Текст книги "Пустое место"

28 сентября

В школе никаких перемен. Все течет по-старому. Учебный год входит в свое привычное русло. «В ритме пятилетки». Все человечество борется с рутиной. Творчество – основа всего. Но это так, для виду. В действительности душа человеческая тянется к чему-то покойному и рутинному. Конечно, каждый понимает рутину по-своему. Для Миши Козлова из 5-го «А» рутина – это лупастить каждый день началку. Вот такое у него представление. Надавал кому-нибудь пинков, и день прошел нормально. Для трудовика, пардон, преподавателя технологии, Сергея Сергеевича рутина – это шум двух станков, которые остались в его каптерке еще с советских времен. Других нет, и не будет, а раз эти работают, значит, жизнь продолжается.

Пока охломоны из восьмого класса возились у меня с упражнениями я, заполняя журнал, подумал, что несмотря ни на что, даже этот ход жизни не лишен очарования. Из столовой несется запах выпечки или еще чего-то такого приятного, не знаю чего именно, я в столовую не хожу, был там раз или два, и то по случаю банкета. По плитам за дверью, в коридоре, цокают каблучки. Это, наверное, Лариса Александровна идет по какой-то своей змеиной надобности. Кто еще может разгуливать посреди урока по замершей школе? Да и звук ее каблучков, высокие, острые как спица, я успел уже выучить за месяц. Восьмой класс приутих и корпит над заданием. Не торопятся. Надеются растянуть до конца урока. Я тоже надеюсь, хотя отлично знаю, что ничего подобного им не позволю.

Трофимыч на улице гоняет рысью по полю какой-то класс, несмотря на то, что прохладно. Это последний раз в сезоне. Они вернутся на улицу теперь только зимой, во второй половине декабря, уже с лыжами. Смех, прибаутки, молодость играет, как играла она веками и столетиями. И я тоже бегал там когда-то, задирал девчонок. Мерный, рутинный ход жизни, кусочек Рая, мелькающий сквозь хаос обычных дней. Выйти из школы, купить продукты, купить в киоске газету «Гудок» или «Культура». Пойти домой тихо, не спеша, никуда не торопясь и ничем не озаботившись. Сесть за обед, читать «Гудок», потом смотреть телевизор и перешучиваться с Таней и Машей. И так до самой смерти. Там – похороны, венок от трудового коллектива: «Дорогому Николаю Петровичу на вечную память». Что еще нужно? Разве я многого прошу от жизни?

Наше существование отравлено тревогой. Вот и сейчас слишком тихо, слишком покойно, слишком все правильно, классично, как в кинофильмах. Если бы все этого хотели, «коммунизм бы наступил». Но хотят не все. Вон Монаков на предпоследней парте уже утомился рутиной и начинает проявлять признаки дестабилизирующего поведения. А на соседнем ряду Павелецкая начинает болтать с Зориной. Все могло бы сложиться хорошо, но другие никогда не дадут этому хорошему случиться. И дело здесь не в злонамеренности. Просто из них прет, просто они не умеют слушать это мерное течение жизни, отдаваться этому потоку, ощущать насколько он могуч. Не умеют, а некоторые никогда не будут уметь. Вечно будут создавать шум и ярость, за которыми пустота, ничего кроме пустоты.

На перемене я пересекся с Палычем.

– Ну как, звонили?

– Кому? – недопонял я.

– Павлу Ивановичу.

– Да, звонил, – соврал я. – Но ему не очень удобно было говорить. Сказал, что ему кое-что надо сегодня уточнить по нашему вопросу в университете. Созвонимся с ним вечером.

– Добро. Держите меня в курсе. У нас пока сейчас пассивная фаза проекта, но отношения надо поддерживать, не теряться.

– Да, конечно. Согласен с вами Геннадий Павлович.

Он побежал в свой кабинет, а я, глядя ему в спину, подумал: «Надо же каких слов нахватался. «Пассивная фаза проекта». У них красивые слова все подменяют. Скажи проще, «делать ничего не надо».

– Николай Петрович, здравствуйте!

Оборачиваюсь. Татьяна Николаевна. Взгляд дружелюбный, лицо заинтересованное. Здороваюсь в ответ.

– Николай Петрович, а правда то, что я слышала? Про профильный класс.

