Текст книги "Пустое место"

14 сентября

Вчерашний день закончился на мажорной ноте, чего не скажешь о дне сегодняшнем. Опять работа, а это значит – снова неприятности. В наше время работа и неприятности – почти синонимы. Неудивительно, что потребность в профессионалах отпала. Кому бы они понадобились, если везде одно и то же – вечные неприятности. Разве нужны специалисты по преодолению того, что считается вечным? Напрасная трата средств. Все равно ничего исправить не смогут. Неквалифицированный труд дешевле. Меньше разного рода шуму. Теперь иерархия работающих связана с делением на две больших категории. Вверху те, кто создает неприятности, внизу те, кто с ними мирится. Профессионалы плохо вписываются и в ту, и в другую.

Сегодня я на перемене между уроками болтаюсь в учительской. Просто так, настроение такое. Страшно не люблю сюда заходить. Многие, как я думаю, мне за это благодарны. Однако иногда так хочется делать исключение из правил. Знаю, некоторые не рады моему появлению. Поэтому не могу отказать себе в небольшом удовольствии сделать ближнему плохо. Не все же только мне быть страдательным лицом. Способность жить в мире, и жить долго, измеряется возможностью приносить зло ближнему своему. Готов к этому, годен к жизни. То, что кому-то моя физиономия испортит настроение уже радость. Иногда надо поиграть на нервах. Показать самому себе и другим, что для меня нет запретных или чужих территорий. «Все вокруг колхозное, все вокруг мое».

Неприятельская сторона недовольна моим появлением. Разговор становится за соседними столами приглушеннее. «На трибунах становится тише…» Шиманская мечет гневные взгляды. Тупое, крысоподобное животное. Ненужное и никчемное. Она считает себя лучше окружающих только потому, что может лопотать по-французски. Лицо женщины склонной к алкоголизму, рыхлое, увеличенный нос. Потасканная и совершенно никому не нужная. И это при возрасте едва за тридцать. Можно было бы пожалеть, но я не из общества защиты животных.

Итак, «гул затих, я вышел на подмостки». Но я все равно все слышу, хотя и не слушаю. В принципе, что там особенно разбирать – перетирают какую-то мелочь житейскую. Сейчас не время ушинских и макаренок. Даже Сухомлинский неактуален. Потому что всем по большому счету начхать на эту чертову педагогику. Все равно в ней никто не разбирается.

В какой-то степени это даже верно. Ах, если бы нелюбовь к профессиональным темам разговора сменялась чем-то более значимым, чем перетирание цен в магазине и новых обнов.

Со мной здоровается Светлана Сергеевна.

– Не передумали?

Кто о чем, а вшивый о бане. Все носится с этими часами по факультативу. Нет, коней на переправе не меняют. Идите вы лесом, не хочу я никакого кружка. Она отстает, окончательно осознав, что я – тяжелый случай. На первой перемене заглядывает Вова Уткин, и мы заводим с ним, уже не впервые, «мужской разговор». Не о бабах, нет. Что о них говорить, вон они вокруг сидят, аж тошно. Вова и подавно выше подобных тем, хотя Олечку, поди, пользует для здоровья. И это нормально. Возраст такой. Плодитесь и размножайтесь.

Мужской разговор в представлении Вовы – это разговор о войне и политике. Меня политика не слишком интересует. Как-то я уже вышел из того возраста, пообтесался. Да и какая сейчас может быть политика? Так, треп один от скуки.

Вот и Вова думает, что треп – это и есть политика. Считает, как и всякий молодой человек, что обсуждение перспектив украинского конфликта (о чем еще могут поговорить думающие люди?) важнее всего на свете. Наивно полагает, что взрослость обретается в связи со способностью болтать на пустые и отвлеченные темы. Разговаривая с ним, я порой прихожу к выводу, что, наверное, бабы с их тряпками и то более здоровое общение. Впрочем, как я уже сказал, про тряпки надоедает. Поэтому для меня разговоры о политике, это хоть какой-то уход в сторону от обычной учительской тематики разговоров. Но если вдуматься – сущность-то примерно одна и та же. Обсуждение судьбы Украины ничем не лучше обсуждения цен на ночнушки в соседних магазинах. Столь же бесполезно для духовного развития. А может быть, даже и более опасно. Впрочем, у Вовы сказывается еще и профессиональное. Историки вообще любят задирать нос, это у них с перестроечных времен пошло: история – царица полей, как кукуруза. Сколько не пересекался с ними еще в университете, всегда одно и то же – у нас образование настоящее, мы все знаем, мы – историки. Вторые, но не после бога, а после представителей техники и естествознания. Те, в самом деле, себя богами мнят. Ну и естественно большими специалистами во всех сферах жизни, все ведь из атомов состоит.

