Читать книгу "Запрещенная Таня"

51

Фронтовик сидел на стуле прямо. Его китель был чистый, но не глаженный. Татьяна посмотрела по подворотничок. Он был не белый. А зеленый, сливался с кителем.

Фронтовик еще раз осмотрел ее:

– Мне ваш начальник…

– Натан Яковлевич, – быстро подсказала Татьяна.

– Да, – как нехотя произнес фронтовик, – этот Натан Яковлевич сказал с вами поговорить. Раньше мы писателей к себе возили, а потом как они гибнуть стали, так и перестали. Да и что у нас увидишь на передовой.

– Он хороший человек, – сказала она.

– Кто? – не понял военный.

– Натан Яковлевич.

– А, вы про это, – военному видимо не нравилось словосочетание «Натан Яковлевич» и он поморщился, – а вы извините?

– Я? – Татьяна улыбнулась, – Бертольц по первому мужу. А по отчеству Васильевна.

– А, – ухмыльнулся фронтовик, – вот я и говорю у нас ничего такого не увидишь. Не кино. Окопы можем показать, но высовываться нельзя, снайпер он не балует. Поле воронок можем показать – там, значит, лес был. Можем в землянки пустить, но там сыро и душно. Дух там стоит не очень. Сами понимаете. По дороге идти надо медленно и ни шага влево – вправо, по краям мины. Не кино это.

– Понятно, – качнула головой Татьяна и придвинула фронтовику пачку «Казбека».

– Курите? – спросил тот, кивнув на папиросы.

– Курю. Работать помогает.

– Я тоже, – он достал из пачки папиросу, вынул бензиновую зажигалку и задымил: – но иногда бросаю. Как-то в груди сдавит и брошу. А потом опять курю. Не знаю почему. Может это меня успокаивает.

Татьяна взяла папиросу, и фронтовик щелкнул перед ней зажигалкой. Сидели, молча, смотря как дым уходит к потолку. Как он кружиться там и исчезает.

– Вы Татьяна Васильевна не подумайте, что там все, так как в газетах пишут.

– А я и не думаю. Я не дура.

– Там, – фронтовик качнул головой в сторону фронта, – там все по другому. То, что в газетах пишут – знаете. А вы представьте, что все наоборот. Вот она и правда будет.

– Вы не волнуйтесь. Это не под запись, но мне нужно знать, что там происходит. Даже не для себя, а для других. Иначе нельзя писать стихи.

Фронтовик посмотрел на нее:

– У вас здесь, куда все страшнее происходит. Нам на передовой такого и не снилось. Мне —то чего. До меня никакой особист на передовую не дойдет. Да и что рязанскому мужику Степке Петрову особисты? Я как приехал в онучах в тридцать втором в училище, так и топаю с тех пор. Монголия, Польша, теперь вот под Ленинградом.

Он посмотрел на коробку папирос.

– Берите, – сказала Татьяна.

– Да, нет, – покачал головой фронтовик, – я, значит, скажу как есть. Два ранения у меня. Одно в ногу, в бедро, а второе уже в грудь. Она сразу не приходит, ходит смерть вокруг, а потом хлоп и нет человека. Так оно на фронте виднее. Но это я про бойцов. Тех, кто сражаться научился. Ополчение ваше, из всех этих очкариков, оно пошло и в первой атаке сгинуло. Фильмов насмотрелись про войну, и пошли прямо, никто не пригибался. Зарыли мы их, чтобы не травили воду. Потом морячков на фронт кидали. Вот мы с ними намучались. Они то ли со страху, то с неумении тоже перли. Но этих мы учить пытались. Вроде, научили бою, а они потом толпой по дороге идут. Немец мину – другую положит. И нате. Трупы и раненые. Трупы надо хоронить, а раненые в основном в живот. Мина она такая в живот любит. Осколок попал, брюхо лопнуло, кишки наружу. Что делать? Такой не жилец, лежит за пузо себя держит, а через руки, между пальцев кишки торчат. Врачи таких не берут, кричат, что живого покойника принесли. Мы таких кладем рядком, там где нет солнца. И оставляем того, кто им воду дает. Очень они перед смертью пить хотят.

– А как на фронте с этим, – спросила Татьяна, показав на папиросы. Но военный понял ее по своему.