Как быстро, однако, по школе распространяются слухи. Быстрее, чем по деревне.

– Правда, Татьяна Николаевна. Такой класс будет.

«Черта с два!» – думаю про себя. Хотя как организовать провал даже и не знаю. Впрочем, что тут организовывать? Чаще всего провалы возникают сами по себе. Глупость очередная. Но как такое скажешь? Нельзя. Ты же ответственный за проведение проекта в жизнь. Сразу донесут. Кругом одни враги.

– Вы, наверное, поэтому от поэтической студии отказались. Теперь я понимаю.

«Ничего ты не понимаешь, курица».

– Да, поэтому, – опять вру я.

Сегодня у меня день вранья какой-то. Обычно я просто отмалчиваюсь.

С другой стороны, как не врать? Нынче человек хочет слышать только вранье. С самого верху и донизу. Правда никому не нужна. Она не требовалась даже тогда, когда к ней святая русская литература звала. Тоже мне правдолюбица. Откройся вся правда о ней самой, и все увидят, что никакая она не святая. Собрались лентяи, пьяницы, лжецы и развратники, и, как обычно бывает, начали поучать людей более чистых в этом отношении хорошим манерам и этике. Обычное лицемерие, как всегда.

– Надо вам было не темнить, нам сразу сказать об этом, – продолжила она. – Тогда не было бы никаких недоразумений.

– Как тут скажешь, Татьяна Николаевна? Нельзя сказать. Тогда, две недели назад еще ничего не ясно было. Тогда еще с университетским руководством все согласовывали.

Ложь, ложь, от начала и до конца. Но какая разница? Она сейчас побалакает со мной и все это через пять минут забудет. Для нее главное восстановить отношения. Потому что вдруг я опять окажусь большой человек, и у меня можно будет выпросить хоть какой-нибудь кусок на пропитание. Плевать ей и на класс, и на студию, и на школу с Палычем.

Узким стал человек и плоским. Глядишь на него, и он как на ладони. Одно стремление к материальному благополучию и признанию собственных заслуг. Потешь материальное и душевное Я другого, всегда будешь в хороших отношениях. А мне последнее время тешить совсем никого не хочется. Напротив, хочется стегать хворостиной. По мордасам ее, по мордасам.

– А у вам там как идет дело с поэтической студией? – спрашиваю я ее для поддержания разговора (на самом деле плевать мне на их бред, но опять же «отношения»).

– О, у нас работа продвигается, – оживляется она. – Правда, ребята идут не очень охотно. Но я думаю, по минимуму наберем. Решили начать после осенних каникул.

– Хорошо.

– Нам бы еще одного преподавателя, – завела она опять свою шарманку.

– Я, как видите, объективно не могу.

– Я понимаю.

Разговор вернулся в исходную точку. Не о чем мне с нею разговаривать. Что с ней обсуждать? Что ученики плохо готовятся? Это яснее ясного. Особенности методики преподавания? Никогда мы об этом не говорили, да я боюсь, что она и словосочетание такое забыла, как из стен вуза выпустилась.

Обычная баба средних лет. Училка.

Нет, я говорю это не с осуждением. Такие не должны светиться креативом. Это неправильно. Но хоть бы искорка разума, искорка простого и человеческого. Маска «Татьяны Николаевны, учительницы русского языка и литературы» пристала к ней навечно. Вросла и пустила корни. Убила все живое и человеческое. Впрочем, нет, не все. Осталось глупое и мещанское. Это в человеке неубиваемо. Оно прочнее всего. «Сильнее всех иных велений».

Как она живет там в своей однушке с дочкой? Слушает «Золотое кольцо», Стаса Михайлова? Смотрит «Кухню» и «Физрука», мечтает, чтоб на месте непредставительного Трофимыча возник кто-то подобный Нагиеву на «Джипе»? Мужчина. Strong taste.

Секс. Все сводится, в конечном счете, к нему. Вот и я все сворачиваю на него. Не о русском мире же писать? Русский мир – это так одиноко. «Я бунтую, следовательно я одинок». Секс – это единственное, что остается человеку. Самая примитивная форма тяги. Самая крепкая и самая опустошенная и опустошающая с человеческой точки зрения. Одномерное пыхтение. Сложности – потом. Но больше ничего нет. Все остальное сфальсифицировано. Его сфальсифицировать нельзя. По крайней мере, полностью. Основа всегда остается. Она неразлагаема. Ее ничем нельзя заменить. Только задержать и отменить. Практически все бабы, окружающие меня, в школе живут с задержкой.

