Текст книги "Пустое место"

Разглядываю людей. Усталый, избитый жизнью у нас народ. Когда вот так смотришь на него, не вступая в общение, из чувств – одна жалость. Серые, уродливые, не изможденные интеллектом лица. У молодых хоть кожа гладкая. «Гладкая морда». Какое хорошее определение! Здесь же у меня, передо мной, морщины, одутловатости, обвисшие щеки, впалые щеки. Застывшее выражение глубокого несчастья. У мужиков лица просто пропитые. Небритость, щетина. Это классика. Но смотреть даже на самых заурядных алкоголиков почему-то не так тошно, чем на округлые гладкие задницы лиц брюхоногих мужичков-хозяйчиков. Каждый раз удивляюсь, заглядывая в продуктовые корзинки соседей: похоже, готовим дома только мы одни с Таней. Остальные твердо держатся полуфабрикатов и разной ерунды, заменяющей питание – одноразовое, йогуртовое, упаковочное. Только мужики-алкоголики и не отстающие от них верные спутницы – простоватые, растекшиеся в объеме бабы вместе с бутылкой подхватывают еще что-нибудь в закусь: загнувшаяся в букву «Г» примороженная рыба, какие-то лотки с куриными пупками– попками-желудочками, при одном виде которых хочется блевать. Хотя, с другой стороны, а водку-то они для чего еще покупают?

Я, конечно, утрирую. Но стоя в очереди, каких только мыслей не выдумаешь. И здесь тоже символика. Народу жить тошно. Это ж тебе не сартровские герои. Но тошноту иначе, чем искусственно вызвать они не могут. Нет, есть какая-то глубокая логика организма во всем этом. Пьют с горя, от того, что тошно. Потому и тошнит. Неприятие мира выражено не только психологически, но и физиологически. Соборность. Соловьевское конкретное единство.

– Бонусная карта? – спрашивает меня на кассе девушка. Видит меня каждый день, хорошо знает. И я ее приметил. Все равно спрашивает. Ей так удобнее, меньше телодвижений по вычленению тебя из толпы. Для нее все уже слились в одно обезличенное нирванное целое. Облегчения нет, но есть упрощение работы.

– Нет, нету, – отвечаю я по-простяцки, а про себя, не вслух, добавляю «не положено», все равно ее такие вещи не интересуют. Поток покупателей большой, индивидуализировать его – затруднять работу.

Дома никого нет. Но Маша скоро придет. Таня точно будет часика через полтора.

Повар из меня плохой, но картошку почистить я сумею, а остальное дело техники. Чаще всего мы едим порознь, слишком разнится у нас темп жизни, но иногда хочется сесть вместе. Для этого надо постараться. А там Маша придет мне на подмогу. В картошке нет ничего хитрого, но я – человек рассеянный, могу поставить на плиту и забыть.

За ужином, после того, как Маша отчалила в свою комнату за ноутбук, ради развлечения я рассказываю Тане об утреннем эпизоде с Олечкой.

– А чего она к тебе все время бегает? – спрашивает она между делом.

– А к кому еще ей бегать? Бабы у нас молодых не любят. Вот она и мечется между нами мужиками.

– Дура, – не церемонится с характеристикой Таня. – Ничем хорошим ее шашни с вашим Вовой не кончатся.

– Так и я об этом.

– Впрочем, ее проблемы, мне таких нисколечки не жалко.

– А что так сурово?

– Вертихвостка, видно же. Хотя и он ее не лучше. Два сапога – пара. У меня знакомая была еще по университету, такая же, если судить по твоему описанию. Тоже, когда учились вместе, крутилась вокруг Вадика Земскова, хороший парень, статный. И так, и сяк. Охомутала, наконец. Ну и чем все кончилось – посадила его дома на привязи как собаку, он без нее и гавкнуть не мог. В итоге, само собой, запил. Умер от сердца, до сорока не дожил. Но она, несмотря на это, далеко пошла. Правда, второй раз замуж выходить не стала.

– Так это хороший парень. А тут ты сама правильно говоришь: друг друга стоят.

– Хороший-плохой – не имеет значения. Главное, что мужик. Нормальный мужик никогда не потерпит, чтобы им управляли.

– Хорошо в теории рассуждаешь.