К нашему с Вовой разговору присоединился случайно заглянувший в учительскую Трофимыч. И вот, мы вместе с ним две перемены подряд, перемигиваясь и покрякивая, слушаем геополитические выкладки нашего юного коллеги. Бабы тоже притихли, послушивают нашу беседу, растут над собой в интеллектуальном плане, не вмешиваются.

Пока Вова разглагольствует о войне, мы с Трофимычем от скуки потихоньку готовим его окружение. «Надо макнуть академика». Операция входит в решающую фазу после третьего урока. Трофимыч к исходу второй пятнадцатиминутки, в тот момент, когда Вова соловьем разливается о необходимости ввода российских войск на территорию левобережной Украины, легонько пробует на зуб нашего Анику-воина. Разведка боем с возможным переходом в масштабное контрнаступление.

– Скажи, Владимир Валентинович, а у тебя самого отношение к военной обязанности какое? – осторожно начинает Трофимыч.

– То есть?

– Ну, ты в армии служил?

Вова словно поперхнулся, но выдавил из себя все честно, не затаился:

– Никакого у меня нет отношения. Не служил я.

– А почему так? Как получилось, что ты самую свою священную конституционную обязанность не выполнил? Небось, там трындычишь про это дело на своем обществознании.

– Да, такая тема у нас есть. А к чему это?

– А ни к чему, просто интересуюсь. Как это ты от нее уклонился? На словах весь такой бравый, хоть сейчас Манхэттен брать, а в армии-то и не был ни минуточки.

Вова покраснел. Пот проступил под черненькими аккуратными прядками. А бабы вокруг слушают. И он понимает, что слушают.

– Какое это имеет отношение к теме разговора? С чего это вы так на меня ополчились, Александр Трофимович?

– Да где ж ополчился? – развел руками физкультурник. – Я так чисто из интереса спрашиваю. А то вот у меня внук растет, опыт перенимаю. Расскажешь чего, а я ему присоветую. У него эта проблема тоже скоро на носу будет.

– Да не пугайся ты так, Владимир Валентинович, – успокаиваю я юного политолога. – Александр Трофимович шутит.

– Нет, Николай Петрович, вы меня тут не перетолмачивайте, я на полном серьезе спрашиваю. Вот какое, Владимир Валентинович, ты моральное право имеешь моего внука на войну отправлять? Нет, я понимаю, защита Родины, Отечество в опасности, меня получше твоего в этом плане в мои молодые годы воспитали, да и сам служил. Служба в мирное время, это тоже понятно. А вот что мы, растолкуй ты мне, садовой голове, забыли там, в Украине этой? И да, разъясни все ж таки до конца свою позицию. Ты сам, если что, где будешь – в окопах, или отсюда духовно окормлять, так сказать. У Николая Петровича я такое спрашивать не буду, он у нас человек хитрый, ученый, бумажкой запасся на этот счет, его государство в последнюю очередь в военную топку бросит после нас с тобой.

– Александр Трофимович, да я так сказал…

– Не-не, давай не откручивайся, отвечай по существу. Зачем? У меня племянник в Афганистан «по путевке» съездил еще при Советской власти, так каждый раз как напьется, все вспоминает, забыть не может. Дураки мы, говорит, дураки были. А ведь офицер, Родине предан, присягу давал. Ничего ведь, говорит, не разбирали, а влезли. Интернациональный долг. А они там живут, как при пророке Мухаммеде жили. Им весь этот коммунизм до лампочки. Они на него как баран на новые ворота. Сам суди, ты же историк, приходит к тебе кто-нибудь в твою мазанку или как там у них, и говорит: давай коммунизм строить. А у них там натуральное хозяйство, шариат этот, бабы в паранджах и никто читать/писать не умеет кроме попа их мусульманского. Вот зачем им все это? Зачем хохлам твой русский мир? И нам эти хохлы зачем, они нам, как этот же Афганистан, пропади он пропадом.

