Текст книги "Пустое место"

– Это я все догадывался, Сталина Григорьевна.

– А я и не догадывалась. Я знала. Олесю Петрунькину помнишь, секретаршей в отделе аспирантуры работала?

– Да смутно как-то.

– Эх, не мужик ты Коленька. Статная такая, здоровая девка, с косой красивой русой.

– Что-то припоминаю.

– Вот ты не припоминаешь, а в ректорате все про нее помнили. Она и ушла после того как ее положить к очередному заезжему контролеру хотели. Ой, что это я… – смутилась вдруг Сталина Григорьевна, увидев, как Маша, потупив глаза, сидит на диване. – Ты Маша не слушай, мы о своем, о взрослом. Иди книжки посмотри в той комнате, если хочешь, взрослый разговор у нас пошел больно. А я рот открыла, дура старая…

Маша встала и пошла. Книжки ей смотреть явно не хотелось, но и слушать исподнее взрослой жизни тоже.

– Вот такие дела, – развела руками Сталина Григорьевна. – Так что девицу твою никто бы смотреть и не стал, если мать у нее не из шишек каких-нибудь. Ведь не из шишек?

– Нет. Она продавцом работает.

– Ну вот. Так что зря ты беспокоился.

Я ничего не сказал. Не будешь же объяснять в подробностях все хитрости нашей внутришкольной дипломатии, не раскроешь же, что все в школе держится на страхе и неуверенности ни в ком и ни в чем. Школу видит она в упрощенном свете, по газетам судит. А в газетах все вроде и правильно написано, да не с того ракурса. Но разве против ветра плюнешь? Да и не для спора я к ней пришел. А для чего? Сам не знаю. Скорее от чего. От одиночества. «Вот и встретились два одиночества».

Таня смотрела на меня с недовольством. Утаил. Не рассказал. А я ковырял вилкой салат и картошку.

Разговор свернул на темы бытовые, о которых и писать-то нет никакого интереса. Современный светский пустой разговор, которым словно извиняются за предшествующее слишком глубокое погружение в остросоциальную тематику. Здесь тон задавала Татьяна, а я только поддакивал, да вставлял ничего не значащие реплики. Маше надоело разглядывать библиотеку хозяйки, и она вернулась за стол. По ней видно было, что ей скучно и даже тоскливо. Ребенок умеет отключаться от взрослых застольных разговоров и с удовольствием бегает вокруг беседующих взрослых, у него есть игрушки и какой-то тупой природный эгоизм. Взрослый человек может участвовать в разговоре. А здесь ни то, ни се, подросток. Бегать поздно, говорить скучно. Потерянный день для Маши. Прям на лице написано «лучше бы я осталась дома». Нет, ничего не выйдет из нашей затеи семейных прогулок, походов по гостям и развлечениям. Поздно. Привычки не выработалось, пребывание с родителями начинает тяготить в силу возраста. И еще спасибо надо Маше сказать, что она такая воспитанная, терпит нас. Все сносит. Долго ли еще?

После был чай. Для чаепития Сталина Григорьевна извлекла из недр своей кладовки целый чемодан с сервизом, который привезла в незапамятные времена из заграничных мест, куда они ездили еще с мужем. Опять семидесятые. На красивых, с позолотой расписных блюдцах и чашках сюжет из эпохи Просвещения – пастух и пастушка. Нежные мягкие тона. Напоминание о блеске и изяществе, призыв к тому, чтобы хранить их и сегодня. Впрочем, это выглядело не столько подарком из Франции, сколько весточкой из СССР. Пахнуло тем мещанским здоровым спокойным бытом, когда все тяготы послевоенной жизни остались позади, и дети войны, счастливые наследники победителей, начали пожинать первые плоды Великой революции. Квартиры, телевизоры, ковры, гарнитуры, сервизы и книги – всем этим окружали они себя, выражая в них собственный успех и процветание, процветание всего общества.

Торт оказался вполне сносным, и был бы еще лучше, если бы отличался свежестью. Я знал, Сталина Григорьевна безразлично относилась к сладостям, поэтому схватила, что стояло на полке в магазине, не слишком разбирая. Поставила галочку.

Она отрезала себе небольшой кусочек, а сама все старалась подложить еще один-другой мне, Маше и Тане.

Так за чаем просидели еще часика полтора, говоря вразброс то о том, то об этом. Беседа петляла туда-сюда, то вспыхивая интересными моментами, то забредая в тупик.