16 сентября

Мы стоим с Трофимычем в коридоре, как два заправских школьника-двоечника. Меня так и подмывает забраться на подоконник. Но я помню о том, что я учитель и должен подавать пример. Поэтому не забираюсь. А ноги так и ноют. Задница просит посадки. Кабинета, что у меня, что у Трофимыча нет. Хотя вру, у него есть каптерка рядом со спортзалом. Но ему там одиноко. В учительскую мы теперь больше ни ногой, не дай Бог, бес попутает, еще кого-нибудь на смех подымем.

– Ну и как, Трофимыч?

– Да ничего вроде. Мячи новые купили, баскетбольные. Завтра привезут.

– Это же счастье практически, – иронизирую я.

– Верно, больше и желать нечего. Только прибавки к пенсии.

Мимо нас ходят школьники и без конца здороваются, мешая разговору. Стоять здесь тоже неудобно, никакого покоя. Тяжело без кабинета. Ни с кем нормально не поговоришь, либо мешают, либо постоянно уши чужие вокруг. А там всех выгонишь – и беседуй, сколько душа пожелает. Надо было у Трофимыча в каптерке засесть. Но тоже не факт, что в покое оставят. Без конца будут стучаться и просить то одно, то другое. У Трофимыча беспокойное хозяйство.

– А что, маленькая, не хватает?

– Человеку всегда всего мало. Если бы большая была, не околачивался бы здесь. Сидел бы дома да телевизор смотрел с бабкой. Мало радости в старости сюда бегать. Но я как посмотрю, тебе и сейчас не в радость, Николай Петрович. Оно и понятно. Не подходящий ты для школы человек.

– Это для меня не открытие, – не стал спорить я. – Когда работу искал, мне почти везде говорили: что вы у нас забыли, вы для нас слишком хороши. А остальные сомневались в моих способностях. Мол, не лучше ли взять свеженькую выпускницу этого года? Я сюда почти по блату попал. Через общих знакомых с Палычем.

– Вот оно как. Ни за чтобы не поверил. И все-таки тебе следовало за университет держаться. Там твое место. Зачем ушел?

– Потому что нельзя было оставаться.

– Так и здесь нельзя. Это я на пенсии, мне все равно делать нечего. Да и предмет у меня важный только для президента. На самом деле – тьфу, а не предмет, что я не знаю, разве. Не первый год в школе. К физкультуре всегда отношение было несерьезное. Не предмет, а так себе. Я ведь через это физруком и стал. После армии куда идти? Хотелось чего-нибудь такого, а способностей не имелось. Мне предлагали военруком. Но это не по мне, противогазы надевать, учить по учебнику прятаться в случае атомного взрыва. После армии – плевок в душу. И в военкомат я не хотел: ловить ребятишек для призыва, мало приятного. Физкультура – совсем другое. И полезно, и не слишком хлопотно. Районо контрольных срезов не проводит, колупайся себе потихоньку в свое удовольствие. Опять же, ребятишки любят. Все само собой идет. Это тебе надо в них вколачивать знания. А у меня знаний никаких, только ноги быстрые. Хотя, в последние годы, и здесь дураков хватает.

– Да, дураков везде хоть отбавляй, – согласился я.

Трофимыч задумался над этой печальной, вечно актуальной истиной.

Мимо нас проскакал Сигизмундыч, уже миновал нас, но остановился и вернулся.

– Николай Петрович, Александр Трофимович, а вы что здесь стоите? Есть же учительская.

– Как встретились, так и остановились, – ответил Трофимыч. – А сейчас идти туда уже поздно. Урок начнется.

– Ну как хотите, – не стал настаивать. – На следующей перемене сбор в классе у Людмилы

Ивановны, помните?

– Нет, – ответил я. – Никто не предупреждал.

– Да? – удивился Сигизмундович. – Ладно, попросим Дашу, секретаршу еще раз всех обойти и оповестить.

И поскакал дальше на своих ножках. Раз-два, раз-два. А мог бы раз-два-три-четыре, как природе соответствует. Так быстрее.

– Заняться им больше нечем, все заседают, – посетовал Трофимыч.

– Новую жизнь налаживают, – предположил я. – Чтоб веселее и лучше. Стараются.

– Ну да, мы помним, а посадки и расстрелы тоже будут?

– А как без этого?

С тем и разошлись по своим классам. Он к седьмому «А», я к восьмому «В»

На следующей перемене, как приказал Сигизмундыч, я явился в класс, к Людмиле Ивановне. Ничего не изменилось с тех пор, как собирались мы здесь две недели назад. Разве что на доске появились грязные разводы от мела. Да и сам класс какой-то живой. Словно костерок, который остался после того, как лагерь только что покинули его обитатели.