– Это, Александр Трофимович, геополитика, разве не понимаете. Или они нас или мы их, Вове прям досадно стало, что такие очевидные вещи приходится объяснять.

– Это кто это, они? – поинтересовался я.

– Бандеровцы, украинские националисты. Они там всех русских уничтожают. Здесь аналогия с Афганистаном неправильная. Там чужой народ, а здесь один – русский.

– Ну, ты это зря. Украинцы сами по себе, отдельная нация. И этнографически, и политически. Нечего здесь фантомными болями страдать – заметил я.

– Ребята, я вопрос задал, – перебил меня Трофимыч. – Требую ответить.

– На который? – спросил Вова.

– На все. Но главное про себя. Ты сам туда поедешь?

– Александр Трофимыч, я не могу – я комиссованный.

– Вот, поэтому я тебя и спрашиваю. Ты комиссованный, а рот шире всех разеваешь. У меня сосед – Роман Анатольевич, тоже как и я военный, полковник в отставке, мне этой твоей Украиной весною всю плешь проел. Выйдешь во двор с мужиками парой слов перекинуться, а он тут как тут, ведет разъяснительную работу. Но у меня к нему претензий нет, случай понятный, он всю свою жизнь, считай, в армии, он о другом и представления не имеет. И про Украину эту болтает, потому что там для него как военного дело есть. Но ты-то с чего эту волынку заводишь?

– Александр Трофимович, как вы не понимаете? Там же судьба России решается.

– Красиво говорите, Владимир Валентинович, – вмешался я. – А по-моему, судьба России решается здесь.

– Нет, ну и здесь тоже. Но это совсем другое…

– Владимир Валентинович, ты не обижайся, – перебил его Трофимыч. – Но ты с ребятишками в классе сладить не можешь, а на бандеровцев замахнулся. Ты у себя на уроке стратегию и тактику сперва отработай, а потом уж на глобальные масштабы замахивайся.

Кто-то из наших училок у меня за спиной подхихикнул. Вова покраснел окончательно.

«Верно Трофимыч сказал, сначала здесь бы разобрался,» – подумал я. – « Но при всех-то так припечатывать не надо было. Ох, на пустом месте ссоримся. И так уж каждый по своим углам сидим, а тут окончательно разойдемся. Тут-то нас Сигизмундыч с Палычем окончательно охомутают. Что за беда такая: плохие люди завсегда договорятся, хорошие никогда?»

Надо сгладить это дело.

– Владимир Валентинович, ты не обижайся, это мы с Трофимычем не всерьез, это мы тебе такое своеобразное ток-шоу в прямом эфире устроили. Так, шутки ради, из суворовских побуждений: тяжело в учении, легко в бою.

– Шутки ради, учение, – переспросил он. – Тогда понятно.

Он попытался улыбнуться. Но я видел – нехорошо дело вышло, а я еще дурак и масла в огонь подлил: теперь он думает, что мы его вдвоем на посмешище перед всеми выставили специально. А тут Трофимыч про детей ляпнул. Об этом, естественно, половина учителей знает, не говоря уж о самих учениках. Но Вова точно на меня подумал: мол, трепет все за моей спиной. Хотя, может и обойдется. Но я опять же не уверен. Вову Уткина я знаю достаточно и в одном успел убедиться: не обладая ярковыраженными мужскими достоинствами в сфере физической и волевой, он по закону компенсации считает себя невероятно умным. Мне Ольга Геннадьевна по секрету рассказывала, что его даже один раз напечатали в местной газете с гордой подписью «политолог». Не знаю, что он там наговорил и сколь продолжительным был его спич, но с тех пор, несмотря на то, что больше ни в газету, ни на радио его не приглашали, Вова уверовал в свои исключительные аналитические способности. Я видел, что это не соответствовало действительности, но разуверять его в том, какой был смысл? Я промолчал. Я же вообще решил побольше молчать. Эта тишина стоила мне еще одного года добрососедских отношений с ним и с его подружкой. Скажи я тогда, что бы было? Рассорились бы, скорее всего, еще тогда. Впрочем, видимо, справедлива народная пословица «Сколько веревочке не виться, а конец все равно будет».

