Читать книгу "Запрещенная Таня"

66

К лету 1942 года все палисадники и дворики Ленинграда были распаханы. Советская власть резко ужесточила наказания за воровство с огородов. Но лучше всего огороды охраняли жители окрестных домов, те, кто посадил на них морковь, капусту и картофель. Блокадная зима показала, что выживание дело только самих ленинградцев.

в июне Татьяне позвонил Натан Яковлевич:

– Танечка, есть мысль наградить вас медалью.

Татьяна рассеялась в трубку:

– Дорогой, Натан Яковлевич, за что медаль? За перелеты по маршрутам Ленинград – Москва и Москва – Ленинград? Тогда летчики должны давно быть Героями. Да и связные правительственной связи тоже. Пусть сначала их наградят.

Собеседник вздохнул:

– Так и знал, что с вами будет сложно.

– А что со мной так сложно?

– Другие, поверьте, согласились сразу. Даже никто ни одного вопроса не задал.

– Конечно, получение медали или билет до Казани, это не путевка на фронт.

Натан Яковлевич помолчал, покряхтел и тихо сказал:

– Танюша, пожалуйста, получите ее. Медаль эту. Так всем будет проще.

– Если вы просите, Натан Яковлевич, то могу и получить. Хотя не вижу, а собой никаких заслуг.

– Важно, что другие видят.

– Вот пусть они и получают. Они видят, и мои заслуги и могут наградные листы подписывать. Пусть себе напишут и получат. Не сложно.

– Они, Танечка себе уже все подписали. Теперь дело до вас дошло. С вас речь на вручении.

Ну, это конечно, надо про мужество. И чтобы все знали, что такие речи хорошо оплачиваются. Страдания должны быть вознаграждены.

– Как же сложно с вами, – прогудела трубка.

– Натан Яковлевич, – бодро ответила Татьяна, – я на все согласна. Кстати как эта медаль называется?

– В том – то и дело, – замялся Натан Яковлевич, – медаль эта только, что утверждена. Называется «За оборону Ленинграда».

– Да, – тихо ответила Татьяна, – надо же. Он думают, что мы уже отстояли город. Поэтому пора вручать друг другу такие медали.

– Думаю, поэтому вас и включили в число первых награжденных. Во всяком случае, тех, кого объявят. Это необходимо, чтобы награда приобрела вес.

– Конечно, – ответила Татьяна, если медаль первым получит…

Она вовремя осеклась. Все-таки эти телефоны слушали. Не хватало ляпнуть про Жданова. Хотя нет ничего более смешного, чем дать медаль «За оборону Ленинграда» именно Жданову. Вот будет подарок ленинградцам.

Натан Яковлевич быстро ответил:

– Я вас понял, Таня. Хорошо понял. Вы согласились. И это очень хорошо. Вручать медаль вам будут в Смольном. Подготовьте небольшое выступление. Минуты на три – пять. Как вы можете, четко по теме, с акцентом на чувства ненависти к врагу. Запишем ваше выступление до вручения, а потом в записи дадим в эфир. А вы в этом день сможете отдохнуть. Считайте, что пара выходных у вас в кармане.

– Спасибо, вам Натан Яковлевич.

– Да, что вы, вам спасибо.

Татьяна положила трубку. «Поэтому они и держаться, – подумала она, – эти сволочи и авантюристы. Бездари и подлецы. Потому, что могут всех повязать. Одних квартирами, машинами, премиями и орденами, других уголовными делами жен и мужей, посаженными родственниками, третьих… третьих вообще не надо повязывать, они трусы и согласны на все. Вот и ее вписали в этот круговорот. Не смогли страхом и почестями, а втянули всенародной бедой. И как от этого еще более паскудно. Вроде, одно дело делаем. Сначала надо победить фашизм. Это мракобесие. Это средневековье. Но такие соратники, те с кем приходиться биться плечом к плечу, противны. И хватил ли сил после победы над фашизмом сражаться с этими, нынешними попутчиками?».