Минуту-другую на сборы. «Коллеги» забегают в класс, рассаживаются в спешке, кто куда, лишь бы от первых рядов подальше. У всех уроки, и где-то там по этажам и кабинетам разбросаны без присмотра дети, которые готовые разнести и классы, и всю школу в хлам. В такие моменты понимаешь, что мы что-то вроде дрессировщиков. Стоит отвернуться, и подопечные либо передерутся между собой, либо разгромят все вокруг, как в «Полосатом рейсе». А управы на них нет, потому что наше ведущее руководство школы примерно такое же, как герой Леонова – вот филейная часть тигра, а вот огузок.

Вова Уткин с Олечкой даже не глядят в нашу с Трофимычем сторону. Обиделись. Демонстрируют всяческое презрение. Может, пройдет, а может, и нет. Мне почему-то сегодня особенно безразлично. Слева принципиально не замечают меня коллеги по филологическому цеху. Круг дружественных лиц все уже и уже. Можно было бы, конечно, испугаться, но общественного мнения единого все равно нет. Фамусовское общество современного образца не представляет собой чего-то монолитного. Да, отталкивать они все могут, но между собой никогда не договорятся. Ни в чем. Аморфная масса. Она даже ненавидеть и игнорировать в едином порыве не способна. Полное разложение коллективистских навыков, при всем при том, что все это по традиции называется педагогическим коллективом. Иллюзия коллектива, иллюзия толпы и массы. О, если бы они были толпой! Это хоть что-то.

Все, наконец, расселись. Сигизмундыч начал резво:

– Мы собрались буквально на пять минут, для информации. У всех уроки, поэтому долго задерживать вас мы с Геннадием Павловичем не будем. Прежде всего, о результатах работы по подготовке к внутришкольному мониторингу и оценке качества преподавания. Здесь стоит сразу отметить, что ответственные за данное направление работы сделали, несмотря на то, что вы помните, у нас имелись разногласия, все оперативно. В настоящий момент мы имеем на руках шаблон анкеты и перечень критериев, по которым будет производиться оценка. Я хочу поблагодарить за то, что все выполнили в такие короткие сроки, всех причастных к этой работе коллег. Мы еще немного подкорректируем предоставленные материалы, и, я думаю, недельки через две уже сможем провести опрос среди учащихся школы.

– Не быстро ли? – поинтересовалась Светлана Давыдовна, учитель музыки.

– То есть, «быстро»? Необходимые материалы у нас есть, делать это надо, я уже вам всем объяснял. Что вы хотели сказать конкретно, Светлана Давыдовна.

– Под «быстро» я подразумевала, что мы находимся в достаточно странном положении с этим рейтингом.

– Мониторингом…

– Ну вы поняли, о чем я, Анатолий Сигизмундович. Так вот, в прошлый раз верно спрашивали о возрасте. А я бы хотела сказать о другом. У меня, к примеру, в этом году новый класс, я первый год с ними работаю, раз в неделю встречаюсь. Они меня тоже оценивать будут?

– Ну, конечно, же. Это и имелось в виду. Каждый класс должен оценить тех педагогов, с которыми работает.

– Понятно. Но какова будут цена этой оценки? Насколько она адекватна? Ведь у нас есть учителя, которые по многу лет работают с классами. Наверняка результаты у них будут выше.

Наши барышни одобрительно загудели: «Да, все верно»

Сигизмундович наморщил лоб. Не хотелось ему сейчас устраивать дискуссию по этому поводу.

– Вишь, как получилось, – прошептал мне Трофимыч на ухо. – Они думали, что все просто так у них пройдет, пролетит как по маслу, галочки проставят и все. Но наши бабы-то, ответственные оказались, все всерьез приняли. Теперь вот заморочка.

– Ну да, – отозвался я. – Им бы как-то дать понять, что это формальность.

– Да тут подавай – не подавай, народ-то не семи пядей во лбу собрался. Это мы с тобой разбираем, что всерьез, а что так. А для этих самое пустяшное дело – самое серьезное.

– Понятно, это как у Паркинсона: обсуждение вопроса о пяти фунтах отнимает громадное количество времени, а вопрос на миллион не больше двух минут. Никто не может представить себе такую сумму.

Трофимыч кивнул.

– Этот рейтинг вообще зачем, он на что-то влиять будет? – вдогонку к выступлению Светланы Давыдовны бросила вопрос Анна Николаевна.