Сейчас побежит жаловаться Оленьке. Это точно. Ну а кому еще, не маме же с папой. Хотя, наверное, и им скажет. Они ведь за ним присматривают. Одевается Вова хорошо. Кушает, судя по фигуре, тоже отлично. Смартфончик у него новый, самый ходовой, популярный, брэндовый, не то, что старенькая еще дореформенная трубка-раскладушка «Нокиа» у Трофимыча, или мой голимый Китай.

Нет, положа руку на сердце, было в Вове что-то неприятное. И всем—то он вроде молодец: и книжки читает, и за новостями следит, одет чисто и опрятно, хотя и жены нет, вот теперь еще патриот, оказывается, а все-таки есть что-то. А ученики его не уважают, чуют. Запугать он их не может, увлечь тоже, сколько ни рассказывает, а он может рассказывать очень интересно, это трудно не признать. Даже подкупить. Не верят они ему – и все.

И вот я теперь, глядя на то как он вроде бы согласился с тем, что это получилась неудачная шутка – не верю. Вижу, вращаются у него колесики в голове, думает, и нехороши его думы.

«Эх, война проклятая, что же ты наделала!»

15 сентября

Разумеется, история получила продолжение. Ко мне, как я и предполагал, прискакала разбираться Олечка. Взъерошенная, взлохмаченная и в то же время растерянная. Боевая синица. Видно, что ссориться со мной не хочет, но заметно, что с претензией: любимого пупсика обидели. Трофимыч для нее, наверное, теперь и вовсе где-то на одной доске с Симоной стоит.

– Николай Петрович, я к вам.

«Да уж понятно, что ко мне». У меня стразу настроение испортилось. Сейчас меня это ее традиционное начало особенно раздражало. Хоть бы поздоровалась для начала. Нет, молодежь мы потеряли. Бодрости в ней много, а манеры отсутствуют.

– Вы уже догадываетесь, по какому поводу.

Поджала губы и вдруг задумалась. «Забыла, как дышать». Весь разговор со мной уже проиграла в голове, подобрала реплики, просчитала возможные варианты ответов. Олечкин склад весь говорит о том, что она не из тех, кто с самого начала импровизирует. Распсихуется, вот тогда точно импровизировать начнет. А так, надо по алгоритму.

Пока она молчит, я разглядываю ее руки. Первый раз, надо сказать. Почему-то руки самая неуловимая для глаз часть собеседника. В глаза смотрим, на лицо смотрим, фигуру оцениваем, а руки – никогда.

У нее маленькие, сухие и твердые, как куриные лапки. Очень нервные руки. Знаю, что так нельзя говорить. Но разве иначе определишь. Наверное, холодные и липкие. Нервные руки всегда липкие. Что можно сделать такими руками? Для теста слабоваты. Шить? Вполне вероятно. Она хорошо бы смотрелась. И польза бы была.

Заговорила, наконец.

– Я по…, по поводу вчерашнего.

Ну вот, уже выдавила из себя. Уже хорошо пошло. Давай-давай быстрее, что хотела сказать и иди-беги устраивай дальше свою жизнь молодую. Но будем корректны.

– А что случилось?

– Николай Петрович, вы же знаете, о чем я.

– Знаю. Поэтому и спрашиваю: что случилось?

Она опять застыла на мгновение. Подбирает слова. Образование высшее, культура мешает прямо сказать: «Вы пошто моего Вовочку обидели». А то и просто понимает, как нелепо все это смотрится. Но то, что сомневается, уже само по себе неплохо. Хотя, кто его знает. Всегда о людях думаешь либо хуже, либо лучше, редко адекватно. Но имеет ли это значение? Все равно они вставляются в твою картину мира только такими, а из нее уже не выскочишь.