– А с этим-то, порядок у нас. Мужики бойкие. А бабы из окрестных деревень не все уехали. Да и куда им ехать? Кому они нужны? Они, честно говоря, к нам прибились и сидят с нами. А что? Их-то мужиков побрали и многих уже убили. А у на и мужики есть, и еда есть. Они нам стирают, готовят, ну и сами понимаете. Да и с теми, кто под немцем живет там так же. Мы их не обижаем. Дружно можно сказать дружно живем. Хлеба у нас хватает, – он сказал не хлеба, а «хлиба», очень по – простому по – крестьянки, – когда и мясо привезут. Сейчас тушенка идет американская. И фрукты их. Представьте ананасы привезли. Я про них только читал, а тут попробовал. Но скажу вам честно трава – травой ананасы эти. Лежат в банке кольцами. Картошка наша куда слаще. Но вот с картошкой непорядок.

– А бои как? – поинтересовалась Татьяна.

– Что такое бой? – фронтовик еще шире расправил плечи, – бьют пушки и наши и их. Гул в окопах. Потом идешь с винтовкой и смотришь, чтобы по тебе пулеметчик или минометчик не пристрелялся. Если начинает метить по тебе, то беги куда хочешь беги. Но убьет он тебя. А так смерть она дело случая. Снайпер если, то это сразу все. А из пулемета или миномета в бойца только случайно попасть можно. Так и из пушки.

– А авиация как?

– Самолеты, – улыбнулся фронтовик, – летают иногда. Видим их в небе. Наших соколов. Летит он куда-то по своим делам и нет до нас ему дела. И немцы так же. Немцы они бьют по станциям, по мостам и по дорогам. Вот по Ленинграду бьют, а мы им зачем? Я от границы отступал. Два раза был под налетом, да и то, как наши грузовики разбомбили, улетели они. Мы им без надобности.

– А страшно вам бывает, – спросила Татьяна.

Фронтовик посмотрел на нее тяжелым взглядом:

– А то. Когда страшно не бывает, то считай в отпуск надо или убьют тебя. Сапер так наш, как стал напевать при разминировании, как пот с него не льет то все. Все, голуба, надо его на строительство моста. Или взорвется. Страх значит сапер потерял. А без страха нельзя. Или страх или смерть тебе. Я, если вам, Татьяна Васильевна, интересно, то особенно не люблю артудары. Хорошо немец бьет. Редко, но хорошо. Сидишь в норе своей и думаешь, вот сейчас он грохнет и засыплет меня здесь. Буду я лежать и даже не начнут копать. И без того сил нет. Так и забудут. А потом думаю, а что ты такого Степан в жизни сделал, чтобы тебя помнили? Вот и лежи спокойно. Не дергайся. А так и есть. Что я сделал? Вот вы стихи пишите. Мне этот ваш Натан Яковлевич прочитал. И скажу – мне понравилось и складно и со смыслом. Фамилия сначала смутила. Думал здесь все такие. А потом думаю, ничего по – своему вы воюете.

– Это так, -согласилась Татьяна.

– Говорят на фронте финнов поспокойнее, – сказал фронтовик, – там и бои не такие. И снайперы не стреляют. А если вам еще о быте нашем надо, то фронтовая жизнь не как в городе. Даже не как в деревне. Отбили мы зимой три населенных пункта у немца. Вернее немцы сами ушли. Смотрим, а на перекрестках их дорог стоят наши замороженные бойцы. Как указатели. Ну, мы, озлобились и немецкими труппами выбоины на дороге заложили. Или по весне пошел мой вестовой к той воронке, где он воду брал. А она обмелела. Высохла наверно. Смотрит, а из нее торчит рука. Сейчас уже и не разобрать чья – наша, немецкая. Я приказал ее засыпать. А ведь из той воронки мы воду пили.

Татьяна посмотрела не него:

– Пугаете?

– Да нет! – улыбнулся фронтовик, – я, что вспоминаю то и говорю. А если тоскливо вам, расскажу вот что. Стояли мы на фронте против испанцев.

– Испанцев? – переспросила Татьяна.