Наконец, наступил момент прощаться. Мы уже достаточно «немножечко посидели». За окном сумерки начали сменяться вечерней тьмой, зажглись фонари, а парк, видневшийся за окном, начал выглядеть таинственно и даже угрожающе. Там фонари не горели. Не то постарались местные хулиганы, не то просто дело в электричестве.

– Заходите еще. А то мне одной тоскливо. Особенно в выходные.

– Конечно, Сталина Григорьевна, – пообещал я, в полной уверенности, что мы больше сюда не придем.

– До свидания, все было прекрасно. Приходите вы к нам, – пригласила, прощаясь, Таня.

– Да, приходите, – поддержала ее Маша.

– Обязательно загляну, раз приглашаете, – пообещала Сталина Григорьевна.

Мы вышли. Таня продолжала на меня дуться, но не очень. Маша тоже была задумчива и не настроена на общение.

– Пешком? – поинтересовался я.

– С какой это стати?

– Просто, подышать перед сном свежим воздухом.

– Где ты нашел его свежий? Вон, какая вонь стоит.

В воздухе действительно стоял ощутимый запах гари. Не то где-то жгли листья, не то это был выброс с умиравшего завода.

Действительно, никакого удовольствия.

Но день прошел. Время убито. Это уже само по себе достижение.

5 октября

По дороге в школу, я подумал, что неплохо бы устроить каникулы. За месяц работы отношение к ней сменилось от тянущего ожидания, смешанного с отвращением и страхом, до бодрой деловитости. Сегодня же преобладало чувство тоски и усталости. То, что конец бездумного мелькания школьных дней виднелся в далеком мае, повергало еще в больший ужас, чем в сентябре. Тот ужас имел чисто математический характер – сколько времени еще предстоит. Этот пронизывал основательнее, затрагивал качественную сторону – сколько человеческого дерьма и глупости придется перелопатить! Ситуация с Яблонской еще больше отравляла настроение. Так вроде бы все прояснилось: крайнего нашли, все потечет привычным ходом, разве что Яблонская еще больше принаглеет, но мне-то какое дело? Нет, я поступил мудро, избавившись от классного руководства. Этот сброс выглядел неуклюже, нагловато, но, в конечном итоге, избавил от постоянной головной боли, которая терзала меня весь прошлый год. Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Пора бы мне стать человеком. Годы принципиальной и образцовой морально-показательной жизни ничего не принесли мне. Но если подумать, оценить глубоко, так ли уж они были нравственно безупречны? Все, о чем вчера вспомнила Сталина Григорьевна, легко угадывалось. И тот же Шмидт легко опознавался со своими взятками. Просто я не хотел смотреть. Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле. Три обезьянки в одном. Я хотел жить спокойным, оставаться чистым и незапятнанным в собственных глазах. Пусть другие делают то, что им вздумается. А я? «Разве я сторож брату своему?» Каждый сам ответит за себя на Страшном Суде, если последний, конечно, когда-либо будет. В свете открытий последних лет – вряд ли. «Космонавты летали, Бога не видали». С другой стороны, меня не осудит и религиозная общественность. Разве не этому, нравственному самостоянию, глядению внутрь учит новое православие? Спасайтесь сами, и вокруг вас спасутся многие. Я и спасаюсь. Выполняю завет новый. Только вот, спасается ли вокруг меня кто-то? Я думаю, и прихожу к выводу, что положительный результат сомнителен. Порядочность – не эпидемия, она не заразительна. Опять же, как ни странно получается, но вокруг меня нет никого. В сущности, я одинок. Жена и дочь. Трудно сказать, что мое чистоплюйство, как-то положительно отозвалось на них. Скорее, отрицательно. Никого не спас и не погубил. Никого, значит и себя в том числе. Порядочность – это порядок. Я не слышу в этом слове никакого активного морального залога. Это синоним атараксии, безмятежности, уравновешенного состояния. Самоуспокоения проще говоря. Но подлинно моральное всегда беспокойно. «И вновь звучит встревоженная совесть…»

Молчание, смирение, превращение себя в пустое место, для мира, отключение от него – вряд ли это путь к спасению. В том числе собственному. Кричи или просто не участвуй в общем хаосе жизни, все равно твой путь в никуда. Тебя вытеснят и вытолкнут. Мое молчание в университете, образцовое поведение, выполнение всех обязанностей никому ничего не дало, никого ни от чего не спасло. В том числе и меня самого. Меня смахнули как ничего не значащую букашку. Путь премудрого пескаря оказался в итоге тождествен пути непримиримого борца. Первый прожил дольше, зато второй умер стоя. Но как умирать, это, по большому счету, безразлично. Смерть Ивана Ильича страшна только со стороны, когда книжку читаешь, а призови тебя труба, начнешь издыхать и кроме боли своей, кроме своего Я, которое вот сейчас страдание претерпевает, что тебе будет интересно? Нравственные муки перед смертью, это, кажется, обман. Тем более для нынешнего человека, у которого и нравственности-то нет никакой.

