Текст книги "Пустое место"

– Ладно, давай быстрее.

Шагая между полок в магазине и рассеянно огибая сгрудившихся у них людей, я вдруг подумал, об утреннем шебуршании за дверью. Слишком много знакомого в этом мне показалось. Немногим мы с женой от этого отличаемся. Это обычное уже явление. Кто там, за дверью? Это в советское время все было нараспашку. Я помнил как будучи шести лет от роду, без всякой опаски открывал дверь. В девяностые в дверь ломился какой-то темный люд, спьяну путавший дома, подъезды и квартиры, затем жулики и голодранцы всех мастей («Откройте, пожалуйста, дайте на хлебушек! Мы с детского дома, собираем вещи, дайте, пожалуйста!»), потом молодые проповедники («Знаешь ли ты, что час настал!»), а за ними сетевой маркетинг («Купите! Купите! Купите!»). Ничего не надо, идите, ищите дураков на улицах где-нибудь. Даже у соседки тети Наташи, которая просто умирала, не могла не открыть дверь на стук или звонок, выработалось совершенно равнодушное отношение: постучат, да перестанут, наши все дома. В нулевые перестук по дверям в прекратился. Наступила какая-то общая эпоха безразличия. Весь лихой народец отстал. Не то, потому что дверь на подъезд поставили с кодовым замком, не то, потому что народ лучше зажил. Перевелись наркоманы и алкаши в темных подъездах, повымерли и разошлись грязные бомжи. По подъезду стало ходить легко и покойно.

И вот, на тебе, новая напасть. Стуки и звонки возобновились. Раньше ходили лихие люди, теперь, государевы. То приставы, то социальные работники, и все как сетевые проповедники пятнадцать-двадцать лет назад шастают по квартирам, только лишь бы поживиться чем. Опять пошли мошенники. Таня такие случаи прям коллекционировала, без труда отыскивая новости в интернете «проникли в квартиру под видом работников правоохранительных органов», или «выдали себя за работников энергетической компании». А то новая напасть, коллекторы – шустрые такие, молодцеватые ребята. Настырные, настойчивые. Два месяца назад приходили к кому-то этажом выше. Так долбили в дверь, что я думал, весь дом развалится. «Матка! Куры, млеко, яйки!»

Боятся наши соседи. В этом все дело. Как и мы все. Страшное это дело – чужому человеку дверь открыть. Никогда не знаешь, чем кончится. Кабы еще убили, а то ведь в живых оставят, либо искалечат, либо в разорение введут.

Но тут еще и другое может быть. Не на что им ремонт делать. Вот и боятся. Нашкодили, залилили, тут уже надо компенсировать. А еще делать трубы надо. И, наверное, за свой счет. А денег нет. Молодые ведь. Потому и заперлись, потому и сидят тише воды ниже травы.

Поведение знакомое. У меня студенты обычно так и делали.

«Само рассосется, само обойдется». Вот так вот оно выглядит, вот так начинается. Везде и во всем. Это даже не «авось». В «авосе» звучит нечто смелое, бесшабашное, оптимизм, радость жизни. Здесь ничего подобного. Страх. Ничего кроме страха и собственного бессилия. Да, и еще недоверие к людям. Потеря здравого смысла.

Они так долго могут еще просидеть, в осаде.

Едва я пришел с работы, за стол еще сесть не успел, как снизу раздались глухие удары. Начали ломать кафель.

26 сентября

– Николай Петрович, зайдите, посидим, поговорим! – зазывает меня сегодня к себе Анна Николаевна.

Я принимаю приглашение. Болтаться по коридору на перемене – мало приятного, сидеть с детьми в кабинете тоже нет ни малейшего желания.

Анна Николаевна – хороший собеседник, что ныне очень большая редкость. Я на нее обратил внимание сразу, как начал работать в этой школе. Уже на первом педсовете показалась она мне женщиной простой и открытой, без всяких там выкрутасов и камней за пазухой.