– Да, испанцев, – кивнул фронтовик, – это франкисты. Их под Новгородом целая дивизия. По-нашему корпус. Воют хорошо, честно. Но отбили мы у них несколько деревень, а в них нет котов. Местные нам так и говорят: испанцы они по котам спецы. Страсть они их есть любят. Как увидят кота, так давай его ловить. Поймают, обдерут и едят. Любят они кошатину.

Татьяна подала фронтовику папиросу, тот оказался.

– Хотите сказать, что на войне жить можно?

– Нет, Татьяна Васильевна. Нельзя. И меня на ней убьют. Больше с вами не встретимся никогда. И в Ленинграде больше мне не бывать. Раз в жизни приехал. Посмотрел, значит на него, пора и честь знать.

52

Татьяне вспомнился Жуков. Нет, не тот маршал победы на белом коне с обрюзгшим подбородком и безвкусным набором советских и иностранных железок на мундире, а тот ее молодой и бодрый. Она вспомнила того Жукова, фото которого появились после сражения под Москвой. На тех фото был волевой русский генерал, в строгом кителе с россыпью звезд на петлицах и единственной звездой Героя.

Зимой сорок первого он спас Москву, хотя летом не смог спасти Киев, а раньше был в Ленинграде. Он остановил немцев и финнов, которые и так не хотели брать город. Он – Жуков снимал с кораблей матросов и швырял их, не обученных сухопутному бою, в лобовые контратаки. Под Пулково он уложил остатки ленинградского ополчения. Заставил корабли стрелять прямой наводкам по позициям тяжелой артиллерии германцев. Навел порядок в штабе Ворошилова, поставил своих выдвиженцев и уехал. А Лееб взял Тихвин и замкнул сухопутное кольцо вокруг города.

А уже после войны узнали, что Гитлер приказал не брать город, а заморить его блокадой, голодом и эпидемиями.

После войны она причитала всю эту гору воспоминаний наших и германских генералов. Ей хотелось понять, как вышло так, что город душили блокадой. Душили и не задушили. Тогда ее поразило то, что отбив Пулковские высоты Жуков помог планам Гитлера. Может Лееб и хотел бы решить все быстрее, получить славу человека взявшего Санкт-Петербург, как называли немцы Ленинград и провести свои дивизии маршем по Дворцовой площади. Но Гитлер этого точно не хотел. Получается, что сбив с Пулковских высот Лееба Жуков, сделал, так как хотел фюрер германской нации?

Корабли, поставленные на мертвые якоря и бившие прямой наводкой не могли маневрировать. А немцы били по ней своим тяжелыми пушками, на что они были большие мастера. Бомбили авиацией. И уже к началу зимы перетопили все ядро Балтийского флота. Морячков списали на берег в морскую пехоту. Сухопутное командование морские роты и батальоны особенно не берегло. Приходила морская пехота вооруженной винтовками, без пулеметов и орудий. К современной войне не готовая и не годная. После первой таки мало кто выживал. Но отчитываться было удобно – захватят что-то морячки и их командир герой и общевойсковой командир герой. А если все погибли, то не с кого спроса нет.

Так и с ополчением было. Собрала партия. А угробили командиры. Потом долго они друг на друга пихали свои ошибки. В мемуарах. А ополченцы, что ополченцы? Простой народ.

О Жукове охотно говорили генералы из президиумов почетных собраний. Хоть некоторым из них и перепадало от маршала, но для них он был символом победы, звезд и почета. А обычные фронтовики, из тех, что собираются в парках девятого мая и молча долго стоят, прижавшись лбами и глотая слезы, никогда не говорили о нем. Для них Жуков был символом быстрых маршей, отчаянной обороны, тяжелых боев. Синонимом ранения и смерти.