– Николай Петрович, когда люди над тобой смеются – это неприятно. Я это по себе сужу. Вы знаете, какая обидчивая! Ужасно! Если меня достать, я не знаю тогда что сделаю.

Слово «достать» резануло. Я и сам могу его написать сколько хочешь и подумать, но сказанное оно смотрится жалко. Впрочем, Олечке подходит, она у нас такая, молодая-молодежная. Надеюсь, что на уроке она это не произносит. Так-то ничего страшного, но после нее тогда придется всем тянуться в молодые.

– Догадываюсь.

– Вот. Значит, вы понимаете, что человека обидеть легко.

«Какой свод банальностей. Ну, давай, ближе к делу».

– Уткин обиделся разве? На что? Не заметил.

– Вы же его перед всеми, кто был в учительской, на смех подняли. Теперь разговоры по школе идут.

Эка невидаль «разговоры по школе идут». Они всегда идут, по поводу и без повода. А повод всегда есть, нынче ни дня не пройдет, чтоб ты в лужу прилюдно не сел. И чего беспокоиться? Мы тут все и так про всех знаем. Как в бане, все голые. Можно было бы и в самом деле нудистами ходить, никто б и ухом не повел, да вокруг школьники. Но все напускают вид чести и достоинства. А какое у того, кто работает в школе, может быть достоинство? Не больше, чем у проститутки. Уличные, то есть репетиторы, и те лучше нас. И больше получают против всех законов здравого смысла.

– Поговорят и успокоятся. Скучно людям, надо же о чем-то посудачить. Конечно, предмет не самый лучший для обсуждения. Но такой уж у нас пошел народ. От того, кто напряженно следит за светской жизнью и скандалами по газетам и телевизору с интернетом, трудно ожидать того, что он будет безразличен к происходящему у него под носом. Не берите в голову. Не думаю, что Владимир Валентинович нуждается в вашей защите и опеке. Он ведь вон у нас какой бравый оказывается. Одним махом семерых побивахом. Мне с высоты старомодного воспитания представляется, что это он должен бегать просить всех за вас, а не наоборот.

Ей это явно не понравилось. Мол, что это он так со мной свысока. Я к нему за извинениями, а он вместо того, чтобы признать собственную неправоту, лекцию мне закатывает «как перестать беспокоиться и начать жить». Но я уже давно устал ездить к здравому смыслу собеседника по кривой. Слишком ко многим нужно теперь так. Если не пускаться дорогой прямоезжею, то этак все время уйдет не на суть сказанного, а на расшаркивания и бесконечные заверения в совершенном моем почтении.

Нет, это не наш метод.

– Это, Николай Петрович, не вам решать, – неожиданно резко отрезала она.

О, а настрой-то сегодня самый боевой. Поди, поссорились с родным и любимым. Господи, а дело-то выеденного яйца не стоит. Тот сказал это, этот сказал то. Сказали и забыли. «Календарь закроет этот лист». Нет, теперь будем расчесывать и разматывать. Людям заняться нечем, тратят время свое на всякую ерунду. «Чувство собственного достоинства…» Вот у меня его нет, и у Трофимыча, кажется, тоже. И у Сигизмундыча, и у Палыча. Мы – люди практичные, утерся-подтерся и пошел дальше. Потом отомстим, если того стоит. А здесь чепушинка какая-то, а уже дело целое заварилось. Шла бы ты, Ольга Геннадьевна, к уроку готовилась, или детей с тем же Вовой строгала. Все хоть общественная польза какая-то, смысл. А тут суета одна и томление бездуховности. Я – личность. Да личность ты, личность, иди к лешему.

Обострять или нет? Я, конечно, тогда в разговоре так вопрос не ставил для себя. Но, наверное, что-то такое мелькнуло, какая-то развилочка была.

– А кому, как не мне решать. Вы же ко мне бегаете. Чуть что, Николай Петрович. Я, конечно, рад помочь, но на ерунду не хочу размениваться.