Вот кому можно посочувствовать. У них и этого нет. Прям на лице написано. У всех, кроме семейных. У тех вообще ничего на лице не прочтешь. Круглые и самодостаточные физиономии.

В семье такая тяга уже необязательна. Потому что она рутинна. И здесь уже может появиться нечто другое. Что? Это уже у каждого по вкусу.

Следующие два урока пронеслись незаметно. И я побрел домой в совершенно философском настроении.

Нет, осень это прекрасно. Унылый пейзаж природы напоминает о том, что общество развивается в полной гармонии с ним. Все тускнеет и увядает. Может быть не так красиво, но совершенно созвучно природному ходу жизни. Вот в этом созвучии и начинаешь ощущать, что ты все-таки не одинок. Ты частица этого мира, ты часть общего хоровода, и у тебя есть свое место в нем. Прожить и умереть.

29 сентября

Это что-то, которое я предчувствовал и ожидал вчера, произошло. Но сначала все по порядку.

С утра вокруг меня неожиданно заходила Олечка, потерявшая ко мне интерес после того пустячного случая с Вовой Уткиным. Поздоровалась в холле, впервые за последние полторы недели. Весь первый урок, заняться-то нечем, все идет по наезженной колее, то есть как попало, я размышлял: «С чего бы? Что дальше?» Такие мысли при нашей работе какое-никакое, а развлечение. Вообще, лучше всего работается, когда о работе не думаешь. Завидую я своим коллегам женского пола. Они сильно по поводу происходящего в классе не рефлексируют. Получается это у них естественно. Никакого допинга не надо. А мне надо отвлечься. Нужно чтоб что-то случилось, и мысли, и чувства мои унеслись далеко-далеко. Чтоб я отмахивался от учеников с их загибонами, как от назойливых мух: «Кышь, негодные!» Тогда все идет как по маслу. Тогда все довольны. Если же я сосредоточен на уроке, хорошего не жди, доведу и себя и всех остальных до белого каления. И то мне не так, и это не этак.

Короче, я уже был только за это благодарен женщине-загадке.

Но первым шагом дело не ограничилось. На перемене между первым уроком и вторым она, как в старые добрые времена, забежала ко мне. Вернее сказать, в тот кабинет, в котором я должен был вести следующий урок. Не невзначай, как бы случайно, а подчеркнуто намеренно.

– Николай Петрович, я знаете, что хотела сказать… Я все это время думала, что произошло, и решила, что это глупости все. Надумали мы с Владимиром Валентиновичем все, накрутили. Ну да вы понять можете, молодость…

– Ольга Геннадьевна, даже не понимаю, о чем идет речь. Разве между нами был какой-то конфликт? – прервал я ее. – Мы не со зла, но может быть, вполне допускаю, пошутили. Вам что-то показалось. Обе стороны сделали неверные выводы. Надо просто отбросить их и забыть все размолвки.

– Вы, в самом деле, так думаете?

– Конечно. Вы признаете, что слишком близко приняли к сердцу, мы признаем, что несколько перегнули палку. И да, вы в общем-то правы, не надо было это при чужих ушах все разворачивать. Та публика ни вам, ни нам с Александром Трофимычем не друзья.

– Я рада, что вы так считаете.

Нет, сколько не ругай женщину, а все равно нет-нет, да восхитишься. В мужчине такого подчеркнутого самопреодоления не встретишь. Этот момент всегда смазан. А здесь чувствуешь, да она сама хочешь, не хочешь, а показывает «я переступила через себя, вот я какая». Да, «такая». Я причин мириться не вижу, мне и без Ольги Геннадьевны хорошо, но и настаивать на развитии конфликта тоже какой смысл? Принципиального расхождения у нас нет, делить нам нечего. Она мне не друг, не союзник, не единомышленник, просто человек, чтобы поболтать, провести как-нибудь перемену. Собственно, больше толку от нее мне никакого. Потому что я самодостаточен.

