Читать книгу "Запрещенная Таня"

75

За все надо было платить. Максим Вадимович показал Татьяне на стул.

«Чем —то на особиста стал похож», – отметила Татьяна.

– Сегодня я хотел бы отметить те изменения, которые происходят в нашей культурной политике, – убедительно сказал Максим Вадимович.

– Вы решили мне лично все объяснить?

Максим Вадимович неказисто улыбнулся:

– А вы все колкости говорите, но ведь есть и общая политика. Политика государства.

Максим Вадимович сделал авторитетную, с его точки зрения паузу.

Татьяна хмыкнула так громко, чтобы он услышал.

– Понимаете в чем дело, – Максим Вадимович как-то очень тепло посмотрел на блюдце с печеньем, которое стояло у него с края стола, – сейчас некоторые культурные деятели Ленинграда подвергаются обоснованной критике за преувеличение роли Ленинграда в прошедшей войне. Согласитесь, что не правильно.

– Утверждать особую роль в общей победе одного города или одного человека совершенно не правильно, – согласилась Татьяна.

Максим Вадимович заулыбался:

– Вы совершенно правильно все понимаете. Партия и правительство дали взвешенную и объективную оценку роли и отдельных лиц и граждан в войне, а так же оценили их вклад в победу. Менять это самовольно совершенно неправильно. Это не прерогатива отдельных лиц.

Татьяна согласно покивала.

– Вот сейчас товарищам Ахматовой и Зощенко правильно указано на их ошибки. Вот и журналы «Москва» и Ленинград» чрезмерно превозносили роль ленинградцев в войне. Это все сделано правильно и политически верно.

– Думаю, что они писали не об исключительной роли Ленинграда, а о жизни Ленинграда в годы войны. Об этом писала и я.

– Конечно, конечно, – быстро ответил Максим Вадимович, – это можно назвать по-разному, но главное в том, что есть решение партии и правительства. Но важно о вашем творчестве.

– А что о моем творчестве, – зло посмотрела на бюрократа Татьяна, – весь Ленинград был фронтом, здесь и линии фронта не было. Вот об этом все должны знать.

– Так же знают об этом все советские люди, – примирительно сказал Максим Вадимович, – огромную роль большевистская партия и советское правительство уделяло пропаганде борьбы Ленинграда. Вот и ваши стихи издавались и издаются по всей стране. И будут издаваться. Но теперь необходимо более объективно описывать послевоенное строительство. Сейчас все изменилось.

– Я уже поняла.

– Вот видите, как хорошо, как хорошо, – Максим Вадимович опять умно улыбался и скалил сломанные зубы, – вам бы немного изменить направление творчества. Указать в стихах не только на ленинградцев и руководителей города, но и руководителей страны.

– Вы про Сталина? – делано наивно спросила Татьяна, ей было приятно как мгновенно побелело лицо Максима Вадимовича.

Максим Вадимович заметно смешался, для него альтернатива Сталин или Ленинград была, видимо, неимоверно тяжела. И опасна.

– Товарищ Стали, – тихо сказал Максим Вадимович, – руководил войной на всех фронтах сразу. В том числе и на Ленинградском фронте. Мы все знаем, какой вклад он внес в борьбу советского народу и в победу над немецко – фашистскими оккупантами. Было бы правильно постоянно учитывать его роль. Мы все оцениваем ее правильно. Но некоторые товарищи эту роль понимают не совсем правильно.

– Вы, конечно, меня имеет ввиду.

– Нет не вас, – ответил Максим Вадимович, – речь о товарищах Зощенко и Ахматовой. Но нам кажется, что два писателя в одно городе, которые так разошлись с нашей партийной линий это не верно.

– И вы не хотите третьего, – резко ответила Татьяна.

Максим Вадимович посмотрел на нее, отвел лицо и постарался изобразить улыбку:

– Понимаете, нам не хотелось бы, чтобы отдельные эксцессы вылились в опасную тенденцию. Более того, чтобы это было воспринято как единая группа.

– Но я не общалась с ними. И Зощенко и Ахматова были в эвакуации, а я работала в Ленинграде.

– И мы учитываем это, – вставил Максим Вадимович.

– Я не писала о том чего не видела, – ответила Татьяна, смотря на весеннюю плошать. Окно, освобожденное от светомаскировки радовалось свету. Поэтому и кабинет мелкого Максима Вадимовича казалось значительно больше, а сам Максим Вадимович видел еще более мелким и жалким, – я не видела, никогда товарища Сталина и не знаю, что он делал во время войны.