«Надоела ты мне со своим Вовой уже хуже горькой редьки».

Боже, сколько сыру-бору, а все только из-за того, что палочка с дырочкой встречаются. Если нет, то еще хуже. Вполне вероятно, что и нет, все в ожидании встречи. От того и градус повышенный. Наверняка Вова крутит, набивает себе цену.

До каких низин мысли, однако дойдешь, глядя на людское животное копошение, на примитивизм чувств и движений современной души.

Тут и любви-то никакой нет, а одно очарование моментом. Материнский инстинкт, вставший впереди полового. Но это уже обычная переверзия. При нынешнем упадке мужественности (я-то сам исключение ли?) и росте бабизма, чего еще ожидать? Интересно, можно ли считать такой вид отношений инцестом?

Все это я сейчас, естественно, записываю, припоминая наш разговор для тетрадки, и попутно размышляя, почему он вдруг потек так, а не иначе. По большому счету мне, само собой, все равно, но мышление требует тренировки, и в отсутствие больших целей и задач, начинаешь время от времени анализировать уже всякую пакость и мелочь. Распыление сил, конечно, но чем еще заняться, когда машина работает вхолостую? Это Холмс колол морфий, не задумываясь о последствиях, а мы за здоровый образ жизни. От этого все сплетни, пристальное слежение за ближним и обсуждение всех нюансов его личной жизни.

Вернемся, однако, к нашим баранам.

– Не ожидала от вас такого, Николай Петрович.

– Так аналогично, Ольга Геннадьевна, аналогично. Позвольте Уткину самому разбираться в своих делах, тем более таких пустяшных. Не раздувайте из амебы слона. Пошутили мы – и хватит. Ему урок. Чтоб не задавался. А с нас с Трофимычем, что взять, мы педагоги со стажем, воспитываем постоянно, это профессиональное у нас уже.

– Владимир Валентинович вам ни в чем не уступает, – и не утерпела, вылезло-таки из нее. – А может быть, в чем-то и превосходит.

Я мысленно закатил глаза. О, эти юные наседки, почему они не способны удержать в себе собственную глупость. Вова превосходит. По чему? По глупости, что ли? Интересно услышать ее версию. Попробуем подкрутить подачу.

– В чем же?

– А вы считаете, что нет?

– Ничего я не считаю, я у вас спрашиваю, раз вы такого мнения твердо придерживаетесь.

– Он талантливый.

«Час от часу не легче. В каком месте?»

– А мы, получается, с Трофимычем нет.

– Я этого не говорила.

– Но подразумевали, раз сказали «превосходит».

– Ничего я не подразумевала, – едва не перешла она на крик. – Я просто хотела сказать, что он такой умный, так говорит хорошо, столько много знает. Я когда слушаю его, мне кажется, что мне далеко-далеко до него, что он где-то там на высоте. И остальным далеко тоже.

– И вы на нас обиделись из-за того, что мы разбили вашу иллюзию. Оказались вовсе не такими далекими.

– Это не иллюзия. И не разбили вы ничего, не в этом дело. Я не могу смотреть на него, что он расстраивается. Он такой талантливый.

Она замолчала.

Я тоже ничего не стал говорить. Как тут разубедишь? Это вопрос веры. Сколько она продержится, Бог весть. Но рухнет она, не раз все это бывало и описано в книжках, в одночасье. Спадет пелена с глаз. Увидит Олечка вместо своего родного, розовенького, симпатичного поросеночка унылую, с грязными пятнами по бокам, свинью, в которой всего-то и выдающегося, что прожорливость и самодовольство. И тогда останется ей одно из двух – либо самой хрюкать в унисон, либо превратиться в обычную женщину, совершившую тривиальную, повторяющуюся из века в век ошибку. Не повезло, не нашелся на ее пути Онегин, отстреливший Вову-Ленского. Вова выжил и стал форменной скотиной.