– Да, что вы спрашиваете? – отвечал фронтовик, – какой там Жуков? Где я и где Жуков? Я за три года войны генерала своего два раза видел. Один раз он мимо на виллисе проехал, гордый такой прямой. А второй когда в Германии его вещи в вагон грузили. Он приехал и покрикивал, чтобы не побили вазы. А вы мне Жуков, да Жуков. Мне, что было важно, чтобы старшина на меня не серчал. Чтобы кореша были, которые могут из боя вынести или перевязать, чтобы кровью не истек. Ротный еще был мужик, второй ротный говорю был мужик, жаль погиб в Познани. Но толк в войне он знал. А вот Жуков, не знал я его. Мемуары его читал это верно. Складно он там все описал. Но скучно. Я так понял по его словам – он везде и всех победил. То, что немец до Ленинграда и Москвы то не его вина. В том солдаты виноваты и Сталин. А он – Жуков потом всех победил. Я и не знаю, может он в этом прав. Не мое дело генералов судить. Я —то ничего не видел. Я до старшего сержанта дослужился. Все потому, что у меня семь классов образования было. Поэтому скажу, что видел, но не для газеты. В газетах пусть только правду пишут. Я лучше своим фронтовикам расскажу. Мы с ними хватим по стопарю, так и поговорим. Жаль мало наших осталось. Раньше мы ротой собирались, считай все мы с Выборгской были, потом батальоном, а теперь весь полк в одну пивную помешается.

53

Она позвонила Мише сама. Пока его звали к телефону, а персональный ему не полагался по чину, она колебалась. Но когда Миша взял трубку, то волнение прошло.

– Здравствуй Миша, – спокойно сказала она.

– Ты? – поразился он.

– Я.

– Ты мне звонишь сама? Мне сама?

– Сама. Я, а что тут удивительного? – ответила она.

– Ты так никогда не делала.

– До вчерашнего дня я была замужней дамой, – сказала она спустя секунду.

– Понятно, – Миша замолчал.

– А ты теперь молчишь, – она провела пальцем по ободку диска набора номера на телефоне.

– Нет. Я прикидываю, что и как, – голос Миши был глух, но деловит.

– И что? Что прикинул?

– У меня в квартире мама, – ответил Миша, – правда, в ней тепло. Для настоящего времени тепло. Я сделал печку, а топливо нахожу под ножное. Так, что тепло.

– Как ее самочувствие?

– Кого? – не понял Миша.

– Мамы, – сказала Татьяна, – не печки же.

– сейчас если дошел до хлебного ларька то значит хорошо, – едко ответил Миша, шуток он не любил никогда.

– Понятно.

– Поэтому жить можно у тебя, – сказал он.

– У меня, – согласилась она, – у меня скоро весь дом пустой будет. Если тебя не смущает обстановка.

– Не смущает.

– Тогда давай жит у меня.

Ну, хорошо, – Миша тяжело вздохнул, – надо только определить, как встречаться. У тебя работа. У меня работа.

– Как договориться? – поразилась она его вопросу, – просто, созвонимся. Зачем ты все начинаешь усложнять?

– Это понятно. А как? С работы можно доехать на попутке, а вот на работу придется пешком. Тебе это проще делать.

– Почему проще?

– Тебе не надо каждый день на работу ходить. Можешь ходить, а можешь и нет.

– Ясно, – поняла Татьяна, что семейная жизнь уже началась, – ты намекаешь, что мне надо сидеть дома и ждать тебя? Ты ответственный работник, а я свободный художник. Работаю под настроение. А не от забора до обеда. Так?

– Нет.

– Значит, я не правильно тебя поняла?

– Нет не правильно. Хотя бы ты могла не опаздывать? – сказал Миша, – или стараться не опаздывать. Беречь мое, наше общее время.

– Угу, – ответила Татьяна, – что позволено девице, то не позволено замужней бабе.

– Хорошо, – сказал Миша, – поступай, как знаешь.

– О, это мне знакомо. Это означает, что если ты не сделаешь, как хочу я, то пожалеешь об этом.

– Поступай, как знаешь, – упрямо повторил Миша, – здесь люди и такие вопросы надо обсуждать лично. Нет смысла все это выносить на общественность. И мне действительно надо работать.

– Хорошо, – Татьяна посмотрела на телефон, – ладно. Давай встретимся у меня. У тебя есть знакомая прачка? Или кто-то знакомый в прачечной?

– Нет, – удивленно протянул Миша, – вопрос у тебя интересный. Умеешь ты озадачить. Думаю это сейчас сложно устроить. Мыло ведь делают из жира. А зачем тебе?

– Надо простыни постирать. На них умер Коля.

Миша помолчал. Потом хмуро сказал:

– Я принесу свои. Пока прачку будем искать, то и лето наступит.

– Хорошо когда ты приедешь?

– Сегодня. А чего тянуть?