– Но вы, же читали газеты? – поинтересовался Максим Вадимович.

– С газетами в Ленинграде в годы войны было не очень хорошо, – Татьяна хотела ответить этому надувшемуся величием партии сослужащему, что газет в блокадном городе даже для подтирки не хватало.

– Но ведь слушали сводки Совинформбюро? – не унимался Максим Вадимович.

– Я дописывала к ним ленинградские новости.

– Вот видите, – опять заулыбался Максим Вадимович, – знаете и слышали о всех постановлениях партии и правительства. И о роли товарища Сталина. Ведущей роли товарища Сталина. Почему бы вам и не указать его главную и управляющую роль. Четко ясно, без обиняков.

– Под обиняками, вы понимаете Ленина? – не выдержала наконец Татьяна.

– Нет, – Максим Вадимович поймал необходимый тон в разговоре с ней и перестал волноваться, – под второстепенными обстоятельствами мы, понимаем местное руководство и местные власти, роль которых велика, но значительно меньше роли товарища Сталина.

– Это я уже поняла.

– Вот это и хорошо. Вы подумайте, – сказал Максим Вадимович, – мы все ждем от вас новых произведений. Как в стихах, так и в прозе.

И разговор, наконец, завершился.

76

– Что там? – поинтересовался Миша, когда Татьяна вернулась домой.

Татьяна положила сумку на стол:

– Призывали и агитировали за Сталина.

– За Сталина? А ты против?

– Говорят надо больше о нем писать. О Сталине и о Сталине. Тогда будут печать регулярно.

– Так и сказали, – хмыкнул Миша.

– Практически так. Прямым текстом. Без отступлений и знаков препинания. Так говорят – пиши про Сталина, что не напишешь – все издадим. А вот про свою блокаду забудь.

Миша почесал шоку:

– Ты бы у них бумагу попросила бы.

– А ты знаешь, – неожиданно зло ответила Татьяна, – а ведь дали бы. Так и написали: «Бертольц Т. Настоятельно рекомендуется постоянно и непременно описывать в стихах и прозе исключительную роль И. В. Сталина в годы войны и в защите города Ленинграда» Число, печать подпись.

– Ты опять все усложняешь, – рассеянно сказал Миша, – тебя не таскали на ночные дежурства или на разбор развалин. Как всегда обязательный, но добровольный. Тебя берегли в эту блокаду. Ты вернулась в город сама. У тебя был доступ к закрытым столовым и усиленному питанию. Что и позволило тебе выжить. И тебе этого мало?

– Мало, – ответила Татьяна, – мне мало моей жизни сожранной этими выродками. И закрытой столовой и спецпайков мне мало. Это малая компенсация за жестокую и мерзлую зиму. Видел бы ты его.

– Кого? – спросил хмурый Миша.

– А кого хочешь. Хоть Жданова, хоть этого Максима Вадимовича. Бесцветные глаза, бело-серые сорочки и уверенность в то, что можно поступиться всем ради спасения себя. Себя. Себя. И еще раз себя. И пусть я сдохну завтра, вы —то передохните сегодня.

– Надеюсь, что это все твоя интерпретация.

– Моя. Мне надо преувеличивать. Так положено поэту. Мне этот Максим Вадимович завернул и про Зощенко с Ахматовой. Что они враги. Их вражеская сущность такова, что они пассивные враги. Могли же написать про Сталина, а не написали. Видимо, Ахматова должна радоваться расстрелянному мужу и судьбе сына считающего лагеря как родственник врага народа. И на основе этого они должны были разродиться изумительными стихами.

– У партии есть политика в области литературы, – заметил Миша, – она се контролирует. Поверь мне у нас издается много хороших книг, а так же нет потока бульварного чтива как в западных странах.

– А еще у нас много не написано и не будет никогда написано. Благодаря политике партии, как вообще, так и в области литературы. Максим Вадимович мне так же намекнул, что они там – наверху бояться объединить наши дела.

– Какие ваши дела, – переспросил Миша.

– Зощенко, Ахматовой и мое.

– А ты – то причем, – взволновался Миша.