67

Миша подвинул стул и уселся на него:

– А ты меняешься.

– Я? – пожала плечами Татьяна.

– Ты.

– Ты сам говорил, что все станет как у всех. Наверное, я меняюсь как все. Что бы не обманывать твоих ожиданий. Пусть у нас будет, как у всех.

Татьяна раздавила в пальцах папиросу.

Миша улыбнулся:

– Тебе «Казбек» специально привозят?

– Да по Дороге жизни. По приказу Жданова. Жданов только и думает о том, как накормить меня. И обеспечить неплохим куревом.

– Правда, а откуда они?

– А, – Татьяна встряхнула коробок спичек, – проверяешь, не поставляет его мне какой-нибудь тайный любовник? Из тех, что только и ждут, чтобы меня отсандалить в подъезде, пока ты в своем Смольном.

Желваки Миши напряглись, но он сдержался:

– Примерно так.

– Успокойся, – она, наконец, раскурила папиросу, – они идут по нашим ведомостям. Правда, очень мало. Пять пачек в месяц. Но я меняю его на всякую мишуру, вроде сгущенки. Может тебе ведомость принести?

Миша хохотнул. Татьяна грустно усмехнулась:

– Хотя про Жданова это интересный пассаж. Андрей Андреевич Жданов думает, не освоим диабете, а только о том, как кормить голодный город. Мы все чувствуем его заботу.

Миша вздохнул:

– Зачем ты это опять начинаешь? Думаешь от того, что ты сотрясаешь воздух, ситуация сильно поменяется.

– Она не поменяется, – Татьяна посмотрела на остатки черного кофе, зерен кофе осталось пара горстей. Дня на три. И это если экономить. Но она знала, что большая часть ленинградцев вообще забыли, как выглядит этот чертов черный кофе. Правда, им не писать стихов. И они не зависят от этой ароматной черной жижи.

– А разговоры опасные, – Миша только в теории знал что-то о НКВД. Когда она рассказывала ему о допросе в Большом доме он не сразу понял, что произошло и все списал на нерасторопность сотрудников НКВД, не верил он и в то, что ее отца преследуют только за фамилию.

– Все опасно, – отрезала Татьяна, – вот и кофе опасный. И водка твоя опасная и денатурат, который ты тайком от меня пьешь на работе. Я понимаю все угрозу от нашей советской власти.

– Да кто тебя тронет, – спросил Миша, – ты известна всему Союзу. Тем боле Ленинграду. Ты же блокадная Мадонна!

Хи-хи, Блокадная Мадонна, – Татьяна засмеялась, – конечно, так, а если потребуется, то ее шлепнут без некролога.

Миша почему-то скривился:

– Ты какая злая потому, что закончился кофе?

– Конечно, – хмыкнула она, – кофе сильно влияет на меня. Без него я никто. Ни рифма не идет, ни радости в глазах, ни шалости в членах.

Он ущипнул ее. Сильно и больно.

– Да хватит тебе, – она игриво ударила ее по руке, – хоть сейчас будь серьезен. Ты так меркантилен. Кофе привезут в посылке через неделю. Может у Натана Яковлевича выклянчу немного. Взаимообразно.

Миша покачал головой.

– А чего ты качаешь головой, – поинтересовалась Татьяна, – твоя дама ни папирос, ни кофе не имеет. А тебе и все равно. Может, ты начнешь интересоваться чем-то иным, кроме моей задницы?

– Ты сама говорила, что она у тебя самая боевая, – улыбнулся Миша.

– Но ее надо поддерживать в хорошем настроении.

– Вчера видел новые танки Кировского завода, – сменил тему Миша, – целых четыре танка ехали на передовую. Видела бы, сколько дерьма они подняли. Мне показалось, что они плывут в этом дерьме, как моторные катера по воде. Волны дерьма и куски, которые летят на два метра вверх.