А что было тогда делать? Добиваться? Идти к ректору – Шмидт берет взятки? Писать в соответствующие органы – аккредитация покупается? Но ведь так существует вся система, на этом она стоит, этим смазывается и движется. Грех и порок – это тот раствор, который скрепляет части социальной кладки, те зубчатые концы человеческих шестерней, которыми они цепляются друг за друга. И я один против этой системы? Если победить, то машина остановится? И что дальше? Пещеры? Я буду твоим Адамом, ты – моей Евой, как поется в песне? Остановить порок – это остановить историю. Батюшки правы. Они хорошо знают, что это конец Церкви. В Раю Церкви не бывает, там даже праведность обесценивается. Зачем потусторонникам праведность? Она как воздух разлита там. Без труда и без науки…

Ситуация с Яблонской для меня яснее ясного, как ясно и то, что ни о какой вине Уткина не может идти речи. Но как и где встать и сказать об этом? Да и зачем? Опять же, кто поддержит? Кому важна честь и достоинство какого-то там Уткина. Кто нынче мыслит такими категориями? Даже мне на них наплевать. Я ведь и вправду, не так ли как и Иван Федорович Карамазов, хочу встать за себя, чтобы увидели, как я красив, как я порядочен и честен. Уткин мне безразличен, я знаю, что это так. Нет, ну есть отчасти жалость. Но не больше, чем «дурак вляпался». Впрочем, да, никто не оценит. Это он брата спасает, каков молодец, ход рассуждения века XIX образца. На самом деле, здесь уместен другой пример, более современный, хотя тем же веком маркированный. Доктор Стокман – враг народа. Людям жить тепло и уютно, в этом их цель. Все остальное – метафизика, сказки для детей, дурман, чтобы держать их в повиновении. Дети ведь только тем и отличаются от взрослых, что последним все дозволено. «Будьте как дети», будьте послушны. Не это ли имелось в виду?

Даже если я добьюсь «оправдания» Уткина, вряд ли это что-то изменит в самом Вовочке. Люди не меняются. Количество добра в обществе никак способствует окончательному улучшению нравов. Радио есть, а счастья и нравственности нет. Общество ходит по кругу: мечта о новой жизни, очистительный огонь, и вновь гниение и разложение. Взрослость начинается с признания того, что все так и не может быть иначе. Мы обречены на падение. Потому что оно сладко, потому что нам его хочется с самого детства, а путь вперед и наверх труден, более того, навязан извне. Общее падение сулит нам выгоду, а общее спасение – только кровь, пот и слезы. Не может ли быть и так, что свое личное спасение я только и могу купить ценой общего падения. Мастер у Булгакова удаляется от мира и оставляет его в падшем состоянии. А соловьиный сад? Разве он невозможен?

Но для этого нужно отключить в себе что-то, стать таким же, как все. Пусть мое морализаторство имеет чисто теоретический характер, я все-таки еще способен отличать чистое от грязного. Я не вышел из коротких моральных штанишек. Не вернулся в природу, где нет ни хорошего, ни плохого, а есть лишь ход дела. В этом вся моя беда.

Первые два урока прошли нормально. Потом меня вызвали к Палычу. Даша внушительно, вбивая весть о себе, издалека от лестницы, процокала до меня на своих перевернутых эйфелевых башнях: «Геннадий Павлович просил вас зайти после уроков». Я поинтересовался в ответ, нельзя ли заглянуть сейчас. Но она, похлопав пару раз ресницами, вопрос не предполагался, сказала, что нет, нужно прийти только после того, как у меня кончатся уроки.