Нет, хотел бы я ошибиться. В самом деле. Мне ведь этот Вова совершенно никто. И делить мне с ним нечего. Но, кажется, все так и будет. Таковы правила. Закон мира. Рано или поздно нам все открывается в истинном свете. Не такое черное, не такое розовое уж все вокруг. Но кто знает, прожить в ослеплении, даже в ослеплении черном, не есть ли подлинное счастье? Потому что и в этом есть какая-то логика, какая-то целостная картинка, а не бесконечное броуновское движение, которого и пером-то не охватишь. Впрочем, человек все систематизирует и складывает в одну картину. У Олечки в ней все просто и замечательно, а самый замечательный – это, конечно же, Вова. У меня все плохо. Но на деле, по-настоящему все плохо не так, плохо по-другому.

Вот и я, записывая диалоги по памяти до сегодня, тут внезапно остановился и засомневался, перечитал ранее написано: так ли все было? Получилось все гладко и механистично. Куда пропал хаос и суета? Где неверное дрожание истинного пламени жизни? Почему перо автоматически упорядочило и приукрасило ее, изменило до неузнаваемости, превратило в нечто последовательное, казуальное, осмысленное, выпарило чувства, страхи? Ведь я не хотел этого. Ведь я думал, что записываю все точь-в-точь, как оно и происходило каждый день. Теперь я вижу, что все это не так, все изменено, все потеряло свою живость и непосредственность.

Жизнь выветрилась, и передо мною вновь обычные традиционные записки о том, что случилось.

Вова Уткин – талантливый, а я?

Гляжу на то, как живая жизнь перемалывается потоком моих слов, порожденных образованием, вдохновленным прочитанными книгами и думаю: правильно ли это, должно ли быть так? Существует ли способ сохранить жизненную непосредственность, запечатлеть во всей полноте подобиженное лицо Вовы Уткина, его натуру, явно не чуждую злопамятности, противоречивость Палыча или вялость Екатерины Сергеевны? А может быть это не надо, и вовсе не я, а то, что лежит за пределами написанного, что связано с тем, кто читает, а в данном случае это я сам, позволит увидеть этих людей такими, какие они есть.

Она ушла обиженной. Теперь уже на то, что сама так раскрылась. Впрочем, какое мне дело. Люди нынче так легко обижаются. «К черту!»

После уроков я оказался совершенно свободен. Никто не беспокоил меня сегодня. Я едва ли не в первый раз за этот начавшийся год спокойно вел уроки, а после собрал вещи и пошел домой. Прощально махнул охраннику Саше на входе, вышел на крыльцо. Воздух.

Здание школы у нас типовое, 70-х годов постройки, такая обычная сумма параллелепипедов. Три этажа. Ничего примечательного. Все как у всех. Но как выйдешь из духоты просвещения, то открывается твоему взору необыкновенный простор. Природа. Она человеку роднее культуры, балует его, в то время как последняя хлещет и обижает. Рождается человек голенький, а значит свободный. И рождает так же. Про естественные потребности и говорить нечего. Сбрось с себя все – говорит природа, освободись, разоблачись от наносного. В литературе ведь все лучшее тоже от природы. Самые золотые страницы – Пришвин там, Тургенев «Записки охотника», Паустовский и Нагибин со своими охотничьими водоплавающими краями. Набегаются голенькими по Бежину лугу и записывать. А потом люди читают – наслаждаются. Впрочем, здесь обман, шутка злая. Писателю-то хорошо, вольно, а читателю уже ярмо культурное. Чем больше рассказов о природе, тем дальше она сама. Получается, пейзажисты, охотники-натуралисты – самые подлые люди у нас в словесности. Садисты. Сидит какой-нибудь Коленька из пятого или шестого класса в маленькой аудитории в скучном нашем классе, за окном пейзаж индустриальный, джунгли каменные, и читает, как Тургенев по полям рассекает, и что этому Тургеневу страсть как хорошо. Так хорошо, что он не устоял и теперь Коленьку этим дразнит.

Не знаю, может, это чисто психологически так получается, действует эффект выхода из замкнутого пространства. Но это есть. Кругом простор, и даже громоздящиеся вокруг жилые дома этого ощущения воли никак не вытесняют. Трудно не понять началку, которая с дикими воплями вылетает из школы наружу, и еще труднее удержаться, чтобы не закричать вместе с ними. Возраст удерживает, слава Богу, а больше ничего. Плевал я на Палыча.

