Читать книгу "Запрещенная Таня"

55

«Январский» цикл стихов оказался хорош. Так хорош, что в Смольном его одобрили для выступления в боевых частях и на заводах. Несколько сотрудников радио отправили читать стихи. Припрягли и Татьяну. Как не отпихивалась она от предложения Натана Яковлевича, но пришлось ехать на Балтийский завод и читать.

– Таня, – сказал Натан Яковлевич, – он пришлют машину. И у них хорошие пайки. Обязательно вас хорошо покормят. И не знаю, что вы не хотите туда ехать? У меня очередь из сотрудников на чтение стихов и выступления по заводам. Вас все требуют. А вы заперлись и сидите в кабинете.

– Дорогой, Натан Яковлевич, – вздохнула Татьяна, – ну зачем мне эти заводы? Мне и так хорошо, всего хватает.

– Не говорите так. Не говорите. В крайнем случае, у вас появиться материал для новых стихов. Город, знаете ли, ждет. Да и в Смольном уже намекали.

– Конечно, – кивнула Татьяна, – все чего-то ждут. В основном навигации по Ладоге и летной погоды. А стихи кончились.

– Вот именно поэтому вам и надо поездить по заводам, – Натан Яковлевич посмотрел на Татьяну с мольбой, – сами знаете приказать я вам не могу. Н вот просить могу – Танечка, ну съездите на два – три завода. На фронт я вас не посылаю и никогда не пошлю. А на предприятия можно и съездить.

– И что я там увижу, – спросила она, – рабочих кующих меч победы?

Натан Яковлевич вздохнул:

– Таня, поверьте мне человеку прожившему жизнь.

– И завешавшему все людям, – продолжила она.

Натан Яковлевич посмотрел ей в лицо:

– Таня иногда надо выполнить общественно полезную работу, чтобы не дразнить гусей.

– Натан Яковлевич, – ехидно спросила она, – а вы знаете, где продаются гуси? Я бы купила парочку.

– Таня, – тяжело вздохнул замдиректора, – меня дергают из Смольного. Им надо, чтобы отчитаться о мобилизации всех и вся. В том числе и вас для подъема боевого духа рабочих.

– И колхозников, – сказала она.

– О колхозниках Таня они ничего не говорят.

– И это хорошо, – заключила Татьяна, – но вы говорите, что мне не избежать участи быть услышанной рабочим классом?

– Нет, – покачал головой Натан Яковлевич, – не избежать.

– Тогда, – Татьяна всплеснула руками, – дайте мне туда путевку и я буду выступать как Айседора Дункан перед революционными рабочими!

Они вместе рассмеялись.

– Вы в последнее время изменились Таня, – сказал Натан Яковлевич.

– И в какую сторону?

– в лучшую конечно. Прямо расцвели.

– Любовь красит женщину, Натан Яковлевич.

Он посмотрел на нее и грустно улыбнулся:

– Знаете, Таня, я рад за вас. Когда у меня родилась первая дочка, то я представлял, как буду выдавать е замуж, как буду нянчить внуков. А может доживу и до правнуков. Но сейчас все это осталось мечтами.

Он замолчал, а потом опять улыбнулся:

– Поэтому вы Таня с этим не затягиваете.

– Не затянула бы Натан Яковлевич, – ответила Татьяна, – но у меня никогда больше не будет детей.

– Вы уверены, Таня, вы в этом уверены? – тихо спросил Натан Яковлевич.

– Да, – сказала Татьяна, – после поездки в Москву совершенно уверена Натан Яковлевич. И мои отношения с мужчинами, это пир во время чумы. Они и бессмысленны и бесполезны. Это обычный блуд. Обычный блуд во время чумы.