– Не причем, – улыбнулась Татьяна, – но дело такое. Если двое это еще не так плохо как трое. А вот если трое известных писателя против Сталина. Как тебе? А если они из города, где предательски убили Кирова? А у каждого из них есть допуск в Смольный, к товарищу Жданову. А если это антисоветская группа, то почему не вскрыли? Как допустили? Почему печатали и давали работать? А еще спросят – почему эту Бертольц тогда и не закатали? Почему не обратили внимание на тот сигнал? И может неспроста она вернулась тогда в Ленинград? Может по приказу антисоветского центра вернулась, а может по приказу антисоветского центра из Берлина, а может Лондона или Вашингтона? И кто в этом виноват и куда идут все эти нити?

Миша стоял бледный:

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Я понимаю, что они все это уже поняли. Не этот придурок Максим Вадимович. А те, кто за ним. Они поняли, что если копнуть еще глубже, то есть перспектива нового 1937 и новых больших процессов. Но после писателей вредителей на скамью сядут и те, кто этих писателей вредителей вовремя не обезвредил. Это они там уже хорошо поняли.

– И что тогда? – подавленно спросил Миша.

– А ничего, – Татьяна достала пачку папирос и открыла форточку, – ни – че – го. Ничего не будет. Меня просто не будут печатать. Хотя все остальное оставят, чтобы не вызывать расспросы от товарищей из Москвы. А вот Ахматовой и Зощенко придется плохо. Ими явно решили пожертвовать.

– Зощенко и так не хорошо, – сказал Миша, – говорят они все имущество из квартиры продали. Он какие-то стулья делает на продажу или для себя.

Татьяна затушила папиросу и обернулась к мужу:

– Стулья делает это хорошо. Может быть и хуже. Хорошо, если ему хуже не будет и не продеться ему гробы делать.

77

– Тебе надо торопиться Таня, – как-то отвлеченно отметил на очередной консультации Сергей Васильевич, – пока наша очередная оттепель не закончилась.

– Что вы имеете ввиду?

– Только то, Таня, что все оттепели заканчиваются заморозками. Особенно в нашей стране. Других примеров в нашей истории мы, увы, не имеем.

– Вы думаете, могут закрыть мою тему? – поразилась Танюша.

– О нет, – улыбнулся Сергей Васильевич, – такое было большой редкостью даже в советское время. Иногда не допускали к защите диссертации, кандидатские и докторские. Это было. Если в их тексте были прямые цитаты из речей отстраненных товарищей, которые расходились линией партии. Но дипломы никто не закрывал. Правда, их тогда и писали мало.

Сергей Васильевич помолчал и добавил:

Просто некоторые аспекты в твоей работе, акценты, так сказать, могут стать лишними. На оценку это не повлияет, но пару неприятных минут на защите диплома это может подарить. А эксцессы не нужны.

К этому времени Танюша уже достаточно начиталась советских книг с двойным и тройным смыслом. Она поняла, что сейчас Сергея Васильевича волнует совсем не защита диплома.

– Сергей Васильевич, – тихо спросила она, – вы ведь сейчас не про этот диплом. Правда?

– Взрослеете Танюша, – ответил преподаватель, – взрослеете. И это хорошо. Помню вас с первого курса, помню эти школярские рефераты и курсовые. А вот теперь уже понимаете полутона и полуцвета разговора. Значит, не зря мы с вами работаем. Со многими бесполезно, но с некоторыми результат есть. Конечно я не про диплом. Он не столько мне нужен или кафедре, сколько вам. Неизвестно, когда вам придется так долго работать головой и придется ли вообще. Но я сейчас конечно не об этом. Оценку вы получите и получите высокую. Проблема в проекции нашего прошлого на наше с вами будущее. Да и настоящее. И как нам с вами в этом настоящем жить, а будущем выбирать.

– И как? – тихо спросила Танюша.

Сергей Васильевич пожал плечами, как бы говоря «о если бы я знал», но быстро нашелся:

– А вот не надо считать, что интеллигенция чем-то обязана народу. Это прекрасное утверждение предполагает то, что интеллигенция несет для народа нечто особенно важное. Но заканчивается все фразой одного из недоповешанных декабристов, о том, что русский народ – раб и даже повесить толком не умеет.

– А что в этом главное? – спросила Танюша.

– Главное не разочароваться водном человеке. В самом себе, – и Сергей Васильевич ткнул большим пальцем себе в грудь.

– А еще надо помнить то, – сказал преподаватель, – что жить можно везде. Но лучше в США.

Таня хихикнула.

Сергей Васильевич посмотрел на нее:

– И зря вы так. Они там, наверху это хорошо знают.