– Я скоро освобожусь и буду тебя ждать в нашей комнате. Ты помнишь, где она?

– Пока не забыл. Н мне надо будет заехать домой.

– Опаздывай. Я буду ждать.

Закончив разговор с Мишей, она посмотрела в небольшое зеркальце и поднялась к Натану Яковлевичу. Он все так же сидел в чужом и холодном кабинете и быстро писал на четвертушках желтой бумаги.

– Что вам Танечка? – поднял он голову от бумаг.

– У меня к вам личный вопрос.

– Но здесь чем могу, тем и помогу, – Натан Яковлевич развел руки, – вы, же знаете сейчас все по нарядам. У меня в распоряжении остался стол и несколько карандашей. Даже чернил вам не могу предложить. Хотя вы и карандашами отлично справляетесь.

– Я не о снабжении. У меня совсем личный вопрос.

– Хорошо, – ответил он, – хотя я думаю, что и здесь мне вам помочь не чем. И в личных вопросах вы меня обошли и превзошли.

– Как вы считаете, – сказала Татьяна неожиданно громко, – Натан Яковлевич, женщина, которая завела любовника через три дня как узнала о смерти мужа сука?

Натан Яковлевич оторопело посмотрел на нее:

– Танечка, сейчас, когда такая обстановка. Вы нашли, о чем меня…

– Вот поэтому я и интересуюсь у вас, – перебила она его.

– Сука? – тихо переспросил Натан Яковлевич.

– Да, – четко ответила она, – сука! Блядь! Шлюха! Шалава!

– Сейчас если женщина вообще завела любовника это подвиг, – спустя несколько мгновений спокойно ответил ей Натан Яковлевич, – не просто дала в подъезде за ложку тушенки или кусок рафинада, а завела любовника. Мы взрослые люди и понимаем, что есть разница.

– Это ваше мнение или совет мне?

– Натан Яковлевич зябло потер руки. Посмотрел на нее. Опять посмотрел на стол:

– Вы меня всегда поражали своим жизнелюбием. Вы потрясающий человек Таня. Мне жаль, что никогда бы не выбрали меня, будь я даже на двадцать или тридцать лет моложе. Мне остаться только смотреть и завидовать вашей жизни. Быть счастливой в не счастье, это великое умение и великая любовь к жизни. Но скажу вам так, если бы Фанечка завела любовника через день после моей смерти я не стал бы ее осуждать. Если бы она сделала это сейчас или в сороковом году или в двадцать третьем, когда мы с ней поженились. Нам всем осталось не так много, чтобы тратить время на пустые эмоции и чтение передовиц центральных газет. Нас всегда не много остается времени, но понимаешь это только когда ты далеко за перевалом. Когда тебе давно за тридцать или сорок.

– А если бы Фанечка дала за ложку тушенки в подъезде, – спросила Татьяна.

– Сейчас я не стал, бы осуждать ее ни за что, – Натан Яковлевич опять посмотрел на стол заваленный бумагами, – если вы хотите индульгенцию, то не мне ее давать. Я не спас ни свою жену, ни свою семью. И очень стар, чтобы завести новую семью. Жизнь моя так уныло и закончиться, а похоронят меня соседи и Радиокомитет. Какие в такой ситуации советы? Но скажу вам просто – не ищите себе оправданий, они могут не пригодиться в жизни.

54

Она вернулась в свою комнату. Никто не встретился ни на лестнице, ни у двери. И, наверное, это было хорошо. Татьяна открыла дверь и села у стола. Круг замкнулся. Миша обвешал не опаздывать, оговорившись, что будет вовремя, если не задержат на работе. Тяжелый у будущего любовника характер.

Она осмотрела комнату. Нашла чайник, с остатком воды. Под столом стояло ведро, которое Коля изготовил как судно. Татьяна открыла крышку. Ведро было наполовину заполнено замерзшей мочой, калом и рвотой. Закрыв крышку она вспомнила, что в доме давно нет канализации и воды. И жить здесь тяжело, это не подвал Дома Радио.

Миша опоздал на полтора часа. Но зато припер огромный черный чемодан.

– Приданное, – усмехнувшись кивнул он на чемодан.