Все аж приумолкли. Ворошиловский стрелок. Прям в цель попала. «А мы и не подумали». Немая сцена. Прямо «Ревизор», без всякого уведомления о надвигающемся прибытии высокого и ответственного лица из Петербурга. А ведь и впрямь, зачем? В то, что это с целью увеличения надоев оценок никто не поверил. С тем, что это формальность согласились почти все. Но ведь может быть и не совсем формальность.

«Для внутреннего пользования», – всплыло вдруг у меня в голове. – «Это же очевидно. Баллы будут начислять, учитывая полученные результаты. Проводить мониторинг каждую четверть, каждый месяц, каждую неделю – когда захотят, как вздумается».

– Успокойтесь, уважаемые коллеги, – подключился, наконец, Палыч. – Этот рейтинг нужен нам в порядке самообследования, если можно так выразиться. Он абсолютно неофициальный и результаты его будут иметь просто показательный характер.

Мои подозрения только усилились. Но я опять промолчал. Какая разница? Что сделают, то сделают. Глупость, если она настоящая глупость, обязательно должна быть воплощена в практику. У нас теперь по-другому и быть не может. На том стоит Земля Русская.

У «коллег» еще имелись вопросы, но Сигизмундыч, пользуясь моментом, махом разогнал нас всех криками «За работу! За работу!» Это я присочинил сейчас, конечно. Для красоты. Но в целом, так и вышло. Прозвенел звонок, и мы растеклись по кабинетам, надо же и детей маленько помучить, зря что ли, в школу пришли.

17 сентября

Бог ты мой! Сегодня еще четверг. Я с тоской смотрю в окно. Солнышко пригрело и разморило не только ребят из седьмого «А», но и меня. Совершенно ничего не хочется делать. Можно, конечно, устроить им Болдинскую осень. Два в одном. Выгнать всех на улицу и айда собирать впечатления. Погулять, а дома пусть пишут какое-нибудь сочинение дурацкое, типа «Город осенний», как пушкины доморощенные: «Я очень люблю наш город осенью. Он становится красивым. Летом мы все отдыхали от него, и он от нас отдыхал» Нет, про «отдыхал от нас», скорее всего, не напишут, соображаловки не хватит. Что-нибудь попроще, вроде: «когда мы уезжали, он был еще зеленый, а теперь – желтый». Ну и еще какой-нибудь ерунды добавить про то, что небо серое, дожди идут чаще. И завершить стандартно так, пошло: «я люблю свой город осенью».

Бог мой, что за блевотина. Хочу ли я обречь себя на чтение всей этой мути, которая не нужна ни мне, ни уж тем более им. И все лишь из-за того, что мне в какой-то момент стало лень. Но что поделаешь? Я не могу прогнать это чувство. Оно одолевает меня всякую осень, оно хорошо знакомо мне еще по тому времени, когда я работал в университете. Правда, там с ним справляться легко. Надо лишь собраться в кучу и не дать себе заснуть, пока студенты размеренно и однозвучно бубнят свои ответы себе под нос.

Нет, я мужественно преодолеваю мгновение слабости и начинаю работать с классом. Открываю учебник, прошу их последовать за мной. «Так, Федотова зачитай третий абзац сверху на вот этакой-то странице». И все. Тихонечко-тихонечко, ленца начинает выветриваться. Интереснее не стало. Но все же хоть что-то, хоть какое-то движение, имитация жизни. Не спи, козленочком станешь.

«Ашники» и сами в какой-то степени рады. Среди них господствует такое же подавленное, вызванное внезапным осенним теплом настроение. Вот-вот заснут и свалятся под стол. Будто на попойке. Кто-то расшибется. А так, начали работать, и все приходит в норму, возвращается в привычную колею, которая их пусть и тяготит, но в то же время успокаивает. Они не любят учиться также, как я не люблю учить. Но разве в этом дело? Разве мы все здесь ради своих желаний? Поведись мы на них, так до сих пор сидели бы в своих пещерах. Если бы нас какие-нибудь хищные динозавры или еще кто-нибудь не доели.

Однако работа не мешает мне по-прежнему смотреть в окно. Почему жизнь так безжалостна? Отчего я не могу выйти в отпуск осенью, а не летом?

Потому что я выбрал не то ремесло.

В состоянии задумчивости и мечтательности провожу весь день. И такой же, потерянный и отстраненный, убываю после уроков из школы.

Когда уже почти подхожу к дому, вижу родимую скамеечку для бабушек, остатки былой качели, сам на ней когда-то качался, скорее ощущаю брюхом, чем слышу ухом звонок. Отец.