Но зачем воевать и враждовать, строить козни? Я это не из пацифизма говорю и не из толстовства. Просто все это утомляет, растрачивает энергию, расточает силы, изматывает. Я, как царь Дадон, уже хочу тишины и покоя. Скорее бы на пенсию! Смотреть телевизор. Пить кефир, прогуливаться в парке, размышлять о вечном. Говорят, пенсия маленькая, но мне много и не надо. Я человек скромных запросов.

Чем больше живу, тем понятнее мне фигура булгаковского Мастера, хотя акцент, поставленный на его непризнанности и травле с литературной среде, все смазывает, не позволяет увидеть как с возрастом ли, с внезапно подступившей мудростью, тебе все больше и больше хочется мира и покоя. Не назло миру, не наперекор ему, а просто вдали от него. Занимайтесь своей возней, а я буду тихонечко растить капусту, и сколько не зовите, не вернусь. Можно пожить и для себя вдали от соучастия в коллективном безумии. Годы вынужденного коллаборационизма с нынешним обществом дают мне право на то, чтобы отойти от последующих злодеяний. Дальше без меня.

Я не хочу протестовать, я не хочу бороться, все это бесполезно. Дайте прожить мне свою жизнь и умереть своей смертью, а не той, что приуготовит для меня изнурительная педагогическая практика или распространившиеся в обществе нравы.

– Николай Петрович, Владимир Валентинович тоже хотел бы с Вами поговорить.

– Хорошо, почему нет.

– А давайте встретимся у меня, в кабинете истории на большой перемене. У меня будет урок, но я на перемене всех выгоню, и мы сможем спокойно поговорить.

– Хорошо, Ольга Геннадьевна, я обязательно подойду.

Она поскакала в своих легких тапочках дальше. «Легонькие ножки». До старости будет бегать, что-то устраивать. Такой характер. Нелегкая доля предстоит Вове Уткину. С такой активной дамой жить – это как на вулкане. Ну да, он спокойный и туповатый. Они друг другу подходят. Совет да любовь.

На большой перемене я быстренько отделался от девятиклассников и спустился к Ольге Геннадьевне. У ее кабинета прогуливались несколько ребят. Я потянул за ручку. Закрыто. Значит, в самом деле, выгнала всех и скорее всего сидит одна. Ученики. Прогуливавшиеся по коридоры неподалеку, были явно недовольны. Я постучал.

Ольга Геннадьевна открыла через несколько секунд.

– А, Николай Петрович, очень хорошо, что пришли, заходите. Сейчас Владимир Валентинович подойдет.

«Владимир Валентинович», к чему эти церемонии. Вовчик. И все.

За мной попытались ломануться пара-тройка учеников.

– Куда? – остановила она их на пороге.

– Ольга Геннадьевна, я ключи оставила в портфеле, – заскулила толстая девочка в вельветовой курточке. – Мне их отдать папе надо. Он свои сегодня утром забыл. Папа сейчас приедет в школу.

– Ничего, подождет. А вы куда? – спросила она остальных.

– А мы с Наташей.

– Ольга Геннадьевна! – раздался из-за спин девчонок громкий мальчишеский голос. – Можно портфель оставить?

Олечка замерла на мгновение, принимая решение, а потом сказала.

– Заноси свой портфель, Гаврилов. Только быстро. Вынул быстро все из него к уроку и сразу на выход. И ты, Карелина, тогда зайди, забери ключи для папы. Только в темпе.

– Спасибо, Ольга Геннадьевна.

И мальчишка, и девочка быстрым шагом прошли к своим партам. Пацан в мгновение ока вытащил из своей заплечной котомки учебник с вложенной тетрадкой, ручку. Девочка сперва завозилась, но потом, видимо вспомнив, куда положила, отыскала ключи в одном из кармашков. Проделав все, как и приказали им, в темпе, они вышли за дверь, и Ольга Геннадьевна, стоявшая все это время у двери и отбивавшая вялые попытки других зайти в класс, защелкнула за ними замок.

– Надоели, – сказала она мне, когда в классе уже остались только мы вдвоем. – Никакого порядка. Сказала всем приготовиться и выйти из класса. Нет, они продолжают ломиться сюда снова и снова.

Дверь при ее последних словах дернулась. Кто-то явно тянул за ручку.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Не обращайте внимания. Это шестой класс. Владимир Валентинович постучит по– своему.

