее никогда не было выбора. Она не могла вырваться из этой клетки так любовно устроенной советской властью. А он мог. Мог, но поднял руку и вернулся в самую большую страну на свете, где пишут на русском. Где он только и был нужен. За это заплатил и творческой импотенцией и десятилетиями жизни в страхе, который он скрывал умными фразами, произнесенными в ресторане Дома писателей. Трус и слабак. Говно, знавшее толк в сортах говна советской литературы.

Нет, были титаны. Вроде Шварца. Гросмана, Домбровского или Солженицына. Но они смогли спасти только себя. На всех у них не хватило ни сил, ни таланта.

А с коммунистами предстоит разобраться будущему поколению. Ее поколению это оказалось не под силам. Мы были карликами, которым объяснили что они великаны, чтобы карликов было удобнее использовать на лесоповале. Какой карлик согласиться валить лес? А вот великан с радостью согласиться, каждый великан согласиться. Это его работа – работа великана валить лес. Это опять пошло? Нет, ведь на каком – то из этих лесоповалов сгинул Костя. Ее Костя. Значит, она имеет право так рассуждать.

Мы были слишком слабы и выбрали из двух зол сильнейшее. Поэтому вместо Кремля нам и пришлось штурмовать Рейхстаг.