Татьяна решительно закрыла банку с кофе:

– Ты портишь мне аппетит? Хочешь, чтобы я не выпила последний кофе?

– А это возможно?

Она толкнула его в бок и пошла в комнату.

Татьяна знала, что Миша видел большее ее блокадной грязи. Она была знаменем Ленинграда, его голосом. Ее берегли. Радиокомитет обеспечивал ее не только пайками и усиленным питанием, но особым режимом доступа к информации. Да, она видела сталактиты из нечистот и замерзших подъездах, льдины поноса на улицах и желтые глыбы застывшей мочи. Однако, так близко с блокадной пропастью как Миша она не сталкивалась. Он тоже не был на передовой. Он не ел котов и собак, хотя все студенты университета ушли на фронт или на предприятия по трудовой повинности. Учиться остались лишь безнадежные инвалиды. Но Миша постоянно видел тех, кто медленно угасал на пайке иждивенца. Мишу постоянно не возила автомашина. Он часто ходил пешком и видел большее ее.

– Там так страшно? – неожиданно спросила она.

– Блокадная мадонна, засмеялся Миша, – зачем тебе знать об этом? Проза бытия и рифма не сочетаются. Если ты увидишь все это вблизи, возможно у тебя пропадет вдохновение.

– Как молоко, – почему —то сказала Татьяна, – как бело– серое молоко.

68

Зина сжимала кружку с чаем. Война как-то вымела из обхода чашки. Их заменили жестяные кружки – они хорошо грели руки, а тепло надо было беречь.

– Как хорошо, что ты опять приехала, – сказала Татьяна.

– Теперь это не для тебя, – хмуро ответила Зина.

– А почему? У тебя какие-то дела в городе Ленина, – весело спросила Татьяна, желая развеселить сестру.

Зина мрачно посмотрела на нее:

– Я больше не могу ездить на фронт. А мне постоянно дают маршруты на фронт. Там еще есть дивизии, которые входили в московское ополчение. Ополченцев там уже нет, но мы им все еще собираем продукты и вещи.

– Да и фронт уже далее от Москвы, – добавила Татьяна.

– В том —то и дело, – согласилась Зина, – но получилось так, что я поспешила с этим ополчением. Те, девушки, которые не записались со мной, теперь служит в милиции или противовоздушной обороне. А я как приписана к ополчению, так и останусь в нем, пока его не распустят, а меня не опустят в институт – доучиваться.

– Но ты при деле. С первых дней.

– Да, но теперь у меня просто нет сил опять ехать через фронтовую полосу. А тут выпала путевка в Ленинград. Я сразу за нее схватилась и поехала. Ехали кружным путем.

– А фронт, – поинтересовалась Татьяна.

– На фронте я никогда и не была, – Зина, наконец поставила кружку на стол, – в армейскую полосу мы не ездим. Но и десятки километров до фронта, это сплошная полоса разрушений, сгоревшие дерни, города через которые прошли танковые колонны. И всюду согнанные жители, и пленные, которые хоть что-то восстанавливают. А госпиталя? Ты бы их видела? Черное белье, повязки во вшах, отрезанные ноги и руки возят повозками. Трупы рядами у госпиталей. Часто из всех медикаментов остается йод. И это во фронтовых госпиталях, а что на передовой?

– Это война Зина, – тихо сказала Татьяна.

– Ты мне об этом говоришь?

– Да, я и я тоже не в самом глубоком тылу. А сейчас как доехали?

– Хуже. Чем в тот раз, когда мы перелетели в Москву.

– Хуже? – поразилась Татьяна.

– Представь себе, – Зина ослабила воротник гимнастерки и потерла шею, – тогда было легче. Ты думаешь, что голод только в вас? Только в Ленинграде?

– Не знаю.