О, даже условный стук. Любит молодежь конспирацию.

Повисло молчание. Я не знал, что говорить. Она тоже не могла отыскать слов для продолжения беседы. Какое-то время мы так и стояли в тишине. Я в который раз уже скользил взглядом по кабинету, по пестрым ребячьим сумкам, по учебникам и тетрадям, лежавшим на краю парты.

– Надо же, как в старые добрые времена, – вырвалось у меня вслух.

– Вы о чем.

– Об учебниках и тетрадках на уголке стола.

– А, это. Приучаю их хоть к какой-то дисциплине и порядку. А то совсем дикие. Сама бы никогда не подумала, что начну требовать. Но приходится. Их вот так не заставишь все выложить к уроку, так они потом будут полчаса во время занятий из сумки доставать.

– Да, это верно.

В дверь что-то бухнуло, словно попали футбольным мячом, или чьей-то головой. Ольга Геннадьевна тоже обратила внимание:

– Шестой класс. Совсем отвязные. Им что спортзал, что класс, что коридор. Никого и ничего не боятся. Ни о чем не думают.

Мы опять замолчали.

– Что-то нет Владимира Валентиновича, – сказал я, поглядывая на часы в своем телефоне.

Половина перемены уже прошла.

– Да, долго идет, – согласилась Ольга Геннадьевна. – Может быть, задержал кто-нибудь. Эти шестые-седьмые классы такие приставучие. И хоть бы по делу, а то так, время только отнимают. Один не дослышал. Другой не допонял. Весь урок вертятся, а потом на перемене даже посидеть спокойно, отдохнуть не дают.

Наконец в дверь постучали. Два раза быстро и резко, потом один – глухо.

– Пришел, – не смогла удержаться, заулыбалась Ольга Геннадьевна и пошла открывать.

Вова Уткин ввалился в класс. Не вошел, а именно вот так вот, ввалился, мешком. Сразу стало ясно, что что-то произошло, и отнюдь не рядовое. Весь пунцовый, красные пятна были особенно заметны на его нежном пухловатом лице, и взъерошенный.

– Что случилось? – взволнованно спросила Ольга Геннадьевна. – Ты откуда такой?

– Николай Петрович? – увидел он меня. – Ну, это даже и к лучшему.

Вова грузно осел за первую парту среднего ряда. Краснота не проходила.

– Ну, говори же, что там у тебя! – потребовала от него Олечка.

А Вова не мог собраться, не мог подобрать слова, Но, наконец, выдавил.

– Яблонская. Сука сумасшедшая.

– Володя!

– По-другому не скажешь. Вены начала резать у меня на уроке.

– Как? – не поняла Ольга Геннадьевна.

– Обыкновенно. Каким-то ножом складным. Не понятно откуда достала. Раскрыла. Я уже насторожился, думаю надо отобрать. Но не успел. Она – раз, и давай по руке водить.

Вова шумно вздохнул.

– Успокойся, расскажи подробнее, что произошло? – Олечка взволновалась не меньше его.

– Да ничего не произошло. Обычное дело. Вела себя как попало. Я ей одно замечание сделал, другое. Но это же бесполезно. Николай Петрович не даст соврать.

– Да, на нее это совершенно не действует, – согласился я с Вовой. – Тут кроме бейсбольной биты ничто не поможет.

Но Вова не слушал, рассказывал дальше.

– У меня опрос шел. Естественно вызвал. Чтоб неповадно было.

– Так ей и двойки как слону дробина, – заметил я.

– Знаю. Но что-то во мне взыграло. Думаю, так просто не отделаешься. Ты со мной по-свинячьи, и я с тобой. Получила двойку. Но это ее еще больше раззадорило. Стала к Краснухину лезть. Он ей говорит ей: «Дура, успокойся, достала уже всех». А тут еще Кудашев поддакнул с задней парты: «Верно, Краснухин, говоришь, задолбала уже, дура конченая. Лучше бы тебя не было, Симоночка». Она говорит: «Ах, так!» Ну, вы знаете этот ее тон. Кудашев: «Ну да, мне ты точно не нужна». Я, конечно, Кудашева стал успокаивать. Отвлекся. Когда обернулся, она уже нож достала и давай себя по рукам полосовать.

– По венам?