78

После войны в Ленинграде открыли булочные на каждом углу. Советская власть еще раз показала населению как успешно она преодолевает сложности, которых уже нет. Изобилие хлеба, а иногда и сдобных булок показывало, что очередные трудности преодолены. Шестьсот тысяч официальных жертв блокады были торжественно оплаканы и забыты. Упоминание о смерти в годы войны считалось паникерством. После войны клеветой на советский строй. Жуй хлеб и молчи. Но и это было хорошо. Москва Ленинград снабжали значительно лучше, а в стране ели падаль, вываривали шкуры и делали лепешки из лебеды.

Во второй половине пятидесятых Хрущев стал сносить памятники объявленному тираном Сталину. И одновременно в город Ленина приехала египетская выставка с сокровищами Тутанхамона. В стране каждый день падали памятники усатому деспоту, а Татьяна рассматривала сокровища мальчика-фараона, обещавшими ему благодать загробного мира. Она подумала, что наивные древние цари все тянули за собой. А Сталин? Он лег в гроб в маршальском кителе, которого был не достоин и в стоптанных башмаках. Говорили, что второй пары ботинок у него не было. И даже прокуренную трубку с собой не взял. Завернулся в кусок окрашенного сукна и растянулся в стеклянном саркофаге на страх и потеху публике.

– Надо же, даже трубку с собой не захватил черт усатый, – вырвалось у Татьяны.

– Что ты сказала? – не расслышал Миша, который рассматривал модель лодки, обязанность которой было катать Тутанхамона по царству Осириса.

– Говорю, – ответила мужу Татьяна, – что ничего не забрал с собой наш фараон. Все барахло нам оставил.

Миша быстро оглянулся на редких посетителей выставки:

– Давай продолжим дома.

– Хотя я ошибаюсь, – покачала головой Татьяна, – наши фараоны были архаичнее египетских. Те уже не убивали слуг и жен, чтобы с ними отправиться в загробное царство. Их им заменяли статуэтки. Видел? Там они стояли, в начале зала стояли. Маленькие такие ушебти называются. Их клали в гробницы, чтобы они работали за хозяина. А наши были как первые цари. Они с собой забрали тьму народа. Ленин, наверное, миллионов десять, а Сталин все пятьдесят!

– Таня, я тебя прошу, – Миша взял ее за руку, – не надо здесь устраивать политических манифестаций. Не место.

– И не время дорогой, – ответила Татьяна, – но так для нас время никогда не наступит. Нельзя стать свободным в один обозначенный сверху день и час. Проснулся утром и уже свободный. Нет ни фараонов, ни генеральных секретарей. А в почтовом ящике извещение: «Вы, уважаемый, имя рек, свободны с сего дня. Ровно с 8.00». Надо быть посмелее. Сейчас никого уже не потащат в большой дом.

– Сейчас не потащат, – громко прошептал Миша, – а кто знает, что потом будет?

– Потом с нами будет то же что и с Тутанхамоном и Сталиным. Только гроб будет не золотой и не стеклянный. И похороны попроще. Мой некролог опубликуют в «Литературке», а твой только в городской газете. На более мы не наработали. Ты знаешь, что для некрологов существует заранее утвержденная форма. Потом только фамилии вставляют и покатили дальше.

79

Очередная семейная сцена началась банально. Миша пришел хмурый. Он то – ли думал к чему придраться, то ли уже придумал по дороге.

– Мы с тобой, вроде как семья, – сказал он.

– Вроде как, – откликнулась Татьяна.

То, что у нас нет детей, – сразу же ударил в самое болезненное место Миша, – это не моя вина.

– Я знаю, – тихо сказала она, – знаю.

Он уже расстегнул пиджак, вынул запонки и стянул галстук.

Не порадовавший солнечный зайчик проскакал по полу.

Татьяна, почему сейчас поняла, что эти семейные сцены не просто пронзают их жизнь, он ее формируют, стягивают с прошлым и выступают основным содержание всего настоящего.

Миша взвинчено-бодро прошел по комнате. Наконец он снял рубашку и одел домашнюю кофту. Все было готово для продолжения.

– Есть не будешь, – спросила Татьяна.

– А ты приготовила, – язвительно поинтересовался Миша.

– Я нет, – она поняла, что сегодня будет сложный разговор, – но ужин всегда готов. Как и обед. Ты все тоже не можешь или не хочешь писать стихи.

Миша хрустнул пальцами:

– Ты всегда меня укоряешь своими стихами. Стихи, стихи, стихи. Бертольц. Бертольц, Бертольц.

– Но я не виновата в этом.