– Об этом не говорят, но, наверное, там тоже, как и у вас, – тихо сказала Зина, – только вас как-то пытаюсь снабжать. А их нет.

– Как так нет?

– А вот так. Мне об этом шофер рассказал. Хлеб не только в вам не доходит, но и в Архангельск. И там тоже голод. Может и пострашнее вашего. Продовольствия у них нет, а нормы по сдаче продовольствия никто не снимал. Кто-то из жителей сбежал в лесах и там пропал.

– Пострашнее? – переспросила Татьяна.

– Ты не представляешь, – тихо сказала Зина, – что там твориться. На сотни километров пустота. Пустые дома. Во многих мертвецы. Их некому хоронить. И пока новые люди не приедут так и будет. Туда вывезли немного эвакуированных из Ленинграда, так они там быстро все умерли. А в леса соваться нельзя – там дезертиры.

– Какие дезертиры? – не поняла Татьяна.

– Как какие? – наклонилась к сестре Зина, – самые обычные из Красной Армии и Красного Военно-морского флота. Ты не представляешь сколько дезертиров. Бегут и из городов, когда получают повестки и с призывных пунктов и из лагерей подготовки и с фронта. Сотни тысяч, а может и миллионы сбежали.

– А ты откуда это знаешь? – поинтересовалась Татьяна.

– Понятно, что не из передач вашего радио, – ехидно ответила Зина, – люд говорят. А пока ехали сейчас, то и шоферы говорили и милиционеры и военные сопровождавшие нас. Говорили, чтобы я не высовывалась. Дезертиры девок ловят, сама знаешь для чего, а если местные сопротивляются то и убивают местных. А так дезертиры смирные. Иногда помогают пахать или грузить что-нибудь. Мужиков ведь нет в деревнях. Да и в городах ало осталось. А многие бабы к ним сами идут жить. Все лучше, чем в колхозе за палочки трудодней пахать.

– Да, все не так как в наших сводках, – вздохнула Татьяна.

– Совсем не так, Танечка. То, что вы бормочите этому никто не верит. Хотя заставляют всех слушать.

– Зачем ты рассказываешь мне все это? – тихо спросила Татьяна, – мне еще писать про войну правильные стихи.

– Тогда, спроси о войне у Эренбурга, – зло ответила Зина.

– Не спрошу, – сказала Татьяна, – у нас здесь не курорт. Я не видела, как едят собак и кошек. И, наверное, не ела их сама. И соседи не ели. Но у соседки на этаж выше дочь убила людоедка. А Аня узнала и повесилась. А еще Миша говорил, что в их столовой был повар. Он продавал свои хлебные карточки. Золотом только брал. В первую же блокадную зиму умер.

– Почему? – не поняла Зина.

– Наверное, чего-то не рассчитал, – ухмыльнулась Татьяна, – думал где-то украсть. А потом не получилось. А еще говорят, что человеческая печень не съедобна, но если к ней сделать соус из мозга, то очень ничего.

Зина поперхнулась:

– Какого мозга?

– Человеческого, – спокойно ответила Татьяна, – другой сейчас нигде не возьмешь. Так один доктор говорит. Когда человек умирает от истощения, то все его мышцы забиты вредными веществами. Есть их, это как есть яд. Поешь, а потом отравишься этим ядом и умрешь. Правда, не сразу, а дня через два – три. По нашим меркам это не так и мало. А единственное. Что работает у умирающего от голода это печень. Она до последнего пытается вывести все эти яды, и отравлена меньше, чем весь организм. Вот ее и надо есть полив мозгами.

– Прости, прости, меня, – Зина обняла сестру.

– Ладно, ты же у меня умничка. Героиня, только нервы сдали. Ничего. Солнце, воздух и мир исцелят тебя. Нас всех исцелят. Хотя и не сразу.

69

– Вот что я вам скажу подруги, – радостно произнесла Вика, – нам надо чаще встречаться.