Натан Яковлевич и завод не обманули. Эмка, хотя и старенькая и явно побитая прибыла к Дому Радио вечером. Ее шофер проворно суетился, открывая дверь Татьяне. Потом посмотрел на ее сапоги, вздохнул и вытянул с заднего сидения большой кусок войлока:

– Вы, вот в таких сапожках, а нам ехать долго. По морозу знаете ли. Ноги прихватит. Вы укройте их пологом.

Татьяна посмотрена на шофера, потом на войлок:

– Поможет?

– Да, – протянул шофер, – даже когда вожу директора, даю ему ноги укрыть. А он и в валенках и в полушубке. А вы как до войны, в сапожках ходите.

– Хорошо, – улыбнулась Татьяна и укрыла ноги.

Шофер проворно обежал машину, сел и выжал газ. Мотор хрюкнул и замолчал. Шофер повторил запуск, чертыхнулся и вылез из машины. Он открыл заднюю дверь, взял ручку запуска и долго возился перед капотом машинных пока мотор не затарахтел.

– Вот оно, что – шофер уселся на свое место, – двигатель не новый совсем. Да и машина уже не новая. А бензин сейчас сами, понимаете какой. Может это и не бензин вовсе. И свечей у меня новых уже год как нет и прокладки все текут. Ездим как честном слове.

Эмка тронулась.

– А вы с политинформацией к нам?

Татьяна улыбнулась, она подумала, что все шоферы скрывают собственную неловкость перед незнакомым пассажиром бесконечными разговорами.

– Стихи буду читать.

Стихи читать будете? – покачал головой шофер, – вот такого е было еще никогда. Нам даже балет возили. И певцы были. Вы «В землянке» слышали?

– Слышала, – ответила Татьяна и подумала, что это лучшее, что написал, да и напишет в жизни Сурков. Бывает что —то светлое даже в самых темных человеческих душах.

– Вот и слышал. Хоть и про фронт, вроде не про нас, а так душевно. У нас ведь тоже до смерти четыре шага.

– Иногда меньше.

– Да, – шофер резко наклонился, дернул руль и объехал застрявший грузовик, – у нас тоже смерть кругом. И в окна эти запотевшие не видно ни хрена. Так и разиться раз плюнуть. А вы с радио?

– С радио, – тио ответила Татьяна.

– Я вот его слушаю, слушаю, – произнес шофер медленно, – а все не могу понять, – почему вы всего нам не скажете?

– А вы думаете, это от меня зависит?

– Но вы, же с радио? – пожал плечами шофер.

– Радио подчиняется партии, тому, что в Смольном решат. Как они говорят так мы до вас и доносим.

Ей было неприятно, соотнести себя с этим «мы», с «мы» которое сидело в теплых бункерочках, на хороших пайках. Но Татьяна понимала, что проведи она грань между собой и «мы» этот простой шофер не поверит. Не поверит, замолчит, поймет, что искренности нет и черта ляжет между ей и им. Так просто ложь объединяла людей.

– А, – покачал головой в старой шапке шофер, – получается, что вы тоже того. Подневольные.

– А как иначе. Нам спускают сводки, мы их переписываем и даем в эфир. Вы же понимаете, не все можно говорить.

Шофер быстро посмотрел на Татьяну:

– И не нужно всего говорить. Но когда простой, значит, человек понимает, что вы там все знаете ему легче. От этого легче. Он не думает, что вы всего не знаете, а о себе уже думает. Так я полагаю.

– Так, – согласилась Татьяна.

– Вот вы и дали бы знак, какой. Так, намеком, между строк.

Она промолчала.

– Так я понимаю, что нельзя, – сказал через минуту шофер, – но как, же хорошо знать нам, что все это не просто так. Что не напрасно это. Что какой-то смысл заложен в этом. Как коммунизм строили, так перегибы объясняли нам. И товарищ Сталин объяснял. А вот теперь, такое дело никто не говорит что и как.

– Скажут, – ответила Татьяна, – когда время придет. Скажут.

– Дожить бы, – громко хмыкнул шофер, – до этого «скажут». Ну, вот и ворота завода. Вам в ту калиточку, там часовой, он вызовет парторга.