– Да какое… Что она – дура разве? Ей цирк, представление нужно. Рядом по руке надрезы делает. Но кровь пошла. Я к ней ринулся сразу нож отбирать. Все вокруг галдеть начали. Краснухин орет: «Дура, вот дура! Психичка, самоубийца!» Я как нож отобрал, потащил ее к директору. А она хорошо видно где-то полоснула. Капли так и капают.

– Это когда случилось? – перебила его Ольга Геннадьевна.

– Да вот, под самый конец урока. Я потому и задержался. Вся школа знает. Из других классов видели, как я ее тащил.

И он тут как-то странно всхрапнул носом. Заплакал?

– Володя, успокойся. Ты все правильно сделал, – начала утешать его Ольга Геннадьевна.

– Знаю, что правильно. Но теперь от этого никуда не денешься. Сейчас все раскручивать начнут. Краснухин прав. Теперь все, ее на учет, как психичку. Сейчас комиссии понаедут, начнется. Меня затаскают.

– А может и не начнется, – предположила Ольга Геннадьевна. – Ведь серьезного-то ничего не произошло, сам говоришь только надрезы. Может, за пределы школы не выйдет.

Я как-то сразу с этим согласился. Скорее всего, Ольга Геннадьевна права. Палыч и Сигизмундыч не такие люди, чтоб скандал раздувать. Они скорее, наоборот, его загасят. Поговорят с родителями. Но, с другой стороны, сейчас уже, наверное, вся школа знает. Как это сделать технически? Но Вове в любом случае выгодно, чтоб замяли.

– Ладно, я пойду, – сказал вдруг Вова.

– Куда? Куда ты пойдешь? – взволновалась Ольга Геннадьевна.

– К директору. Я ведь отпросился на пять минут, якобы чтобы себя в порядок привести.

– Я иду с тобой.

Олечка решительно смахнула со стола ключи и сдернула со спинки стула сумочку.

– Давайте и я схожу, – неожиданно даже для себя самого предложил я.

– Правильно, пойдемте Николай Петрович, вы их хорошо знаете, вы с ними весь тот год работали.

Быстро смекает. Сразу привлекла меня как свидетеля защиты.

У Палыча собрался уже весь синклит: Анатолий Сигизмундович, Лариса Александровна, новая классная теперь уже седьмого «В» англичанка Марина Владимировна. Я ее плохо знаю, она с этого года работает, молодая еще, кто ее разберет, может быть, даже первый год после вуза. На вид вроде ничего. Но молодые все красивые, симпатичные, обаятельные. Ничего с молодостью не сделаешь, привлекает. В эти годы каждый человек красив. Главное не изуродовать себя глупостью и излишним самомнение. Но это редко кому удается. Старение как право на тупость. Но я это писал уже где-то, кажется, не буду повторяться.

Мизансцена такая. Сигизмундыч уже вошел в роль взволнованного руководства, Палыч явно растерян, как и Лариса Александровна. Марина Владимировна испуганно хлопает глазами. В принципе, они с Вовой Уткиным самые главные пострадавшие. Если все повернется в худшую сторону, то телегу на них покатят. «Владимир Валентинович, расскажите, как вы дошли до жизни такой, чем у вас там дети на уроках занимаются? Вены режут? А, понятно». «А вы, Марина Владимировна, куда смотрели? Неужели по Яблонской не видно было, куда она катится? Обратились бы к Администрации. Собрали бы комиссию. Привлекли бы себе в помощь психолога, если сами не справляетесь». Ага, конечно, палычевскую жену, которую никто не видел, и которая к психологии имеет такое же отношение, как я к ядерной физике. Нет, ну бумажки с тестами она раздать сможет, если когда-нибудь до работы доберется, но дальше…

Тут если хорошо разматывать всем прилетит. «Плохо, плохо у вас налажена работа с ребятами, Геннадий Павлович». «А вы, Лариса Александровна, все танцульками занимаетесь? А у вас дети в суицид от ваших танцулек. Может, у вас еще и наркота по школе гуляет? В соседней школе случай выявили. При полном попустительстве администрации». «Анатолий Сигизмундович, что же вы? Такой опытный работник, не первый год в образовании и все такое. И ведь сигнальчики были. А реакции никакой. Все проспали, прошляпили. Дальше что будете делать? Все также почивать на лаврах? Наслаждаться тишиной и покоем, пока все не самоубьются?»