– Встречались бы, – пробурчала в ответ Маша, – если бы среди нас ученые не завелись.

– Да, ты, что? – поразилась Вика, – Танюша ты все еще пишешь? Это как его диплом?

– Пишу.

– Он ей там совсем мозг скрутил, – пояснила Маша.

– Кто? Кто он? – живо заинтересовалась Вика.

– Преподаватель ее. Сергей Петрович, – скривилась Маша.

– Сергей Васильевич, – поправила Танюша.

– Даааа, – Вика посмотрела на подругу, – симпатичный?

– Да, ты, что? – отмахнулась Танюша, – у него сын старше нас.

– Но сынок, симпатичный? – не унималась Вика.

– Сынок симпатичный и деловой, – согласилась Танюша.

– Тогда понятно, – широко улыбнулась Вика.

– Да, ты не про то, – угрюмо сказала Маша, – она там е про это. Она действительно задумалась. И в науку ушла.

– Задумалась? – Вика посмотрела на Танюшу, – а ты дорогая не того?

– Что не того? – переспросила Танюша.

– Ну, не беременная? Они в думки впадают.

– Нет. Не того, – сухо ответила Танюша.

– Она все в науке, – грустно сказала Маша, – ее уже и не вытащишь никуда. Дома сидит и пишет.

– Думаю, – поправила ее Танюша.

– А препод этот ее, нас шлюхами назвал, – сказала Маша.

– Так и сказал? – поразилась Вика.

– Нет, – спокойно сказала Танюша, – Сергей Васильевич сказал, что любовь тогда была смыслом, а сейчас стала средством. Это многозначительная раза.

– А чего в ей значительного, – скривилась Маша, – давно известно, что аномальные девушки живут, чтобы трахаться, а шлюхи трахаться, чтобы жить.

– Это тебе понятно, – возразила Танюша, – а Сергей Васильевич имел ввиду не только это. Любая фраза может быть воспринята на нескольких уровнях рефлексии.

– Ты так дорогуша и дальше пойдешь, – рассмеялась Вика, – в аспирантуру поступишь. Станешь преподом. И тоже всех парить будешь.

– А что в этом плохого, – пожала плечами Танюша, – не хуже, чем в твоем банке.

– Но ведь скучно, – поразилась Вика, – книжки мертвецов читать. Я понимаю, читать модные книги. Это карьере помогает, а вот читать то, что никому уже не интересно это мне не понятно.

– Денег не приносит? – спросила Танюша.

– Можно и так сказать, – спокойно ответила Вика, – но без денег в нашей жизни тоже нельзя.

– Да, бонусы, премии, квартальные, годовые, льготные кредиты, – кивнула Танюша, – все это очень важно.

– Я же тебе говорила, – тихо произнесла Маша, – совсем девке мозг забили. Как в секте, какой.

– Но, Танюша надо и деньги зарабатывать, – Вика внимательно посмотрела на подругу, – если не обеспечили родители, то самой надо крутиться.

– Конечно, – согласилась Маша, – а она как зомбированная, говорит, что есть не только деньги.

– Когда же пиццу эту принесут, – нетерпеливо обернулась к стойке Вика, – но ведь правильно ты говоришь. Хочешь жить надо уметь вертеться.

Танюша улыбнулась:

– А ты знаешь, что это значит?

– В плане?

– Что поговорка обозначает. Все русские поговорки что-то обозначают. Эта не исключение. Тем боле, что это сугубо женская поговорка.

– Ты так думаешь, – поразилась Маша.

– Уверена, – ответила Танюша.

– Тогда скажи, – попросила Вика, – не томи девушек.

– смысл прост, – пояснила Танюша, – если хочешь жить, то надо уметь крутиться. На члене.

– Члене? – переспросила Вика.

– Ага.

– Фи, – сказала Маша, которая убедилась, что подруга не в себе.

– Так мы и так постоянно только об этом и думаем, – засмеялась Танюша.