Математик. Есть в них, что-то правильное, здоровое. Я говорю не о чистых математиках, на тех мне довелось достаточно насмотреться в университете. Те – психи, абсолютная клиника. Математика ломает их почище, чем нас книжки. А вот учителя-математики мне еще со школьной скамьи казались самыми здравыми людьми в школе. Словесники всегда порхали в занебесных сферах, а математики требовали доказательности и рассудительности.

Почему я сам не стал математиком? Наверное, потому что наука цифр увлекала меня только класса до седьмого. Первые семь классов я блистал, и даже геометрия в плоскостном измерении шла достаточно хорошо. Но затем возникли все эти начала анализа, стереометрия, и алгебраическая область перестала для меня что-либо значить.

Синусы-косинусы, скука смертная.

Нашей учительнице, Александре Дмитриевне тоже было не так уж весело. Вместе с нами в старших классах она и сама как-то потухла на всех этих элементах алгебры высшего порядка. Нет, она разбиралась. Но со стороны казалось, что Александра Дмитриевна время от времени недоумевает, как это ясное, простое и очевидное, изученное в средних классах, превратилось вдруг в нечто туманное и неопределенное. А это случилось вдруг и совершенно незаметно. И она, относившаяся ко мне с симпатией и считавшая меня сильным учеником с хорошей перспективой пойти по математической линии, не стала корить меня за обманутые надежды, когда я открыто и окончательно перешел в лагерь литературы.

Геометрию к окончанию школы я смог вытянуть на четверку, а по алгебре в аттестате у меня так и осталась в итоге стоять неприглядная тройка.

Для меня это не имело значения. Кроме того, я знал, что если сяду и основательно проштудирую учебник, то за полгода до вступительных экзаменов ликвидирую все пробелы, смогу поступить на любую специальность, связанную с математикой. Но быть рядовым инженером не хотелось. Шагая в приемную комиссию я до последнего, до того момента, как начал писать заявление о приеме документов не знал какой факультет я впишу. Что со мной случилось тогда, приступ звездной болезни, или я впал в апатию – не могу сказать до сих пор. Но я, отлично сознавая, что поступаю неправильно с точки зрения перспектив, вывел твердо, без колебаний «филологический». Недовольство отца, сомнения в правильности выбранного – все это было потом, а тогда я точно знал, что других вариантов у меня нет.

У Анны Николаевны хорошо в кабинете, уютно. Так бывает только в аудиториях переживших не один десяток лет работы. Есть намоленные иконы, а есть вот такие школьные кабинеты, университетские аудитории, в которые приходишь и понимаешь: здесь можно только учиться. Мебель – шкафчики из светлого дерева для книг и разного рода транспортиров, громадных линеек и треугольников, стоящие в конце класса, изрядно пошарканные, лишь подчеркивают уют рабочей обстановки. Анна Николаевна – волшебница, она сохранила дух тех школьных кабинетов, через которые я сам прошел в свое время. У меня в памяти точно такой же класс из моего школьного детства, с портретами Декарта и Паскаля на стене, и я хожу к ней иногда просто так, как в музей своего детства.

Сколько у нее было выпусков? Пять? Десять? Она в школе с конца шестидесятых и прошла с нею все – и математические скандалы застойных лет, и перестройку, и период безудержного экспериментирования девяностых, и нынешнюю тихую смерть всякого знания. Но, несмотря на эти буйные реформенные ветра, у нее здесь по-прежнему царство математики, мысли, логики, стройных формул и точных вычислений. Настоящий заповедник.

– Присаживайтесь, Николай Петрович! Вот сюда, на первую парту прямо передо мной, тетрадки можно сдвинуть на другой край стола, если мешают.

Она одним решительным движением отодвигает их в сторону, я даже сказать ничего не успеваю. Решительность, выработанная годами

Она копается в своей сумке, достает очки, и, раскрывая футляр, спрашивает меня:

– Ну и что вы думаете, Николай Петрович?