Что еще у них там произошло, что я им понадобился? Юдин! Вот, наверное, о чем пойдет речь. Я ему так и не позвонил. Надо закрыть эту прореху. Палыч мне само собой выскажет, а я ему: «ваши сведения устарели». Посмотрел на часы. Так, десять. Сейчас посажу девятый класс, дам задание и сразу звякну. Пусть и с опозданием, но все же. У них как раз в этот момент перемена будет. Должен ответить.

Юдин поднял трубку почти сразу, после первого гудка. Удачно.

– Павел Иванович, это, как ты, наверное, понял, Николай Петрович тебя беспокоит.

– Узнал. Что хотел, Николай?

– Мне сказали, что у тебя состоялся разговор с моим директором насчет профильного класса.

– С этим, как его, Геннадием Павловичем? Да, мы с ним связались, но еще давно, недели две назад. Он мне больше не звонил…

– Так вот, я тебе звоню вместо него. Мы тут поговорили, и он меня назначил курировать всю работу по созданию профильного класса.

– Да ты знаешь, тут и курировать пока особо нечего.

– Он говорил, что у вас все еще в стадии обсуждения.

– Все так и есть. Пока ничего не решили. Если он сильно интересуется, можешь так прямо и передать. Сейчас начало учебного года, вопрос, как понимаешь, для начальства не горит. Это когда первокурсников в июне-июле хватать не будет, они вой подымут, почему не ведется работа с потенциальными абитуриентами по школам. Ты знаешь, не мне тебе объяснять. Но мы так до мая затягивать не будем. Ты мне через недельки две по этому поводу позвони, я тебе все скажу точно, как в итоге договорились.

– Хорошо. А то он уже беспокоиться начал.

– Это зря. Ты же знаешь, у нас быстро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Бумага моя ушла наверх с предложениями по вашей школе. Формально рассмотреть ее должны в течение месяца. Как раз недели две осталось. Вот ты тогда и позвони.

– Ровно через две недели?

– Ну не так уж прям точно. Числа двадцатого, а лучше двадцать первого.

– Хорошо, договорились.

– Ладно, бывай. Всего хорошего.

Юдин повесил трубку, а я пошел на урок литературы.

На следующей перемене ко мне зашла Екатерина Сергеевна. Все такая же, спокойная, невозмутимая и неопределенная в собственных намерениях насчет меня.

– Добрый день, Николай Петрович.

– Добрый-добрый, Екатерина Сергеевна, что-то хотели?

– Да так, просто поболтать. А впрочем, хотела. Хотела узнать, у вас чем с Яблонской закончилось. Я смотрю, она на занятия уже ходит. Какое по ней решение приняли? А то нам ничего не говорят.

– Кому нам? – насторожился я.

– Простым учителям, а кому еще?

Все такая же мягкая, вежливая и загадочная. Я вновь задумался над тем, что ей от меня может быть нужно. Версия, что ей просто скучно, и она изнывает от отсутствия нормального человеческого общения, мне, исходя из моего опыта, казалась неубедительной. Не верю я в простой интерес человека к человеку. Будь она помоложе, вроде Олечки, тогда бы поверил. Но не в очарованность моей человеческой натурой. Скорее в неоткрытую для себя сексуальную потребность. Нет, что-то она неспроста ко мне ходит. Могла бы при желании узнать что-нибудь о том, как развиваются события, у Даши, или у Ольги Геннадьевны, если уж так приперло. Впрочем, у Ольги Геннадьевны бесполезно что-то спрашивать, она определенного ответа не даст, лицо заинтересованное со всех сторон. Если Уткина отстранят, а его точно должны отстранить от уроков истории в моем бывшем 6-ом «В», то заменить его обязана Олечка. Больше некому. Ну не Палыч же возьмется рассказывать Яблонской про какого-нибудь Алексея Михайловича и Раскол, или что они там проходят?

– Да, пока ничем, знаете, еще не кончилось, – ответил я Екатерине Сергеевне. – Все разбираются, кто виноват.

– Ничуть не удивлюсь, если окажется, что Яблонская точно ни в чем не виновата, что она, напротив, только пострадала – сыронизировала она.

– Естественно, – согласился я. – У нас же гуманная педагогика. Недостатки ребенка – недоработки конкретного педагога.

Екатерина Сергеевна рассмеялась и сказала:

– А семья, опять не причем.

– Конечно. Как семья может быть виновата? Это же школа должна дать воспитание.

Тут мы уже вместе рассмеялись.