– Здорово, Николай, – начинает он несколько несмело и после паузы выпаливает. – Не зайдешь после работы к нам? Мы здесь с матерью гостинцы приготовили для тебя, вернее для твоих женщин.

– Я уже ушел с работы, более того, стою у собственного подъезда.

– Значит, не придешь?

– А сильно надо?

– Не сильно. Сам смотри. Но хотелось бы, чтобы ты зашел.

– Хорошо. Только переоденусь и пообедаю.

– Как хочешь. Но вообще можешь не обедать. Мать рагу сегодня сделала. Приходи к нам, у нас пообедаешь. Можешь Машу с собой захватить.

– Не могу, она в школе еще.

– Тогда один заходи, что я тебе еще могу сказать. Короче – жду.

И повесил трубку.

Я постоял, подумал секунду перед подъездом: подыматься домой или нет? Ехать сразу так, в чем есть, после школы?

В конце концов, рассудил, что родители полны неожиданностей, да и таскать сумку со школьной тяжестью – учебниками, тетрадями, нет никакого резона. Лучше одеться во что-нибудь обычное, сумку оставить дома и захватить с собой пакеты. Вдруг гостинцы окажутся объемными. Есть не буду. Пообещали, значит накормят.

Поворачивая ключ в двери, я уже почувствовал, что дома кто-то есть. Не знаю, почему так происходит, но вот есть у меня это чутье. Совершенно бесполезное, кстати говоря. Если бы я водил с собой приятелей или женщин. А так совершенно бесполезное.

Дома была Маша. И уже за компьютером. Чашка с газировкой, раскрытая пачка печенья, остатки шоколадки. Совершенно нездоровое питание.

– А ты чего так рано?

– У нас биологию отменили. А заменить некем, вот всех и отпустили.

– Ясно. Прогуляться со мной не хочешь?

– Куда? Зачем?

– К бабушке с дедушкой.

По первому впечатлению очевидно, что нет, не сильно хочет. Но она не спешила с ответом, наконец, промолвила:

– Даже не знаю.

– Как неожиданно.

– Почему?

– Я думал, что ты однозначно захочешь остаться со своими фермерами-строителями.

– Нет, не хочу. Надоели они мне. Иногда хочется стереть игру.

– Тебе же нравилось.

– А сейчас уже нет. Не знаю, почему. Наверное, потому что все однотипное такое.

– Книги читай.

– Тоже надоело. Да и для чего? Если что-то прочитаю, даже обсудить не с кем будет.

– А что так? У вас в школе совсем ничего не читают?

– Нет, читают. Но ерунду какую-то. И говорить не стоит.

– «Гарри Поттера»?

– Ну, что ты пап. Это совсем уже неактуально. Детское.

– Так ты едешь или нет? Дед ждет. Тебя звал особенно.

– Ну раз особенно, то тогда давай, поедем.

До родителей надо ехать. Пешком, конечно, тоже можно пройтись. Но очень уж долгая выйдет прогулка. В любом случае это не для второй половины дня. Поэтому мы садимся в маршрутку. Так быстрее. Несмотря на время дня, подбирающееся к условному часу пик, ПАЗик полупустой и нам удается отыскать себе местечко сзади.

Странная вещь. Я вдруг обнаруживаю, что мне совершенно не о чем говорить с Машей. Обычно не приходится выдумывать никаких тем, искать подходов. В присутствии Тани все течет само собой. А здесь: я и она – и возникает некая неловкость. Она, похоже, тоже не знает, что сказать. Но ехать молча – неловко. Впрочем, не начнешь же разговор со стандартного «как у тебя дела в школе?». Поэтому я долго подбираю тему, и не нахожу ничего лучше, как продолжить разговор начатый дома.

– Значит, говоришь «Поттер» – это детское.

– Ну да, мода прошла.

– И что теперь?

– А не поймешь. Неопределенность. Каждому свое. А тебе зачем?

– Все-таки я литературу преподаю. Естественный интерес, чем живет молодое поколение.

– Так у своих учеников бы и спросил.

– Если бы все так просто. Они решат, что я для оценки, или проверяю их, начнут выдумывать. Правды не добьешься. Мне легче у тебя спросить.

– То есть моя функция быть твоим гидом по молодому поколению.

– И это в том числе.

– Плохой из меня выйдет гид.

– Почему?