– По поводу чего, Анна Николаевна?

– Да по поводу этого цирка вот, с тестированием.

– Глупости. Что еще тут скажешь.

– Ха, – воскликнула она. – Да еще какие! Это кто же, Самойлов с десятого «Б» меня будет что ли оценивать, или эта ваша Симона, что ли? Сколько лет работаю, позора такого не видела на свою голову.

Когда она говорила про Самойлова мне вспомнилось вдруг знаменитое толстовское, безуховское «Меня, мою бессмертную душу!» Годы текут, а все также. Какая разница, кто французы ли, свои ли, а все также думают, что своими мелкими бумажками, всеми этими условностями смогут охомутать человека. Впрочем, почему смогут, охомутали. Как это произошло? Когда это произошло? Может быть, когда душа исчезла. Хорошо говорит Анна Николаевна, а ведь одна красивость по сути. Я припомнил, что в рейтинге Анна Николаевна в итоге оказалась не то на восьмом, не то на десятом месте по школе. Грех жаловаться. Охомутали ведь. Теперь хочешь – не хочешь, включат и опишут, все опишут, в том числе и бессмертную душу, если она у кого-то осталась. Твардовский прав, наверное, и на том свете уже по департаментам расписывают и в процедуры включают. Тотальный охват и контроль бессмертной души. Научный подход. Маркетология, менеджмент и логистика духовности.

– В нашей работе позорного много. А может теперь только один позор и остался, – тем не менее, соглашаюсь я с ней.

– Ну, нам-то с вами краснеть не приходится. Вы же хорошо у них ведете, как полагается, как нас в свое время учили. Я знаю, я слышала, что о вас говорят, и ребята, и учителя.

– Спасибо, за доброе слово.

– А за что спасибо? Я не хвалю вас, говорю как есть.

Мне было приятно, конечно. Так устроен человек, сколько бы низко он не ценил других людей, а и от самого последнего человека (Анна Николаевна, к тому же, человек далеко не последний) приятно услышать о себе хорошее, тем более, когда знаешь, что оно заслуженное, не ради хороших отношений или по незнанию, просто так, впустую сказанное. А здесь Анна Николаевна говорит, которая повидала на своем веку немало учительского народа.

– Хотя, что толку обсуждать. Все равно он липовый. Но это-то и бесит больше всего, – продолжила она.

– И не говорите, – согласился я. – Но разве плетью обух перешибешь. С самого верха идет такая установка.

– Знаю, – вздохнула она. – И от того, последние годы мне все меньше и меньше работать в школе хочется. Я в этом году свой девятый до конца доведу и уйду на пенсию, пора мне внуков нянчить, дочь, наконец, решила обзавестись. Сил уже никаких нет на все это смотреть. Ребятишки, ребятишки какие идут слабые. В пятом классе половина таблицу умножения не знает. Как с ними работать? Да что я, некоторые и к выпускному с ней не в ладах. Вчера смотрю тетрадь Григоренко Влады из одиннадцатого. Один пример не сходится, другой тоже. По действиям вроде все верно. А ответ не тот. Смотрю-смотрю, понять не могу сперва, в чем ошибка. И тут до меня доходит, посчитала неправильно. В двух местах умножила неверно. И простые такие числа, чуть ли не начальная школа. Не самая худшая ученица.

– У меня то же самое.

– Ну, вам совсем не повезло Николай Петрович. У вас же говорить надо, на литературе особенно. А что они сказать могут?

– Да, с устными ответами проблема. И добиться от них ничего не возможно, как не крутись, а ничего не получается.

– Так не читают.

– Да, – киваю я. – Не читают и не думают.

– Что же дальше будет? Как мы жить-то будем? Теперь даже в газетах, да что там, в книгах сплошные опечатки.

Анна Николаевна вздыхает и хватается за голову.

– Сдается мне, Анна Николаевна, что никак. Дальше жить не будем. Все к этому идет.