Ну, вот где-то примерно так должно было бы все в идеале развиваться. Яблонской, может, даже спасибо надо сказать, полоснула по самой артерии. Если так дело обернется.

Палыч увидел, как мы втроем ввалились к нему в кабинет, и замахал руками.

– Куда, куда? Владимир Валентинович, вы нам нужны. Проходите, только вас ждем. А вы Ольга Геннадьевна, что здесь делаете?

– Я пришла с Владимиром Валентиновичем.

– Зачем? Вас это никак не касается. Вернее касается, но об этом мы поговорим с вами, также как и со всеми, в рабочем порядке, на ближайшем педсовете.

– Но…

– Никаких «но». У вас урок?

– Да.

– Вот и идите в класс. Да смотрите, чтоб у вас такого же не было.

– Геннадий Павлович!

– Я вас на полном серьезе предупреждаю. Половина школы уже знает об этом случае, мало ли кому что в голову взбредет. Так что идите, не оставляйте учеников одних.

Я рассудил, что и мне здесь делать особо нечего, поэтому повернулся вслед за Ольгой Геннадьевной и направился к выходу.

Но не тут-то было.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться».

– Николай Петрович, а вот вы как раз останьтесь.

– Хорошо. Но зачем? И у меня тоже уроки.

– Ничего, подождут. У вас какой класс сейчас сидеть будет?

– Девятый.

– Мы попросим за ними приглядеть Светлану Сергеевну. А вы нам здесь нужны. Здесь дело такое, не терпит отлагательств.

– Хорошо. Тогда я остаюсь, раз вы настаиваете.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Давайте начнем, наконец.

Палыч указал нам на два стола, стоявших перед его ним, как раз и предназначенных для разного рода пьянок и микросовещаний.

– Медработника мы ждать не будем. Она сейчас сидит у себя в кабинете вместе с Яблонской – сказал Палыч, располагаясь в своем кресле. – Марина Владимировна, родителям позвонили?

– Да, позвонила, – голосок тоненький слабенький как у мышки-норушки. – Отец приехать не может. А мать отпросится с работы и через час, нет уже минут через сорок, будет здесь.

– На отца можно было с самого начала не рассчитывать. Он целыми днями не просыхает, хотя и не работает. Дальше ближайшего магазина с вино-водочным отделом выбраться не способен. Да и толку с ним разговаривать, – особо не размениваясь на этикет, прокомментировал я.

– Ясно, значит минут сорок для того, чтобы обсудить произошедшее у нас есть, – сделал вывод Палыч. – Марина Владимировна, вы матери Яблонской ситуацию обрисовали?

– Ну да, в общих чертах.

– И как она отреагировала?

– Мне показалось, что она не совсем поняла, о чем идет речь. Там шумно было, связь плохая. Но главное она все-таки услышала. Так что приедет.

– Хорошо. А как настрой у нее? Как она это восприняла?

– Раскричалась, что она работает целыми днями, а ее отвлекают. Все-таки она не совсем понимает, что случилось. Мне показалось, она думает, что Симона просто что-то не то сделала, но очень серьезное, раз я звоню по просьбе директора. Обещала приехать.

– Ладно. Николай Петрович, что думаете, какая реакция будет у родителей Яблонской, что ожидать?

Мне, конечно, стало удивительно, что мы обсуждаем реакцию родителей, а не сам случай. Как-то я был не готов к такому началу. Но, с другой стороны, а что еще делать. С Яблонской все ясно, жизнь ее, как говорится, ее вне опасности, а с душевным здоровьем у нее всегда проблемы были. Да и откуда не быть, с такими-то родителями. И зачем ты на свет родилась, Симоночка? На радость людям, так кажется в «Буратино» говорили. А радости и не вышло. Потому что не на радости была ты замешана. И кроме божьей любви и божьей воли, ничего в тебя больше вложено не было. Образ создателя лишь пачкался и марался в тебе, пока ты росла. Сначала другими людьми, а потом и тобою самой, потому что другого ты ничего и не могла увидеть. Рожденная, чтобы умереть. Прежде всего, в духовном смысле.