– Я с ребятами на такие темы не общаюсь. Да и неинтересно мне все это.

– Что «это»?

– Да все. И ребята, и чем они занимаются, – она печально вздохнула. – Мне иногда в школу совсем идти неохота. Не потому что там надо заниматься, а потому что там другие. С ними надо общаться, надо улыбаться, следить за собой и модой. Все кричат, орут, всем чего-то надо. И ни с кем не поговоришь. Просто и спокойно. Расслабившись и забывшись о том, что ты крутая. Иногда забудешься, скажешь что-нибудь откровенное о себе, или о других, и места себе найти не можешь. Что подумают, что скажут, а вдруг по классу пойдет. Все такие болтливые. Я так устала от напряжения.

А как ты хотела. Чем старше и взрослее, тем напряженнее становятся отношения. В средних классах, возня, мелкие стычки и конфликты, редкие, затяжные, но по существу неглубокие войны. А в старших классах все это уходит в тень. На поверхности показной нейтралитет. Но стоит кому-то высунуть голову, сразу же хороший добротный тычок. И от того больнее, что он редкий и хорошо подготовленный. Надо держать удар. И только дотянув до дома, как немецкий линейный крейсер времен Первой мировой («Мольтке»? «Дерфлингер»? забыл название), можешь расслабиться, снять броню и поплакать пять минут над громадными пробоинами.

– Даже не знаю, что тут сказать. Ты становишься взрослой. Быть взрослым – это постоянно быть в напряжении. Особенно сейчас. Подвох на каждом шагу. Но по-другому никак не получается. Люди сами осложняют себе жизнь. Ты увидела подводную часть айсберга.

– И что? Так теперь всю жизнь?

– Наверное, да.

Она вздохнула и продолжила.

– Насколько все просто в компьютерных играх. Никакого напряжения. Все ясно и понятно. Надо выглядеть вот так, и к тебе будут относиться соответствующим образом. Делай, что просят и тебе дадут то, что ты хочешь. Почему в жизни все не так?

– Потому что в ней действуют живые люди, а не придуманные персонажи. Если бы компьютерные игры были похожи на жизнь, в них, наверное, никто не стал бы играть. Слишком хлопотным это стало бы занятием. Кому нужно удвоение реальности? Люди хотят играть и развлекаться, а не проживать вторую жизнь со сложными отношениями. Наверное, потому и литературу перестали читать. Слишком похожей на жизнь она стала. Первые плутовские и рыцарские романы пьянили воображение. И тут пришла литература «Дон Кихота» с ее правдой о мире. Наверное, какое-то время «правда» привлекала. Нравилось узнавать себя и других, тыкать пальцем и говорить «верно-верно». Людей вокруг было мало и человек, может быть, таким образом, разнообразил круг знакомых. Теперь мы не знаем, куда от них деться. И люди в книгах и играх, сложные, неоднозначные никому не нужны. Нет, это слишком тяжело, слишком грузит, как одно время говорили у меня студенты.

– Разве обязательно все усложнять? Разве нельзя писать легкие книги и делать игры для отдыха и развлечения?

– Теоретически можно. Проблема в том, что все развивающееся не может не стремиться к усложнению. Это естественно. Ты работаешь и ставишь себе задачи труднее и труднее. Если ты писатель и занимаешься книгами, то не можешь не хотеть, чтобы твои персонажи были ближе и ближе к действительности. Так устроен нормальный человек, он растет в своем искусстве. А плоское, не требующее внутренней работы становится ему не интересно. Я в детстве любил читать детективы. Очень. Не знаю, что это – возраст влиял, или время – тогда настоящий бум детективный был, в каждом журнале печатали для привлечения писателя. А теперь не могу читать. Все мне кажется в них слишком уж неглубоким, поверхностным – и интрига, и персонажи, и место действия. Человек устает от сложности, но он и хочет этой сложности. В этом секрет взросления.

– Ну, пап, это мазохизм какой-то просто. Разве не хорошо, когда все просто и ясно.

– Хорошо. Но ты хочешь невзрослой, детской простоты. А мир сложен – и это самое простое, что о нем можно сказать.

– Ерунду какую-то говоришь. Ты просто любишь парадоксы. Ты к ним настолько привык, что начинаешь отыскивать их там, где их нет.

– Другой вопрос, – осенило меня, – что люди не видят различий между искусственными и естественными сложностями. Отягощают одно другим. Вот мне очень сложно с тобой говорить. И я сильно напрягаюсь. Думаю, что ты, слушая мои разглагольствоания, наверняка тоже напрягаешься.