– А ведь ребятишки не виноваты, – продолжает она. – Им бы лишние часы по математике, да учебник хороший, а не вот эту гадость, по которой мучаемся, да не оценку преподавателей. Что делают, что делают? Вы как думаете, Николай Петрович, они это по глупости, или нарочно? Я вот читаю иногда газеты, радио слушаю, и думаю нарочно. Все 37-ой год вспоминают, про репрессии говорят, у меня муж одно время на этом чуть не помешался в начале 90-х. Я вот слушаю, гляжу вокруг и думаю: а ведь все это неспроста тогда было. Если что-то подобное творилось, как без них обойтись? Ведь таких, как наши Геннадий Павлович или Анатолий Сигизмундович иначе никак не своротишь с насиженных кресел. Только черным воронком. А дел за ними темных пропасть. Может, потому воронком и прозвали, что за ворьем-вороньем ездит.

Слушать сплетни мне не очень-то хотелось. Конечно, может, это и не сплетни вовсе. Уверенность в том, что у директора с завучем рыльце в пушку – железобетонная. Быть у воды, да не напиться, не бывает такого, да и с Сигизмундычем не зря была финансовая история, любит он с деньгами химичить. Однако к чему мне все эти подробности? Я не Дон Кихот, и не Васек Трубачев, сражаться и биться ни с кем не собираюсь. Совершенно излишняя для меня информация. Пусть прокуратура разбирается.

– Я не знаю, насчет того, есть ли за ними что-нибудь криминальное, но то, что пользы образованию от них никакой – это очевидно.

– Господь с вами, Николай Петрович, не только пользы нет, но один чистый и несомненный вред. Я не раз уже говорила им, хватит заигрывать с учениками, хватит настраивать их против преподавателей. Так меня теперь Геннадий Павлович к себе даже в кабинет не пускает. Анатолию Сигизмундовичу сложнее увильнуть. Вот я к нему и хожу, все пытаюсь его в правильную веру перекрестить.

– И как успехи?

– Сами видите, горбатого могила исправит. Сидит, слушает, не возражает, но и ничего не делает. Как с сумасшедшей общается. Нет, уйду я в конце года, ей-Богу уйду. Хватит с меня всего этого.

– Уйдете, а потом заскучаете.

– Заскучаю, так стану частным порядком ребятишек учить.

– Репетиторством займетесь?

– Зачем же обязательно репетиторством? Репетитор, он за деньги, а я могу и так. Я и сейчас этим занимаюсь. Ванька, соседки моей с пятого этажа сынок ко мне заходит иногда, я его подтягиваю по математике то и дело. А может, и вправду за деньги буду репетиторством заниматься. Если пенсии хватать не будет. Сейчас в школах времени нет учить, а ребятишкам все равно поступать надо. Кто же ими еще займется, кроме таких, как я?

– Это так, – согласился я. – В этих стенах уже ничего сделать невозможно. Конечно, если бы все учителя собрались, да выдержали единую позицию…

– А вы мечтатель, Николай Петрович, – перебила она меня. – Я сколько лет в школе, никогда такого не было, чтоб все учителя договорились. Впрочем, нет, один раз все-таки такое случилось. Весной 92-го. Но тогда почти по всей стране школы не работали с месяц. Подискутировали еще бастовать-не бастовать до середины 90-х, а потом и сникло все.

– Отчего так? – поинтересовался я.

– Да все по старой причине, по какой мы сейчас все никак договориться не можем: разделяй и властвуй. Я помню тогда, лет двадцать назад, когда зарплату по несколько месяцев не платили, страшное было время, мы как-то тоже заговорили на педсовете о том, чтоб работу остановить. Наш директор, тогда это Мария Викторовна была, Колосова, и говорит нам: «Никаких забастовок у нас не будет». Пошумели, пошумели, и не стали бастовать. С тех пор и не заикались даже. В газетах шум развели о святом долге учителя. А у общества, получается, никаких долгов перед ним нет. Не платят зарплату, и в ус не дуют. Вот так и запретили нам бастовать. А теперь даже мысли такой нет. Да и кто будет бастовать? Шимановская? Бесчастных? Нет, мы все тут наособицу живем. Вроде общее дело делаем, а заходим к себе в кабинет и запираемся друг от дружки, будто каждый постыдным и нехорошим в кабинете занимается. Вот вы, Николай Петрович, знаете, чем Светлана Сергеевна у себя на уроке занимается?