Он поставил чемодан на пол, открыл его. Потом бросил Татьяне пачку простыней, наволочки и полотенца.

– Здесь нет воды, – тихо сказала она, рассматривая мишино «приданное».

– Я знаю, – ответил Миша, – мыться нам придется по месту работы. А сортир у вас сделали во дворе. Там скворечник фанерный стоит. Хоть на это ума хватило.

– Наверное, сил, – ответила она, – у нас в доме практически никого не осталось. Три домкома умерли за зиму.

– Странно даже, – свистнул Миша, – а дом – то не плохой. Комнаты большие потолки высокие. Странно, что у вас такой контингент.

Простыни которые принес Миша были чистые того самого бело-серого цвета, заполнившего ее жизнь несколько лет назад. Но здесь они пришлись к месту. Они не меняли картину – они ее дополняли.

Она застелила кровать и пожила сверху одеяло. Окно было плотно закрыто. Татьяна повернулась к Мише:

– Ты закрыл дверь?

– конечно, – он кивнул на входную дверь, – как вошел, так и закрыл. Чтобы не возвращаться к ней. И не терять времени.

– Хорошо. Отвернись.

– Ты так хочешь? – улыбнулся он.

– Да.

– Хорошо. Мне не надо закрыть глаза руками? Я ведь могу и подсматривать.

– Нет. И не пошли.

Татьяна быстро разделась и скользнула под одеяло.

Миша был проще. Он подошел к кровати. Разделся и лег к Татьяне. Она отодвинулась, чтобы не качаться с ним бедрами.

– Дождался, – усмехнулась Татьяна.

– Дождался.

– Мне не стыдно перед Колей, – неожиданно громко сказала Татьяна, – я не изменила ему тогда, хотя могла.

– Ты о чем? – не понял Миша.

– Конечно не о том, что мне важно сохранить отношения с мертвецом.

– А тогда о чем? – посмотрел Миша в ее лицо.

– О том, что не надо думать обо мне как о шлюхе.

– Я так не думаю, – тихо ответил Миша.

– Почему не думаешь? – усмехнулась она.

– Просто не думаю.

– А я бы думала, – ехидно сказала Татьяна, – еще как бы думала. Вот шальная баба, два мужа было. Она как могила для мужиков. Проклятая какая-то. Один в подвалах НКВД пропал, другой умер от голода. Вот и ты третий. А сейчас не сороковой год и свободных баб как грязи. Нет же, завис на этой.

– У нас у вех есть прошлое, – просто ответил Миша.

– И у тебя? – поинтересовалась она.

– И у меня, – ответил он.

– А, значит, ты и в подвалах НКВД сидел, двух мужей и трех детей потерял? Так?

– Нет, – тихо сказал Миша, – ноя и не поэт. Думаю, для меня бы все быстрее бы закончилось. Не как для тебя.

– А я бы еще подумала, – резко ответила она, – что она такая шлюха, которая даже приличий не соблюдала. Только узнала, что муж умер и жилплощадь освободилась, то сразу легла с другим.

– Со стороны так и видно, – угрюмо сказал он.

– Вот и я о том. Когда ты усмехнулся в ответ на мое предложение отвернуться я поняла, что ты меня в бляди записал.

– Почему?

– Как почему? Ты же подумал, а чего этой бляди ломаться. Отдаться решила, сама пригласила, а вот на свете боится раздеться.

– Может и так.

– Так, так, – сказала она, – подумал при мне раздеваться не хочет, значит, цену себе набивает.

– Ты говоришь как обыватель.

– А ты другой?

Миша потер виски:

– Зачем ты меня позвала?

– А ты такой маленький, что не понимаешь? Не знаешь, зачем я тебя позвала?

– Понимал пока ты не заговорила черти о чем.

– Не черти о чем, а о нас. Я сейчас о самом главном в наших с тобой отношениях говорю. Об уважении.

– Мы знакомы давно. И я не думаю о тебе как о бляди. Я всегда тебя уважал.

– А я всегда била тебя по рукам, когда ты хотел меня в блядь превратить. Ты должен понять, – Татьяна приподнялась на локтях и просмотрела Мише в глаза, – если ты будешь думать, что я обычная блядь или необычная блядь, то мы скоро расстанемся. Я не буду с тобой. Я никогда не буду с человеком, который унижает меня подозрениями.