Путь домой всегда дольше пути на работу. Не знаю, как кому, а мне всегда хочется пройтись не спеша, как в детстве, поглазеть на витрины. Это когда с воплем выскочишь из школы – все хорошо, но восторг первый проходит, и уже идешь по городу и свободой тихо наслаждаешься. Для меня то, что нужно зайти в продуктовый магазин, вовсе не в тягость, а наоборот, скорее, в радость. Потолкаться среди людей, побродить среди достижений чужого народного хозяйства. Свое-то слабенькое, силенок совсем не хватает. В неторопливом скольжении взором по разноцветным бутылькам и пакетикам есть некий момент релаксации. В последнее время, однако, и этот процесс утрачивает свое очарование. Надо быстрее, быстрее и быстрее. Куда? Зачем? Помню, в детстве мог прошляться по магазину невероятно долго. А может это только казалось. Время в детстве течет медленно, не торопясь. Поток общественной жизни безразличен к тебе, он не тянет тебя за собой, и ты плывешь по жизни медленно, успевая вглядываться в нее и поразмышлять над ней.

Мне жалко своих учеников. Они не знают этого спокойного ритма детства. С ранних лет —уже песчинки в бурном потоке. Спокойных, задумчивых ребят не вижу нигде. Вымерла порода. Быстрые стайки школьников на кассе. Купить газировки, булочку, конфет – это всегда было. Но куда они бегут? Нет ответа. Школа – единственное место, где я могу их наблюдать. Наверное, все домоседы. Маша ведь тоже такая же. Весь день ее, крутящийся одинаково целый год, – школа-дом, изредка подружки, разве не то же самое?

Я шагаю по шуршащим под ногами осенним листьям, меня обгоняют ребятишки из школы. А мне бежать некуда. Даже из школы нет сил. То ли осень навевает настроение, то ли одолевает знаменитый тедеум витэ – хочется остановиться и просто не быть. Понятно стремление восточных народов к нирване. Может быть, не быть и в самом деле высшее наслаждение, потому что его даже как наслаждение не испытываешь, потому что твое Я наконец-то отлетает и ты сливаешься с миром.

В принципе я сам виновник собственных проблем. Отец прав. Это острое чувство Я только мешает в нынешней жизни. Нет, не вечной фрондой и противостоянием грубому давлению общества и государства, как пишут в некоторых очень умных газетах, человек-то я мирный. А самим фактом своего существования. Нет Я, и нет проблем. Все проходит сквозь тебя как сквозь уэллсовского человека-невидимку. Вот, кстати, символический образ, трактуй, как хочешь. Тут тебе и осуждение индивидуализма – прыгнул выше коллектива и стал для него невидимым. Трагедия. У кого-то из детских писателей это потом обыгрывалось. У кого же? Ну, у Медведева, в Баранкине, понятное дело, стать бабочкой или воробьем, все равно, что стать невидимкой. Образ старосты, как образ бдительного общества. И опять женский. Не потому что общество – женщина, а потому что страшнее зверя, чем она для мужчины нет. Самый опасный враг. Вот такая пятиминутка психоанализа. С другой стороны, с позиции современности все видится иначе. Чтобы обозначить себя, стать различимым – герой оборачивается в бинты, мимикрия, так понятнее для окружающих. Что это как не нисхождение в народ? Обожженный, урод – это еще понятно, а невидимка, научный эксперимент – это опасно, антиобщественно. Зачем обществу невидимка, зачем ему я?

Я покупаю в магазине обычный набор – картошка, масло, хлеб, что-нибудь из печенья. Долго смотрю на яблоки: брать – не брать? В конце концов, отхожу к кассе так и не взяв: перебьюсь. Там очередь. Но поскольку я спокоен и умиротворен, меня сегодня это не раздражает. Лишний повод для размышлений о горькой иронии социального прогресса. Маленьким мальчиком я вот так же стоял в очереди. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Вы за что боролись? Чтобы очередей не было или за то, чтобы все в ней стояли? Все равно все не стоят.