– Нет, не знаю.

– Вот и я не знаю, что там Светлана Сергеевна делает. На бумаге методобъединение есть, а когда мы последний раз собирались? Хотя, кому это надо? Нет, в наше время все по-другому было.

Она замолчала. А потом, будто спохватилась, вспомнила, поспешно добавила.

– Но мы-то что, наша жизнь кончается. Ребятишек жалко. Знают, что неправильно живут, что что-то не так, а понять не могут, вот и грызут всех вокруг, а пуще всего нас, учителей, потому что мы ближе всех. Может, и правильно грызут, мы им помогать должны, а не помогаем никак. По заслугам нам вся их грубость и хамство. На ком еще им свою боль и обиду выместить? Только на нас. Так что вы, Николай Петрович не ругайте их, поймите их. А вернее отругайте, а потом пожалейте. Потому что деваться ни им от нас, ни нам от них некуда. Мы умрем, а они останутся. Пропадут ведь. А вся вина на нас. Не научили, как жить, не в то русло направили, а то и вовсе никуда не направили. Бросили как сорную траву в поле.

27 сентября

Сегодня воскресенье. Самый долгожданный день и самый нелюбимый. Долгожданный, потому что это единственный день на неделе, когда не нужно тащиться в ненавистную школу. Нелюбимый, потому что он один. Но удручает даже не это, а его полная пустота. Встаешь с утра, растерянно слоняешься по дому с четким пониманием, что завтра опять все начнется. В душе полный раздрай. Трагедия в том, что не хочется ни севрюжины с хреном, ни конституции. Хотя и это вранье. Если бы ничего не хотелось, и то было бы лучше. Лежал бы на диване, смотрел в потолок, или щелкал бы каналам. Туда. Сюда. Нет, вся беда в том, что нет единого настроя, и одно движение в душе сменяет другое. И отчетливей всего мысль, что надо себя чем-то занять. С одной стороны, хочется просто завалиться и никого не видеть, почитать книгу, или тупо отстреливать каких-нибудь зомби-фашистов в компьютере. С другой, есть желание хоть чем-то правильным, существенным наполнить этот день. С кем-то увидеться и поговорить, сходить куда-нибудь, развеяться. Глядя на свое пустое воскресенье, я начинаю понимать, почему люди пьют. Потому что заняться в воскресенье нечем. А как же семья? Как совместный поход к дедушкам и бабушкам, в кино, в парк. А никак. Потому что семья тоже убита еженедельной беготней. Маркс прав. Пустота работы создает столь же изнуряющий пустой отдых. И все-таки даже такая бессмысленная работа, не работа, а имитация – лучше, чем ничего. Там хоть есть форма. Там тебе не дают хандрить. Всякий день напоминают, что ты еще жив, и что борьба за существование еще не кончена.

Воскресенье – день пустоты.

А тут еще мы по-прежнему пребываем в безводном пространстве. И лучший способ отвлечься от беспрестанно крутящихся мыслей о воде, том благе коммунального хозяйства, которое мы потеряли, и, в лучшем случае, обретем лишь завтра – уйти из дома.

Маша, как самая умная, так и сделала. С самого утра убежала к своей Даше Бессоновой. Пообещала: «Вернусь часам к четырем. Отдохните здесь без меня пока».