56

Завод до войны делал торпеды. А сейчас латал все, что ездило в городе. Вот всяком случае так ей объяснил парторг.

– Вы не думайте, – улыбнулся парторг Татьяне, – все у нас работает. Сейчас у нас небольшое собрание специально для вас.

– Для меня? – улыбнулась Татьяна.

– Да, в приемной встреча с активом.

– Это так сейчас называется?

– Так, – ответил парторг.

В приемной был накрыт стол очень роскошный для блокадного времени. На столе стояло четыре открытых банке тушенки, банка с американской ветчиной, стояло блюдце с салом. Был порезан неплохой, на вид, не блокадный хлеб.

– Сейчас товарищ директор уехал в Смольный, – быстро сказа парторг, – но мы ждать не будем. У нас работа и у вас работа. Тем более, что с товарищем директором все согласовано. Сейчас наш актив соберется и поговорим.

Актив представлял из себя трех крепких мастеров, старичка с испачканными карандашом пальцами, видимо проектного бюро и руководителя женсовета завода.

– Рад представить вам товарищи, – сказал парторг, – нашу поэтессу Татьяну Бертольц.

Актив сидел и смотрел на Татьяну.

– Вы по радио ее стихи слышали.

– Слышали, – громко сказал старичок с испачканными грифелем пальцами, – красиво вы там говорили.

– Про что говорила? – поинтересовалась Татьяна.

– Про наше геройское положение, – зло ответил старичок.

Парторг громко кашлянул и посмотрел на старичка.

– Нет, – выдержал его взгляд старичок, – сейчас только мы и держимся стихами, да песнями. Больше ничего не осталось.

– Александр Петрович, – тихо сказала ему председатель женсовета, – давайте не сейчас.

– У него жена вчера умерла, – сказал Татьяне парторг.

– Вчера я об этом узнал, – резко сказал Александр Петрович, – а когда она умерла я не знаю. Может уже месяц как умерла. Она вчера, а я завтра. Но готов ваши стихи слушать. Очень они мне нужны.

– А вы думаете мне легче вашего? – спросила Татьяна.

Актив замолчал, она поняла, что они так и думают, считают, что она из тех, что знает больше и живет лучше.

– У вас жена умерла, а у меня муж умер, – тихо, но внятно сказала Татьяна и наконец, поняла, что Коля умер.

– У вас? – переспросила председатель женсовета.

– Да, – ответила Татьяна, – и я тоже не сразу узнала. И даже не знаю когда он умер. Его и забрали на труповозку без меня. И со мной это может случиться в любой момент. С каждым из нас.

Все молчали. Парторг упустил нить разговора и только жевал бледные губы.

– А кто вам сказал? Кто рассказал об этом? – неожиданно громко спросил Александр Петрович.

– Дверь была опечатана, – Татьяна потерла руки, – а как его нашли рассказала соседка. Старушка. Она тоже умерла. Уже умерла.

Александр Петрович тяжело подошел к Татьяне неуклюже обнял ее. Потом старик – чертежник кашлянул и громко зарыдал.

Татьяна обняла его и прижала его голову.

Как-то по – бабьи выкрикнула председатель женсовета и заплакала, запричитала ладонью закрыв рот.

Но Александр Петрович быстро успокоился, встряхнулся и отошел к своему месту.

Парторг посмотрел на Татьяну, потом на актив:

– Товарищи, сейчас вторая смена заступает. А первая пойдет в зал.

– Чай у нас как в революцию, – парторг растерянно посмотрел на Татьяну, – наполовину морковный, наполовину травяной. Давайте выпьем чайку и пойдем в зал.

Актив молчал.

– Конечно, – улыбнулась Татьяна, – поэзия не терпит уныния.

– А нам есть можно? – спросил высокий рабочий, сидевший рядом с чертежником Александр Петрович, – или все это опять в фонд обороны пойдет.