– Не виновата, – он отошел к дальней стене, – не виновата. Но не обязательно постоянно напоминать, что именно твоим стихам мы обязаны всем. Эта квартира, дача, путевки, пайки какие-то.

– Тебя не устраивает то, что я пишу стихи?

– Давно не пишешь, – как —то радостно выкрикнул он, – давно. Но ты член Союза писателей, тебя переиздают и приглашают на собрания, свет погасшей звезды еще идет до нас.

Татьяна поняла, что Миша чем-то очень расстроен и очень сильно задет.

– В твоем мире домостроя, – хмыкнула она, – в том мире, что ты сам себе и придумал. Место женщины совсем не на кафедре.

– Место женщины, – зло сказал Миша, нащупавший наконец нить разговора, – место женщины не трепаться с посторонними мужиками. Тем более если этой женщине за сорок. Далеко за сорок. Ой, как далеко за сорок.

– Так ты про Зайкина? – рассмеялась она, – про него? Ну, это же обычная интрижка. Мы с тобой пережили таких множество.

– Татьяна Петровна, – громко отчеканил Миша, Татьяна Петровна. Если вы не можете успокоиться. До сих пор в вас гуляют ветры любви. То хотя бы научитесь выбирать объекты вашей страсти.

– А что такого, – пожала она плечами, – что ты так взвился то именно сегодня.

– А, а, а, – протянул он, – сегодня. Хорошо. Сегодня пол университета бла – бла про все это.

Это было неприятно. Зайкин был невысокий, и даже неприметный прозаик. «Зайкин – прозаик» даже посмеялась он первый раз прочитав его фамилию. Он писал какие-то мутные рассказы, повести и даже романы. Все из сельской жизни. Точнее колхозной. Она даже три страницы его романа прочесть не смогла – так беспомощно и пошло это было. Уже в начале романа стало понятно, кто построит колхоз и кто победит в строительстве нового мира.

Зайкин приехал в Ленинград из какого-то областного центра центальночерноземного района. Он жил в общежитии, хлопотал о отдельной квартире, ходил по издательствам и собирал заказы на новые романы. Странно, но ему везло. Его она встретила в Дома творчества, когда он сидел и правил пухлую пачку машинописных листов. Это был его очередной роман-повесть-быль или что-то такое же монументальное. Татьяну это позабавило – какой-то мужчина похожий больше на работника исполкома с очень умным лицом делает какие-то поправки в махровых серых листах.

Он присела рядом и сказала:

– Даже здесь. Работаете.

Он не понял иронии:

– Здравствуйте, а что делать. У меня договора на три романа, а написать надо за год. Получил путевку и поехал работать. Здесь все условия.

– Здесь все условия, – откликнулась она, – дома творчества для этого и создали.

Татьяна раскрыла портсигар. В нем лежали три любимые папиросы «Казбек».

– Не желаете?

– Как правило, мужчины предлагают дамам сигареты, – автоматически ответил Зайкин.

– Это не сигареты, – улыбнулась Татьяна.

– Я курил. Но бросил, – ответил он, – в детстве курил. А потом понял, что это глупо.

Для нее он был даже не увлечением. Скорее отражением ее скуки.

Миша стал успокаиваться, его гнев проходил. Он тоже понял, что Татьяне это неприятно.

– Не думала я, что мужчины измельчали.

– Зайкин этот вчера на весь ресторан Дома писателей рассказ о ваших отношениях.

– Каких отношениях? – пожала плечами Татьяна.

– Мне передали, что он сильно напился и хвалился всем кого мог поймать, что вышел из провинции, а теперь у него пачка договоров на романы, а любовница сама Татьяна Бертольц.

Она поджала губы:

– У него сложности сейчас. Раскритиковали последний роман. Сильно побили и даже вызывали в обком. Очень не понравился он там – наверху. Один договор на роман с ним расторгли, но аванс оставили. И квартиру обещают, а не дают.

– Это не поводи, – жестко сказал Миша, – чтобы о таком говорить всем.

Татьяна уже попрощалась с Зайкиным:

– Миша, если я скажу, что я больше никогда с ним не увижусь, это тебя удовлетворит?

Миша зло посмотрел на нее:

– Ты мне даешь очередную подачку? Ты сама перешла к каким-то колхозникам и хмырям, но говоришь, что это такой подарок мне. Ты можешь делать, что хочешь только знай, что твои последние увлечения это сплошные уроды. Ты исписалась и растратилась как женщина.

– Вот и спасибо тебе дорогой.

– И всегда, пожалуйста.