Прозвучало как издевка. Иногда я и вправду, когда Маша только появилась на свет, мечтал о том, чтобы остаться с женой без нее. Но чем взрослее становилась дочь, тем все реже и реже мечты о времяпрепровождении вдвоем с женой приходили мне в голову.

Но и она повзрослела, она вышла из возраста любимой родительской игрушки.

– Таня, давай напьемся, – предложил я жене минут через десять после того, как за Машей закрылась дверь, и тишина настоялась до оглушительного звона.

– Неудачно пошутил, – откликнулась она из-за компьютера.

– Нет, я серьезно. Убьем время.

– Решил молодость вспомнить? Я тебе в этом деле не помощница.

– Ну, тогда давай я один напьюсь.

– Вот еще что удумал. А мне прикажешь потом сидеть и на тебя смотреть в таком виде.

– Ну и что, хоть какое-то веселье. Воды нет, так водки напьемся.

– Коля, брось ты эти свои дурацкие шуточки. Лучше в магазин за продуктами сходи.

– Так я и приурочиваю тему к своему выходу.

– Нет, – отрезала она. Напиваться мы не будем. Ни вдвоем, ни порознь.

– Ну, давай тогда устроим утро жаркой, страстной любви.

– Не устроим.

– Ты, что, Татьян. Такой момент.

– Никакого момента я не вижу. Почему нужно обязательно предаваться всяким безобразиям, а не посидеть тихонечко друг с другом.

– Потому что это скучно.

– А по мне – нет. Я так за эту неделю умоталась на работе, что мне только и хочется, что посидеть спокойно. Старовата я уже для разных дурных дел. Да и из тебя песок скоро посыпется.

– Так то скоро, а я говорю о сейчас.

– Нет, не выдумывай.

Я оставил ее наедине с компом. Пусть посидит. Я ведь и в самом деле все это невсерьез. Душа и тело требует деятельности, активности, а приложить ее некуда.

Что она там смотрит? Политику, скорее всего. Украина, Китай, Европа – логово педофилов и извращенцев всех мастей. Американский бес Обамка. Кольцо врагов сжимается вокруг молодой российской республики. Интерес к политике – признак старения. Молодому все эти глобальные фикции не интересны. Человек занят жизнью и делом. Только старики-пенсионеры возятся на геополитической карте и с придыханием следят за каждой мелочью. Что она там ищет? Может быть надвигающийся конец? Крах?

Я подумал об этом совершенно отвлеченно. Что будет, если что-то будет? Толкучка? Книги в обмен на продовольствие? Ходить по вагонам и на панель? Топить буржуйки. Страшно. Но отчего-то не так, как это казалось бы лет десять назад. «К черту!» Может быть это и лучше, если все кончится. Что у меня есть ценного? Жизнь? Но такая жизнь хуже всякой смерти. «Судьбы хуже смерти», хорошее название у Воннегута. А я так и не прочитал. Что там худого? Все ездят на новых тачках, а у меня старенькая «Хонда» десятилетней давности. В сравнении с этой воннегутовской трагедией у меня все намного хуже. Тачки вообще нет, книжек тоже нет. Ни славы, ни возможности побрюзжать, чтобы заработать на этом хоть копеечку. На новую «Хонду». Судьба хуже судеб, которые хуже смерти. А кто-то живет еще трагичнее, просыпается не у себя дома в кровати, а на улице под забором. Тот, кто не просыпается, тому вообще уже повезло. Ухудшение бесконечно. Но есть и позитив, ты всегда найдешь того, в сравнении с кем твоя жизнь покажется Раем. Чего я мучаюсь? Надо искать позитив, нас правильно учат. Быть не спокойным и упрямым как раньше, а тупым и незамысловатым. Поел – выделил, удобрил мир. Чем не функция. Может быть, чем больше в мире дерьма, тем больше в нем возможностей для появления хорошего? Сперва идет накопление дерьма, а потом – раз, скачок и переход в новое качество.