– Сейчас можно, – ответил парторг, – сейчас все выделено на заседание актива. Давайте поделим и выпьем чаю.

57

Следующим вечером Михаил устроил их первую семейную ссору.

– Приходил какой-то парторг, – как бы невзначай сказан Миша.

Она сделала вид, что не расслышала.

– Парторг приходил, – сказал Михаил уже громче и Татьяна поняла, что без сцены сегодня не обойдется.

– И что? – тихо сказала она, стараясь понять, куда повернет разговор Миша.

– Он сказал, что ждал тебя.

Татьяна кивнула.

– Он тебя ждал, – подчеркнул Миша, – он так и сказал, – «еще ждал».

Татьяна кивнула.

– Что значит это слово «еще», – поинтересовался он.

– Это значит, – громко ответила Татьяна, – что до позавчерашнего дня я была свободной женщиной.

– Свободной женщиной?

– Да, свободной. Свободной и самостоятельной. Независимой, самой решавшей все свои дела.

– Пока не сошлась со мной? – едко перебил ее Михаил.

– Пока не сошлась с тобой.

– Понятно, – тихо сказал он.

– Вот видишь, – криво усмехнулась Татьяна, – вот тебе уже все и понятно. Толи будет дальше.

– Дальше будет как у всех, – ответил ей Миша.

– А если я не хочу как у всех? – поинтересовалась она, – и если сейчас уже невозможно, чтобы было как у всех и как всегда?

– Но жизнь все на свои места ставит, – Миша посмотрел в замерзшее окно, – не может быть такого, чтобы не было, как всегда и не было как у всех.

– Как знаешь, – ответила она.

– Дело даже не в парторге. Но он ведь не один, – сказал Миша, – а я вот узнал про Грекова и Бережкова. Как ты с ними крутишь. Говорят, даже в закрытую столовую ходила. Скажи мне ходила?

_ Ходила, – спокойно ответила Татьяна.

– Значит, тебе так важна эта закрытая столовая? И как вас туда —то пустили? Хотя догадываюсь как, – пробурчал Миша.

– А что такого? – поинтересовалась она, – Греков предложил и сходили. Действительно закрытая столовая. Только для диабетиков по профсоюзным талонам. Там все очень роскошно. Были картофельные оладьи и винегрет из мороженной моркови и капусты. Впрочем, морковь была не так уж и мороженная. И капуста не кислая была.

– И тебе это нужно?

Она засмеялась:

– Миша дорогой. Я тебе же сказала, что перед у меня уже не то, что в семнадцать лет. Но зад хорошо сохранился и ты им можешь располагать. Тебе этого мало?

Миша молчал.

– Значит тебе мало ленинградской поэтессы, которой ты добивался год? И ты не хочешь делить е ни с кем? Совсем ни с кем и ни пи, каких условиях?

Миша зло посмотрел на ее и отошел к окну.

– А что до Грекова, – продолжила Татьяна, – и этого, как ты сказал, Бережкова, то они были моими любовникам последние три года. Оба сразу. И мне это нравилось. Плохо, что мы не помешались втроем на кровати, и приходилось это делать на полу. Впрочем, почему трое? Четверо. Ведь был еще и Коля. Дорогой, ты возьми и представь все эту картину!

– Ты меня специально провоцируешь? – наконец сказал Миша.

– Да, – просто ответила она, поставила ногу на табурет и покачала бедрами, – представь дорогой. Вот пройдет война. И через пять лет. Десять лет. О блокаде будут писать как о героизме ленинградцев в студеную пору. Все что будут знать те, кто родиться после нас это лишь передовицы наших газет. Передовицы, которым и мы сейчас не верим.

– И что? – спросил Миша.