– Вы знаете, – заметила Екатерина Сергеевна. – Я думаю, что в отношении таких родителей как у Яблонской это правильно, про школу как центр воспитания. Какими бы мы тут занятыми не были, дать ей могли бы больше папы с мамой. Некоторым детям их родная семья просто противопоказана. Мы их здесь учим, а мама с папой перевоспитывают.

– Согласен.

– Значит, так ничего и не решили?

– Нет, пока нет. Но одно ясно. Большого скандала уже не будет. Так что опасаться особо нечего.

– То есть?

– Чужих людей не будет. Проверок, обысков, «маски-шоу».

– Чего?

– Ну, это я шучу так. Новости смотрите, наверное, у них как обыск в каком-нибудь банке, так обязательно полиция в масках. «Маски-шоу», как в интернете пишут.

– Как это им так удалось? Мать у Яблонской вон, какая бабища. Такая молчать не станет. Привыкла на рынке голосить. Страшная женщина. Как вы с ней общались?

– А я весь тот год пару-тройку раз с ней только виделся. Один раз приходила на собрание, два раза отдельно, специально до меня. Хотя требовал я ее много чаще.

– А какой смысл? Можно же позвонить. Я в классе со своими всегда родителями всегда так делаю.

– Можно. Я и звонил поначалу. Но она это так всерьез не воспринимает. Ей что подружка позвонила, что я. Лучше вызвать. Что касается того, как так вышло, то я даже не скажу вам, Екатерина Сергеевна. Бог их знает, как. Договорились, наверное, как-то.

Я не стал озвучивать все подробности нашего разговора на той неделе с Сигизмундовичем. Знать ей это незачем.

– Н-да, – задумчиво протянула Екатерина Сергеевна. – Значит, все кончится ничем?

– Я думаю, что все идет как раз к этому. Но разве не все этого хотят?

Она потерла кончик носа, звякнула ключами в другой руке:

– А вы что по этому поводу думаете?

– По какому именно?

– По поводу, что все вот так завершилось.

– Ничего хорошего не думаю. Прецедент нехороший создан. Надо бы по-настоящему разобраться.

– Да когда они разбирались? Им по-плохому лень иной раз бывает, а вы еще от них по-хорошему требуете.

– «Надежды юношей питают».

– Мы с вами из этого возраста вышли уже вроде бы, чтобы на что-то хорошее надеяться.

– Вышли. А все равно иначе никак не сделаешь. Без надежды и жить нет смысла.

– Правда ваша, Николай Петрович. Только вот кто бы это еще понимал?

– Рано или поздно поймут. Иначе каши не сваришь.

– Я все думаю, Николай Петрович, знаете вот о чем… – она даже наклонилась ко мне поближе. – А что если другие ребята по следам Яблонской пойдут? Это же очень заразительно. Этим так легко шантажировать. С другой стороны – не до чего хорошего не доиграются. Я когда в другой школе, еще в девяностые годы работала, так там случай был с самоубийством. Мальчик, не то такого же возраста был, не то даже помладше Яблонской. Решил попугать маму, разыграть повешение. Вы понимаете, чтоб жизнь себе облегчить, а то его мать совсем загоняла, задолбила за плохую учебу. Соорудил он все к ее приходу, петлю сделал. Увидел в окно, что она с работы идет – и в петлю. Она пришла, а он висит. Не откачали.

Я слушал ее и думал про себя: «Что же это ты мне всякую ерунду рассказываешь?» Похоже на байки, бабские страшилки для небогатых умом. Столько мелодраматических деталей, что на правду никак не походит. Слишком красивая картинка получается. В сериале услышала? С другой стороны, случай такой вполне мог произойти, но теперь, после того, как его вот так пересказали от учителя к учителю, от школы к школе, от него остался уже один художественный вымысел, обрастающий деталями, или, напротив, теряющий их от одного пересказа к другому. Но так она права: на зубок нас кое-кто по следам Яблонской может попробовать. Таких ребят в школе предостаточно. И сознательных проказников с выдумкой и неврастеников, которые могут пойти на такое всерьез. А уж если ей сошло все с рук, то остальные чем хуже? Придется и остальным создавать условия для реабилитации.

То, что Палыч с Сигизмундычем сделали все неправильно – очевидно. Я опять задумался о том, что если бы мы все делали даже так как нам положено, то жили бы вполне неплохо, или, во всяком случае, не имели бы таких проблем как сейчас. В масштабах школы, в масштабах страны. Почему? Да потому что проблемы бы решались, а не откладывались и затягивались. Случился бы скандал, но с ним все закончилось бы, все встало на свои места. Или нет? Или я слишком наивен, как только что заметила Екатерина Сергеевна, для своих лет.