Прошло еще минут десять. У соседей опять, как и вчера начали долбить. Удары не столько слышались, сколько ощущались всем телом. Мелко вибрировал пол, сотрясение от каждого нового удара передавалось дивану, а от него уже мне. Вот, людям есть чем заняться. Народ сам себе устроил развлечения на выходные. А у нас что? Тишина, пустота.

Я схватился за пульт и не спеша, в каком-то бездумном оцепенении пролистал сотню каналов.

Ничего интересного. Какие-то тупые красочные шоу по центральным каналам и просмотренные уже не на один раз фильмы по каналам второстепенным.

Таня продолжала лупиться в компьютер.

Вот ведь как: два человека, и делать друг с другом нечего. И плоть не едина, и дух вразлет. Мгновений этих один на один некоторые ждут неделями и месяцами. Дети мешают. Дети разделяют, как Христос. Не зря он к ним благоволил. С детьми времени на глупости не остается. Но и уходит что-то простое, открытое, непотаенное, которое было, ради которого и сошлись. Ты и Я. Местоимения, сменяются именами, папой и мамой. Муж и жена это все равно еще Ты и Я. А отец и мать – уже нет. В красном углу ринга, в синем углу ринга. Вечная борьба. Не тому учишь, не так воспитываешь. Это сказки все, открытки с рекламы эрзац-сока или химической подливки к курице с антибиотиками « Мама, папа, Я – дружная семья». А может быть, и нет. Может быть только с детьми и счастье. Вынимаешь детей, и вся конструкция осыпается. Дом разросся. И они встали как дополнительная несущая. Двое. Рано или поздно они расстанутся. В декабре. В лесах. Где угодно. Вычерпать друг друга не так трудно. А некоторых и черпать устанешь. Бросишь все: да на кой это мне надо.

Как же все-таки у нас с Таней? Мы черпать устали, или все уже вычерпали?

Устала она от меня. Надоел ей я, наверное. Подавал надежды, обещал перспективы, рос от лейтенанта к генералу. И не вырос. Скатился в старшины. Жена старшины. О том ли мечтала?

Нет, наверное, суть не в этом. Я гибну. И она чувствует, как я тяну их на дно. Слишком тяжелый оказался по нынешним временам. А надо легче, неполновеснее, как дерьмо. «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там». Его нынче много плавает. Но так плавает же, не тонет. А я оказался не дерьмом. Трагедия.

Это, наверное, самое страшное, что может случиться с человеком в наше время: он оказался не дерьмом. В этом вся беда. Но еще можно пережить такое, если в человеке есть хоть какая-то перспектива опоганиться. А если ее нет? Это тупик. Тот самый, бесконечный. Ни задницу лизнуть, ни деньгами смазать. Никак.

И вот сидит она, таращится в монитор и внутри, мимолетно, мимо сознания проскакивает: как же так? Вся жизнь, все чему учили, все не то. В человеке главное не то. Не мозги, не сердце, а дерьмо. А ведь с ним жить противно. Никакими французскими духами не зальешь, ни коньяком. Тем более если сама такая же. А Татьяна такая же.

«Так побредем».

И жизнь идет день за днем. Но дорога длинна. Осень и холод. Впереди зима. Только на ребенка и можно отлепиться. Но у того дорога еще длиннее. Да и есть ли она дорога?

Не в этом ли весь фокус? Со мной уже все ясно. Я человек конченый. А у Маши нет ничего, никакой тропочки даже. Стоит в чистом поле. Куда подтолкнешь, туда и пойдет. Здесь я ее тащу. Здесь Таня сама от своего пути отказалась. А там надежда, там свобода, там творчество. Тут конец, который я ей готовлю, известен, а там неопределенность. Маленькими шажками протаптываешь вместе с Машей свою дороженьку без всякой обреченности.