– А то дорогой, что никто не подумает о том, что в этом мерзлом блокадном городе была жизнь. Была любовь. Что мы с тобой сношались как кролики. И были счастливы. Счастливы среди всего этого холода и смерти. И что жизнь возможна везде и всегда, а не только по поручению и наставлению руководящей всем коммунистической партии большевиков.

Он оторопело посмотрел на нее.

– Да, да милый. Может быть, наши с тобой отношения это даже больший мой ответ жизни, чем все стихи. И может мое поведение, все мои романы это лучшее завещание тем детям, которых у меня никогда не будет. Они, наши блестящие революционеры смогли подавить все. Все смогли закатать в асфальт. Они как Петр Великий на болотах и крови построили царствие свое, но укротить меня не сумели!

– Что ты собираешь? – испугался Миша.

– Я не собираю, дорогой! И не разбираю! Я говорю прямо, что никакая советская власть не может справиться с темпераментом одной красивой и неглупой русской женщины!

– Вот это, – Татьяна положила свою ладонь на низ живота, – перемылит всю советскую коммунистическую околесицу. И пока мы живем, как хотим, мы еще живы и еще в борьбе. А вот когда начнем жит по решениям управдома, райкома, обкома и наркомата, то скоро подохнем. Поэтому, никогда не упрекай меня в моих прошлых романах и похождениях.

– Прямо идеологическая база, – криво усмехнулся Миша.

– Да, база, – Татьяна подошла к нему, – можешь смело продолжить. Идеологическая база для блядства. А я тебе отвечу, что для жизни. Поверь мне, что женское тело пережило парей, переживет и коммунистов. Как бы они не объявляли себя бессмертными.

– Но ты – то при чем? – недоуменно спросил Миша.

– А при том, дорогой, что я жить хочу. Жить, а не коммунизм строить. Который никто и никогда не построит. Тем более с таким прекрасными, умными и образованными вождями как у нас. Пусть они запретили мне писать, что я хочу и работать где, и я хочу, но заставить отказать от любви они не смогут. И ты не сможешь. Никогда.

58

Подруги шли по весенней Москве. Раньше это называлось «пойти по магазинам», а теперь приобрело энергичное название «шопинг».

– Ты опять какая-то хмурая, – просила Вика.

– Наверное, навалилось все, и сразу, – ответила Танюша.

– Диплом и свадьба? – поинтересовалась подруга.

– Да.

– Но это не плохо. Закончишь учиться и начнешь новую жизнь. Ни этого универа, ни родительского гнезда. Пора жить своей жизнью.

– Пора, – кивнула Танюша, – я просто думаю, как тогда все было просто.

– Просто? – Вика даже остановилась, – если ты говорила, что тогда ни еды, ни одежды не было. Они в коммуналках жили.

– Это да, – сказала Танюша, – но вот представь, какие были нравы. Она хотела родить от одного, уехала в Москву, а когда вернулась, то оказалось, что он умер. А она через день уже с другим была.

– Бедная, – покачала головой Вика.

– Ты так думаешь, – поинтересовалась Танюша.

– Да, так только от отчаяния можно.

– Или от желания выжить.

– Жить.

– Хорошо, жить.

Вика посмотрела на переход забитый разноцветным народом:

– У нас все по другому. У нас любовь выражается не в то, чтобы делиться последним куском.

– Да, – улыбнулась наконец, Танюша, – сейчас любовь это когда молодой человек дает свою карту и пин код от нее.

– Конечно, – согласилась Вика, – дать свою карту это не тоже, что дать ключи от машины.

– Даже если это новый «Мерседес».

– Да! – выкрикнула Вика и тихо сказала Танюше, – мой-то представляешь, что отчудил. Отдал мне свою карту. Я и думала, что он все по серьезному. Думала он мне предложение сделал. Теперь дождусь его хорошего настроения и насосу на свадьбу в Таиланде. Он и не так прост. Я сначала все никак не могу понять, почему он ее назад не берет. Ведь у него тоже есть расходы. А потом я смотрю, а он такой хитрый, хитрый, хитрый дал мне не зарплатную карту, а другую. И кидает иногда на нее сотню другую. Это я получается как любовница у него. А своя карта с зарплатой у него у сердца.