Она ушла не слишком довольная результатами разговора со мной. А я через урок отправился к Палычу.

Однако, стоило мне только протиснуться в приемную, как Даша замахала руками.

– Николай Петрович, не сегодня.

– В смысле? Вы же сами меня вызывали.

– Геннадий Павлович сказал, что вам лучше зайти завтра после уроков. Сейчас у него совещание, и он не может принять.

Я слышал из-за основательной двери палычевского кабинета голоса. Так, там Сигизмундыч, Лариса Александровна, завучи, стало быть, и еще два голоса, знакомые, но так и не смог разобрать чьи.

Ну ладно завтра, так завтра. Получается ничего срочного и серьезного. Юдину я позвонил, особых грехов за мной нет. Скорее всего, хотел поделиться со мной каким-нибудь прожектом насчет профильного класса. А тут всплыло что-то поважнее. Тем лучше. Я попрощался с Дашей, оделся, захватил свою сумку и отправился домой.

Дома меня не ждало ничего хорошего. Вчера после гостей мы пришли домой спокойно. Я даже удивился, неужели Таня не продолжит разговор о том, том, что надо жить общей семейной жизнью, ничего не скрывая и не утаивая друг от друга (это ее любимая тема) и «рассказывать обо всем, что происходит». Но она, оказывается, ничего не забыла. Просто перенесла проработку на понедельник.

– Коля, – спросила она, не слишком внимательно глядя в телевизор. – Что это было?

– Ты о чем? – не понял я.

– О Яблонской и проблемах с 6-м «В».

– Седьмым, – поправил я ее. – Пора бы говорить седьмой «В»

– Не важно. Почему я все это узнаю случайным образом, в присутствии посторонних, да и благодаря им, в общем-то?

Я задумался. Действительно, разумного объяснения, почему я ей не сказал, не существовало. Но и рациональных аргументов в пользу того, чтобы сообщать ей о каждом моем шаге, также отыскать невозможно. По сути, здесь почти философская проблема: что мы должны знать друг о друге? Я никогда слишком не интересовался, чем они там занимаются в своем учреждении культуры, слушал и обсуждать лишь то, что она сама считала нужным сообщить мне. На большее и не претендовал. Хотя скажи ей это, она как водится, списала бы подобное нелюбопытство на отсутствие интереса к ее жизни и к ней как таковой. Далее – скандал. «Я тебе, а ты мне…» Классика. В моем случае все обстояло ровно наоборот. Несмотря на долгие годы совместного проживания, я так и не определился, какие темы ей интересны, а какие нет. Мои родители, жизнь школы, уличные впечатления, новости большой политики и жилищно-коммунального хозяйства то привлекали ее внимание, то вызывали яростное отторжение: «Зачем ты мне все это рассказываешь?» Последовательность интереса уловить не представлялось никакой возможности. Ее могла заинтриговать мелкая незначительная, не относящаяся к теме разговора деталь, и совершенно не тронуть основное, ради чего я порой и заводил разговор.

– Ты же сама сказала мне как-то, что про Яблонскую больше слышать не хочешь, – нашелся я. – Так вот, это про Яблонскую. Я и решил тебя не беспокоить.

Она посмотрела на меня, и резко выключила пультом телевизор. Теленаседки еле слышно, но настойчиво обсуждавшие особенности очередного жениха и невесты разом умолкли.

– Если бы это касалось только ее, я бы тебе и слова не сказала, но, как я поняла, из-за нее у тебя неприятности.

– Таня, ну какие неприятности? Я к этому классу уже не имею никакого отношения.

– Коля, я же вижу, что все не так просто. Наконец, я хорошо тебя знаю, если ты куда-то встрял, то хорошего не жди.

– Таня, никуда я не встрял. Все уже закончилось, виновных уже назначили, и мы теперь живем обычной спокойной школьной жизнью. Я хожу в школу и получаю деньги.

– Все равно: почему ты мне не сказал? Я не услышала внятного ответа на свой вопрос, только отговорки.