Путь ребенка убежит от родительского. Это предопределено. Иначе не будет ему счастья. И я уже сейчас понимаю, что идем мы с Машей путями разными. Глядит она на меня издалека любящим взглядом. Но близко ко мне никогда не подойдет, да и я сам не подпущу. Ступай себе мимо. Таня от меня к ней бегает. И я ее люблю за то, что идет от меня дальше. У нас об этом мало думают. Опять все рисуют картинками пасторальными. Нет, Маша не «Волга». Как только она на свет появилась, я сразу понял – вот, отдельный от нас человек. Было в нас, а теперь отдельное. И теперь уже ей с годами решать, быть с нами вместе, или бросить нас.

Лучше бы бросила. Пусть даже тоска такая же, как сейчас, когда пусто и не слышно ее дыхания, когда умолкли ее строители, а чашка, вымытая и высохшая, сиротливо стоит в кухне на сушилке. Это лучше, это мое страдание, это танина боль. А у нее радость. Наболтаются они с Дашей Бессоновой, музыку послушают, по улице пройдутся, посмеются над парнями, а те ее позадирают немного. Вырастет она, уйдет, и остановится жизнь, выдохнется семья. Останется одна скорлупа пожухшая. Высыхающий хитиновый остов. И так до внуков. Там только новая надежда.

Но почему именно остов? Потому что больше и нет ничего. Ни работы, ни друзей, ни дела на всю жизнь. Прекратится семья, прекратится все. Некоторые даже этого не замечают. Живут в пустоте и довольны. «Человек толпы». Как у Эдгара По. Всю жизнь на виду. Страшно с собою остаться. Только на ночь. Но и здесь скрашивают. Как Юдин. Все его романы только пожалеть можно. Они от тоски и от бессилия. Не так уж глуп он, чтоб не понимать, что вся беготня нынешняя – прах и тлен. Умный, теоретически рассуждая, доходит, что всех баб на свете не переберешь, всех кушаний не перепробуешь, что жизнь не шведский стол, а она самая – дорога. Взял котомку и иди. Будет спутник, обязательно бери спутника в дорогу. С ним веселей. И тебе, и ему. Не дай пропасть душе, ни своей, не его. Сделай божье дело. Глупый пресыщается. Ходит от одного к другому – и все пресно ему уже. Недовольство есть, а сил понять, что ноги на другое дадены, не на то чтоб от стола к столу ходить, от постели к постели, не хватает. Кто-то встает и умирает, как буриданов осел. Кто-то пережирает и становится прахом и тленом, по которому пройдут чужие ноги к новой жизни, к своей судьбе. Юдин умный. Павел Иванович же. Но сил оторваться нет. Дорога – это скитания и лишения. А здесь неплохо кормят. Как уйти? Для некоторых все это так и остается пряничным домишкой. И те уже не доживают до своего конца. Тех съедает сама жизнь.

Плохо мы живем с Таней. Но порознь жили бы еще хуже. Я это понимаю. Она это понимает. Невмочь было бы, без знания о том, что другой рядом, что есть кому, пусть и плохонькому человечку поддержать тебя, подать палочку, выходить от болезни.

Как жалко одиноких. Сколько печали за тех, кто остановился. Сколько скорби о тех, кто так и не нашел в себе силы начать движение. Но печаль сию знают теперь только немногие. Потому что немногие держат путь куда-то.

Дураки, их больше всего, рады топтаться на одном месте и, вытоптав все до основания, другого счастья не видят как в этом пустынном пейзаже. Не знают радости движения открытий, приключений, взлетов и падений. У них все хорошо, и они сами не замечают, как растворяются в счастливой блаженной пустоте.

Я смотрю в окно. Мысли текут спокойно, как серые дождливые облака по мрачному небу. Но я не чувствую нирваны, я чувствую себя, живущего это мгновение в созвучии с миром. «Вечные странники» за окном. Вечные странники в доме. Так должно быть. Все иное – глупость, извращение, бегство от самого себя.

Без тоски, без ощущения потери, без тревоги о том, что что-то происходит, нет жизни. И значит даже сейчас разделенные стенами, глядящие в разные стороны – мы живем.