– Продуман! – засмеялась Танюша.

– А потом я подумала, а может это и не плохо?

– Что не плохо? – поинтересовалась Танюша.

– А то, что он такой жлоб. Другие все на последние деньги. Все в кредитах, в долгах. Ни на хлеб, ни на бензин денег нет. А мой расчетливый. Последнее не отдаст. Такой то мужик семье и нужен.

– Ну, да, – неохотно согласилась Танюша, которую жадные мужчины всегда напрягали.

– Нет, ты, правда, подумай. Он не потратит лишнего. В казино не просадит. А когда мы с ним проживем долго. Но ведь так будет, когда надоедим другу другу, он все любовницам и проституткам не спустит.

– Ты страшные вещи ты говоришь, – Танюшу передернуло, – прямо как будто вы сорок лет женаты.

– Так я и собираюсь с ним сорок лет прожить. Не хочу разведенкой быть или одинокой старухой на нищенской пенсии. Мужчина он же основа, опора. Деньги от него всегда идут. А ты будь реалистом, – громко сказала Вика, – реалистом будь. Мужикам от нас много надо, но не навсегда. Потом нам уже надо терпеть. Я сейчас вспомнила Толстого у него в «Анне Карениной» женщина постоянно Стила прощала.

– Стиво, – машинально поправила подругу Танюша.

– Да? – Вика задумалась, – наверное, так. Я просто его в плохом переводе смотрела. Там может Стило говорили. Он ей изменял, а она его всегда прощала. Все ради детей. И семьи.

– Ну, да, – угрюмо согласилась Танюша, представления которой несколько расходились с викиными.

– А я вот что думаю, – озорно продолжила Вика, – она ведь не просто так его прощала. Наверное, ей тоже что-то за терпение перепадало. Вот и так буду. А что делать? Такая у нас женская доля. Не в монастырь же идти.

– Не в монастырь, – повторила Танюша, – но скучно ведь.

– А чего ты веселого хочешь? – поразилась Вика, – если наша ты в Москве русского непьющего мужика с хорошей работой, то крути им пока он от твоих грудей млеет. Ребенка ему роди по – быстрому. А потом уже терпи его похождения. Но зато в тепле и покое. А мужики они как коты погуляют, а потом и вернуться. Вернется он к той, кто прощает и терпит.

– А вот Татьяна Бертольц так не размышляла, – неожиданно сказала Танюша.

Вика остановилась и посмотрела Танюше в лицо:

– Татьяна твоя была сверхчеловеком! Сверхженщиной! А мы с тобой унылое говно! Нашла ты с кем сравнивать. Перед ней мужики плясали, а значит было за что. А мы пять рублей за пучок в базарный день. Моему-то пятнадцатилетние пишут сейчас, лосю тридцатилетнему. А в шестьдесят у него будет любовница лет на тридцать моложе. И с этим сейчас надо смириться. Смириться и жить. И не мерь себя по этой Бертольц.

– Преподаватель так сказал.

– Измерять свою жизнь по жизни Татьяны Бертольц, так точно ее звали? – переспросила Вика.

– Нет, – покачала головой Танюша, – он сказал погрузиться в эпоху. Завести с ней роман.

– А, – протянула Вика, – это значит рядом постоять. Ты же когда гелик видишь и рядом стоишь не думаешь, что сто сорок километров с места рванешь? Сама возьмешь и побежишь?

– Нет.

– Вот и нет. Так и на не смотри на что-то подряжаемое.

– Господи, – Танюша остановилась и схватилась за иски, – тяжело – то как! Сергей Васильевич одно говорит. Ты другое. Я думаю третье. А диплом – то, как писать?

– На компьютере! – засмеялась Вика.