Так, начала заводиться. И главное ни на чем, с пустого места. Жизнь с женщиной совершенно непредсказуема. Есть, само собой, мазохисты, которые это любят. И там, как я думаю, получается двойной мазохизм, с обеих сторон: мужик получает удовольствие от женских взбрыкиваний, ишь ты, норовистая какая попалась кобылка, а женщина от того, что ее ломают и нагибают. Половая психопатия. Нормальные отношения невозможны. Всегда должен быть момент насилия. Власть и вечная фронда. Диалектическая борьба противоположностей на бытовом уровне.

Но меня это как-то не прельщает. Всегда любил вариант потише, поспокойнее. Наверное, за недостатком мужественности и переизбытком культуры, почерпнутой из книжек. Но, кажется, спокойная и последовательная женщина – это аномалия природы. И чего Таня взъелась? Все же нормально было. Теперь надо успокаивать. А здесь универсальных вариантов нет. И чем сложнее женщина организована, тем труднее найти способ угомонить ее, а не добиться обратного эффекта. Простые методы для дураков, выкидывающих деньги на практических психологов и их дурацкие брошюрки. Научиться жить с человеком по книжке. Ха-ха-ха! Такую степень наивности может позволить себе только крайне невежественный человек.

Иногда я избираю тактику молчания. Это, как правило, бесит ее еще больше. Но тогда выслушивать ее становится легче. Зацепиться в споре становится не за что и она уже начинает пороть всякую ерунду. А это меня уже совсем не задевает. Скандал утихает сам собой, захлебывается – горючего топлива-то не хватает. Отсутствие отклика обессмысливает всякий бурный натиск. Но сейчас молчание – это не лучший способ для выхода из ситуации.

– Таня, я тебе уже объяснил, что счел произошедшее совершенно незначительным, поэтому и не стал ничего говорить. У нас в школе все время что-нибудь происходит. Неужели я должен пересказывать тебе всю ерунду?

– Рассказывай. Нам ведь все равно говорить больше не о чем. Общих тем для разговоров у нас уже давно нет. Мы уже все перебрали – и литературу, и политику, и родственников. Прошлись в несколько кругов и дошли до той стадии, когда ты знаешь, что я скажу, а я, что скажешь ты. Поэтому, черт с тобой, рассказывай, о чем хочешь, о Яблонской, о своей Олечке, об Анатолии Сигизмундовиче, о чем угодно. Но главное говори. Со мной, а не с той тетрадкой, в которую ты все время что-то записываешь. Я еще здесь, я еще жива, я хочу общаться.

Все это я выслушал довольно скептично. «Поговори со мною, мама. О чем-нибудь поговори…» Чувствует ли она все это на самом деле? Сейчас – да, но никто абсолютно никто не даст гарантию, что завтра, как только я открою рот, мне не скажут: «Надоел ты мне уже со своей школой. Отстань». Как жить? Какой линии придерживаться? Хотелось бы хоть какой-то логики, твердости, осмысленности, последовательности. А этого нет. Что делать? Жить моментом. Врать. Ведь ей кроме сиюминутного вранья, как и всякому человеку, собственно, обычно и ничего и не нужно. Таково большинство. Утоли мои печали, сними стресс. Успокой меня. Неважно, правда это или нет. «Обними-обмани». Пошлость может быть иногда – ой, как права.

Ну, я в итоге и обманул. Наговорил то, что она от меня хотела. А как иначе? Мы все живем в обмане. Не можем без него. Выдумываем Сталина, который не спит по ночам, все думает о нас, Родину-мать, преданных детей и заботливых родителей. Сочиняем о них опусы и эпопеи в литературе. Создаем целую прорву вранья в искусстве. Святая проститутка Достоевского – апофеоз пошлости. Вечная сексуальная фантазия. Дети и святые. Мы – слабые, маленькие люди, даже самые великие. Род наш неистребим как блоха. Но других теперь нет и не будет.

В молодости мы все думаем о себе, как о чем-то необыкновенном. У некоторых это продолжается и в старости. Возьмите наших надутых гусаков из области культуры и искусства. Живой пример. А на самом деле это не так. Все необыкновенное совершенно заурядно, пусто, выхолощено. И только из простого и обычного растет небывалое. Горько, но понимаешь это только тогда, когда путь необыкновенности завел тебя далеко-далеко в самую заурядную трясину, из которой выбраться уже нет никакой возможности. Может быть и те, знаменитые, это осознают, а потому продолжают принимать наркотик необыкновенности, только уже в каких-то совершенно слоновьих дозах? Живут в мире грез, а публика со стороны видит перед собой самых заурядных наркоманов.