– Коля не унижал?

– Нет. Он был не ревнивый. Хотя и больной.

– И Костя не унижал? – поинтересовался Миша.

– Нет, – спокойно ответила Татьяна, – мы были молоды. Он был молодой и очень сильный мужчина. Ему и трех, таких как я, было бы мало. Такие не ревнуют и от таких не уходят. Такие могут только сами уйти или выгнать.

– А я ревнивый? – через несколько секунд спросил Миша.

– Ты собственник, – ответила она, – желающий, чтобы все было по твоему. Тебе собака нужна не меньше женщины.

– Обсуждение условий межличностного договора у нас с тобой интересное.

– Согласна, – нервно рассмеялась Татьяна, – знаешь у меня тоже никогда такого не было, чтобы голышом обсуждать, как мы будем жить. Но все бывает в первый раз.

– В первый раз, – усмехнулся он.

– Ты опять подумал, о том, что ты третий? – поинтересовалась она.

– Да, – громко и четко ответил он.

– Верю, вот теперь верю, – тихо сказала она и поцеловала Мишу в губы, – я ценю верность и искренность. Я хочу быть с тобой. Бери мои груди, ты этого очень хочешь. Ты долго ждал.

– Первый раз долго не бывает, – спокойно заметила Татьяна, когда Миша свалился на бок.

– Да, – спустя мгновение ответил он.

– И не так плохо как можно было ожидать. Но ты был слишком заведен. Не в том смысле. Слишком нервный. Слишком не уверенный в себе.

Он усмехнулся.

– И не спорь со шлюхой со стажем, террористкой и советской поэтессой. Я должна это чувствовать. И не только умом, – весело сказала Татьяна.

– Ты чего хочешь? – улыбнувшись, спросил он.

– Закурить. Папиросу хочу.

– И что мешает? – Миша отрепал ее за локоны.

– Не хочу на холод вылазить. С тобой так тепло. Я пригрелась и не хочу вылазить.

Татьяна погладила его грудь и живот:

– Пригрелась и хочу лежать. Тепло так с тобой. И мирно.

– Где у тебя папиросы?

– В полушубке. В левом кармане, – она потерлась носом о его шершавую шоку.

Миша быстро поднял одеяло, вылез на холод, добежал по вешал и сунул руку в левый карман полушубка. После этого он обернулся к Татьяне и выразительно посмотрел на нее:

– Пусто.

– Я ошиблась, – рассмеялась она, – они в правом кармане.

Миша сунул руку в правый карман, достал папиросы и вернулся в постель.

– Холодно, – поежился Миша.

– Да, – ответила Татьяна, – но мне хотелось видеть тебя голым.

– Могла бы просто попросить, – угрюмо сказал Миша.

– Могла, – Татьяна закурила и затянулась папиросой, – но так было бы не интересно. Мужчинами интересно управлять. Они готовы на все ради женщины. Особенно если считают что спасают ее от дракона, пусть при этом они только приносят папиросы. И когда я с мужчиной, то я чувствую себя женщиной.

– Так все сложно, – покачал он головой.

– Нет, но жалко, что сейчас не лето. Мы могли бы съездить за город. Есть протоки, где можно купать голыми. Там такая теплая вода. Теплая и прозрачная. Там не глубоко, а дно не ровное, воды то по шею, а то по щиколотку.

– Доживем до лета, съездим, – ответил Миша.

– Нет, зачем ждать, для радости не нужно ждать лета, – она откинула одеяло и встала на кровати перед Мишей на колени, – нравиться?

– Нравиться, – ответил он.

Татьяна медленно затягивалась папиросой, ее грудь медленно поднималась.

– Грудь после трех беременностей стала уже не той, – и она провела рукой по груди, тронула соски, погладила бедра, – но бедра еще очень ничего. Хотя согласна мне не семнадцать. Тогда соски были такие твердые как резиновые, а трусы скрипели, когда я их одевала.

Миша смотрел на нее бешенными глазами.

– Я сейчас докурю, – Татьяна смешливо посмотрела на него, – и ты возьмешь меня как лев львицу – сзади. Жестко и без сантиментов. Но сначала я докурю папиросу.

И она выпустила дым ему в лицо.