– Да, я не все понимаю.

– Слова не понимаешь?

– Да нет, слова все понятны. Что ты хочешь сказать, не совсем понятно.

– А вот это и есть то, что я хочу сказать. У нас хороший пример получается. Это и есть естественные сложности, когда трудно понять другого, при том, что его слова и действия ясны. Я тебе искренне хочу объяснить, а ты искренне стараешься меня понять. У нас пока не получается, но это вопрос времени. Другое дело, если бы я стал сыпать странными и непонятными тебе терминами, а ты вместо того, чтобы стараться уяснить, что я хочу сказать, просто назвала бы меня старым дураком и идиотом каким-то. Это уже искусственные, надуманные сложности. Ты меня не слышишь и потому, что сама не хочешь, и потому что я к этому не стремлюсь на самом деле. Теперь все так. И мы живем в шуме и ярости, не потому что в мире много помех, а потому что мы сами их создаем. Компьютерные игры, кстати сказать, хороший пример. То, что ты описала как я ясное и понятное (сказали-сделал), вековая мечта о гармоничности и рациональности человеческих отношений. Но где ты видишь такое?

– Да нигде. Я с этого и начала.

– Да в этом-то все и заключается. Ты обратила внимание на то, о чем вся литература?

– То есть?

– Ну, о чем все книги пишут, что лежит в основе сюжета, повествования.

– Даже не знаю, события, приключения какие-нибудь.

– Верно. Но здесь важно, какие именно события. «Курочку Рябу» помнишь? С чего все началось.

– Пап, это примитив какой-то.

– Чем проще пример, тем нагляднее. Методологический принцип. Так не помнишь?

Она замялась. Все помнит, только не хочет опускаться до примитива. Ну как же, мы же взрослые!

– Мышка бежала, хвостиком махнула.

– Верно.

– А «Репка»?

– Мы так все сказки перебирать будем?

– Нет, двух вполне хватит.

– Репку они не могли вытащить.

– Точно. Значит, о чем вся литература, начиная с детских сказок?

– О событиях.

Приехали. Впрочем, другого ответа ожидать трудно. Маша ничем не отличается от своих сверстников. Подумать, сделать прыжок от фактов к мысли, к обобщению – вещь почти невероятная. У меня мало кто мог. И в школе, и в университете. Полный ступор. Абсолютный страх шагнуть мыслью в неведомое, предположить. Никакой смелости, никакого желания продвинуться вперед. Широкие горизонты знания закрыты напрочь и навсегда. Вот они и толкутся в своей скорлупе. И все им тяжело, все им страшно, все грузит и напрягает.

– Ответ неверный. Мы же с этого начали. Я спросил: о каких событиях?

– Не знаю.

И в этом тоже ничего удивительного. Им не стыдно сказать «не знаю». У них никакой боязни здесь нет, не наблюдается. Для нас в свое время это расценивалось как позор. «Нихт капитулирен!» Когда тебя спрашивали, ты выдумывал, изворачивался, тыкал пальцем в небо, и иногда… попадал. Эти никуда ничем не тыкают. «Позабыты хлопоты, остановлен бег!» В интернетах все понаписано, зачем голову забивать? Это даже круче, чем извозчик госпожи Простаковой. Думать – удел доходяг, голи, которая на выдумки хитра. Нормальный человек придерживается скептицизма во всем, в том числе и в отношении собственных суждений.

– Ладно, скажу сам, хотя и так все очевидно. Вся литература – о плохом, о горестях, бедах и невзгодах. Яичко разбилось, репка не тянется из земли, зацепилась корешком за ядро планеты. «Крокодил не ловится – не растет кокос». Она о сложности жизни, но сложности естественной. Жизнь была простая, и сложности очевидные и естественные. Любовь, война, ненависть, даже деньги – и то понятно. Теперь жизнь пошла вразлет с естественными сложностями, и та литература старая, с ее простыми заботами, совершенно непонятна. Так ведь?

– Не знаю, сложно мне все это, – она шутливо пихнула меня в бок. – Загрузил ты меня пап, у меня после школы котелок не варит.

– Ладно, прости, сворачиваюсь. Одну мысль лишь договорю. Вернее, пример. С рассказом «Прыжок» у Толстого, в начальной школе читали.

– Ну, па, откуда же я такое помню.

– Да там сюжет простой. Мальчик лезет по вантам, а спуститься вниз боится. Отец кричит ему» «Прыгай!». Тот ни в какую. Потом он стреляет, и мальчик, наконец, прыгает.