– А как без этого, – пожала плечами Вика.

– Но нам еще надо и подороже все, – улыбнулась Танюша.

– Ты и правда слишком серьезная стала, – заключила Вика, – может, как диплом получишь то и одумаешься.

– Надеюсь, что нет, – ответила Танюша.

– Ну как знаешь, – отмахнулась Вика.

– Дело личное, – хмуро поддержала ее Маша.

– А вы все таки как решили с Павликом? – сменила тему Вика.

– Как решили? – не поняла Танюша.

– Ну, что делать будете? – пояснила Маша, – вы же после окончания твоей учебы решили пожениться.

– Наверное, и оженимся, – ответила Танюша, – пока ничего не менялось.

– А потом в Новую Москву, – поддела подругу Маша.

– Да, какая разница, – отмахнулась Танюша.

Вика и Маша переглянулись.

– Там, тоже люди живут, – протянула Вика, – а он все свое продавил?

– Что свое? – поинтересовалась Танюша.

– Ну, дешевую квартиру там и машину для себя, – пояснила Вика.

– Смотри подруга, – предупредила Маша, – переедете за город и все. Там и работы нет, тебе только в «Ашане» останется работать чурок строить.

– Да, а если карьеру е сделаешь, – пояснила Вика, – то всегда будешь от него зависеть. Он себе машинки менять будет, а ты с детьми в Новой Москве куковать.

– И что? – улыбнулась Танюша, – неужели это так важно.

– Еще скажи, что есть и более важные вещи, – усмехнулась Вика.

– Есть.

70

В мае сорок четвертого на майских праздниках выступил Жданов. Впервые с начала блокады Жданов выступил на людях. После снятия блокады вся советская власть спешила показаться ленинградцам.

На мероприятии, громко названном празднованием Первомая говорил Жданов. Безусловно, первым из местных вождей. На трибуну поднялся полный невысокий человек, явно больной и сказал несколько фраз. Говорил ни о чем. Но даже эта речь далась они ему трудно. Жданов постоянно срывался, что-то мямлил, заикался и тянул слова.

«Потерял навык», – усмехнулась про себя Татьяна.

Она знала, что Жданова убивала не блокада. И не ответственность за колыбель революции и северный фланг советского – германского фронта. Его убивал диабет.

Татьяна уже тогда слышала о скромности Жданова. О том, что он довольствуется гречневой кашей с котлеткой, а в качестве роскоши на столе диабетика Жданова стоит вазочка с диетическими пирожными.

А вот первый секретарь Кузнецов говорил хорошо. Вышел на трибуну вслед за Ждановы. Плеча развернуты, шевелюра густая и черная, жесты резкие. Быстро ярко и образно. Конечно, пообещал скорую, полную и окончательную победу над фашизмом. А так же быстрое восстановление города. Вот только воскресить мертвых не обещал. И не мог. Но разобрать развалины трудом еле живых ленинградцев – дистрофиков обещал. И восстановить движение трамваем с довоенным графиком обещал. Как и восстановление коммунального хозяйства для нужд живых. И было от этого особенно гнусно.

Жданов умрет вскоре после Победы. Доконает его лишний вес и слабое сердце.

Кузнецова расстреляют в начале пятидесятых по «Ленинградскому делу». Наполовину это будет борьба в сталинском руководстве, а наполовину возмездие за героическую блокаду. В последний вечер ему зачитают приговор и на электричке вывезут к свежее вырытой яме. Наверное, лучше перед пустой темнотой увидеть темное звездное небо. Во всяком случае, это лучше, чем получить пулю в затылок в крошечной обитой железом комнате, с пола которой только что смыта кровь.

Для всего человечества вопрос о том, может ли человек без совести испытывать муки совести остается открытым. Но для Сталина этого вопроса не было. Нет человек и нет проблемы. Так справедлив и человеколюбив был Иосиф Кровавый.