– Сказать трудно, Геннадий Павлович, – ответил я. – Люди непредсказуемые. Но вины за собой точно не признают. Такие никогда не признают. Очевидно, что к чему-то подобному шло. Хотя я думал, что она скорее кому-нибудь другому башку проломит. Они совсем дочерью не занимаются.

– Согласен, – поддержал меня сидевший до того молча Анатолий Сигизмундович. – Решить вопрос, не выходя на официальный уровень, вряд ли удастся. Они будут нам претензии предъявлять. Придется разбираться.

– Но это же совершенно для нас неприемлемо, – сказал Палыч.

– Разумеется, – признал Сигизмундыч. – Но ждать и надеяться на то, что мы это просто так замнем, не получится. Случай зафиксирован. Многие знают. Хотя, попытаться обязательно стоит.

– А, может, списать, на игру с ножом во время урока и случайные порезы? На хулиганство?

– Попробовать мы, конечно, этот вариант можем. Главное, действительно, прежде всего, договориться с родителями, чтобы представить это все именно так.

Видимо, Палыч выхватил взглядом мою недоуменную рожу и потому спросил:

– Что-то не так, Николай Петрович?

– Да, наверное, меня удивляет, что мы обсуждаем. Почему бы не дать делу официальный ход. Ситуация ясная. Надо разобраться раз и навсегда.

– Николай Петрович, как вы не понимаете, – перехватил реплику Палыча Сигизмундович. – Раздувать это ни в чьих интересах. Ни в интересах администрации, ни в интересах Владимира Валентиновича и Марины Владимировны. Даже семью Яблонской это не устраивает: судите сами, при таком-то состоянии ими наверняка заинтересуются соответствующие органы. Ювенальная юстиция, надеюсь, слышали? Как растет ребенок, как воспитывается, достаточно ли комфортные условия созданы для его проживания? У них квартира превратится в проходной двор для соцработников. Отец – алкоголик, мать целыми днями на работе, ребенок предоставлен сам себе, черт знает, где болтается и чем занимается. Могут лишить родительских прав. Да и не в интересах самой девочки все это официальное рассмотрение. Потащат на комиссии, психологические экспертизы – клеймо на всю жизнь. Так что здесь надо, прежде всего, о ней подумать, о ее будущем. Стоит ли ради один раз допущенной глупости всю жизнь ломать?

– Да, – вмешался Вова Уткин. – Тем более, что она не всерьез все это сделала, напоказ. Из озорства, чтоб перед одноклассниками покрасоваться.

– Ну, вот, видите, – развел руками Сигизмундович.

– А что если все это родителям Яблонской как раз и объяснить? – предложила Лариса Александровна. – Ну не дураки же они, в конце концов.

– Так вот я вас, для этого собственно и собрал, чтобы обсудить все возможные варианты, – пояснил Палыч.

– Как родители отреагируют – неизвестно, это я точно могу сказать, – заметил я. – С аргументами Анатолия Сигизмундовича спорить трудно. За одним исключением: а если случай повториться?

– Ну, если бы да кабы, да во рту росли грибы? – пошутил Палыч. – Надо этот вопрос решить, а там смотреть будем. Марина Владимировна постарается, ну и на родителей надавим. Они же не идиоты, Анатолий Сигизмундович здесь все верно обрисовал. Наверняка, сообразят, что надо взяться за ум, что уже до самой последней точки дошли.

Я не стал говорить о том, что никакого давления особого, то есть того, что было необходимо, весь тот год не было. Да что год, с первого класса их всех запустили. Специально сгрузили всех трудных в одну корзину, а потом, в началке, учителя как перчатки менялись. Кто бы ими занимался? Кто бы за ними смотрел? Родители, так они все там недалеко от Яблонских ушли, разница лишь в том, что среди них есть семьи непьющие. Ну а толку? Кто на двух-трех работах пропадает, у кого бытовые условия тяжелые. И все одно: за этим бедность, безденежье и невежество. Так что все меры воспитания и увещевания теперь, в седьмом классе как об стенку горох. Нынче одна забота – довести их всех до девятого класса и скинуть быстрее-быстрее, подпихнуть бракованную партию училищам и колледжам. А потом забыть о позорном прошлом. Впрочем, все равно держать в ежовых рукавицах их придется. Подростковый возраст, пить и трахаться. И все равно, как знать, послушай они меня тогда, в прошлом году, до такого не докатились бы.