– Круто.

– Вот и дети говорят, что «круто»: папа стрелял в родного сына. Больше ничего не видят.

– А что нужно увидеть? Это разве не самое главное?

– Нет, самое главное, здесь решимость отца, его намерение воспитать мужественного сына.

– Глупость какая-то.

– По форме, да. Может быть, пример не совсем удачный, а по сути все верно. Ведь он понятное дело не в сына стрелял, он его подталкивал к совершению поступка. Тренировал, можно сказать.

– Странный у него способ развивать мужество.

– Но ведь другого и нет. Что же ты предлагаешь ему лекцию по этике прочесть, пока он на вантах болтается и рано или поздно не убьется насмерть из-за своего страха.

– Все равно дикость.

С этим мы вышли на нужной нам остановке. Нынешний дом моих родителей располагался в двух домах от нее. Следовало только пройти вглубь во дворы. Район у них не плохой, но и не то, чтобы очень хороший. Окраина центра. Стало быть, еще цивилизация, но уже без особого шума и блеска. Людей не режут не только днем, но и по ночам. Наркоманов не больше обычного. А из злачных мест пара-тройка пивных точек поблизости, у которых изредка толкутся датые мужики. Квартира в длинном почти стометровом доме. Панельная конструкция. Но некое подобие серой крошки на поверхности придает ему вполне благопристойный вид. Раньше здесь жил мой дядя со стороны матери. Я его плохо помню. Вот сейчас даже имени вспомнить не могу точно. Скорее всего, Александр, хотя рядом в памяти болтается «Алексей». Дядя не отличался хорошими манерами и благопристойностью. Поэтому в нашей семье его за глаза иначе как «алкаш» не называли. Он любил попивать еще со студенческих лет. С падением Союза же и вовсе вошел в алкогольное пике. Но, в отличие от многих сотоварищей по недугу, разбросанных по стране, квартиру не пропил, а просто многолетним бездельем и запоями разной интенсивности довел до свинского состояния. Однокомнатное жилище, когда мы пришли в первый раз после долгого перерыва на эту квартиру, напоминало собачью конуру. Немытые миски, посуда, толстые слои пыли и грязи, оборванные и загаженные обои, с такими плюхами, будто Передонов с друзьями заходили к дяде каждый день. Мы, в общем-то, не приходили бы и дальше, если бы дядя в один из своих многочисленных «выходов», не перебрал. Сердце его не выдержало, и он скоропостижно, по собственной кончине, передал квартиру матери. Других родственников у него не было. Жены не нажил, детей не нагулял. В принципе ему было безразлично, кому достанется квартира, но мать не то воспользовавшись редким моментом прояснения заспиртованных мозгов, не то умело сыграв на родственных чувствах, заставила его составить завещание. Просто так, на всякий случай. Наверное, и он не противился, находя в этом некие плюсы. С завещанием брат мог быть уверен, что квартиру он не спустит и не пропьет, что он не окажется на улице, потому что за этим внимательно проследит его любимая сестричка, заинтересованная теперь в его гордом одиночестве. Сперва он пытался играть на этом, отстреливая время от времени деньги на «горючее», а потом, по доброте душевной даже и эту привычку забросил. Ни на чем не мог долго сосредоточиться, даже на собственной выгоде. Жил спокойно и был счастлив, что после него хоть что-то останется в семье. Сейчас, думая о нем, я прихожу к выводу, что по нынешним временам, он являлся, в общем-то, очень даже неплохим человеком. Его страсть к выпивке, как ни странно, только подчеркивала чистоту, доброту и своего рода благородство его натуры. Разве не посочувствуешь человеку, который понимает, что на окружающее трезвыми глазами смотреть нельзя. Инженер по образованию, не пережив закрытия родного НИИ, дядя закончил жизнь разнорабочим при каком-то находящемся в состоянии перманентного угасания дворце культуры. Из той пары раз, когда он на моей памяти забегал к матери попроведать ее и подзанять денег или водки, я понял, что работать там ему нравится. Денег мало, но свобода, и люди хорошие. Особо нагружаться работой ему не приходилось. В те годы сворачивалась жизнь не только научная, но и культурная. Вообще жизнь сворачивалась. Всего-то и приходилось, что присматривать за текущим состоянием здания, проводки, заниматься замками и дверьми, чинить сломанную мебель, да и на это в то время никто особо не обращал внимание.