Текст книги "Пустое место"

Так вот, дядя умер не оставив после себя других наследников, любимых женщин и прочих неожиданностей, как это обычно бывает в старых книжках. Квартира перешла к матери, то есть к родителям без проблем. За пару лет они ее отремонтировали. Привели в божеский, то есть стандартный мещанский вид. И, в конце концов, сами переехали жить туда, оставив мне свою сталинку.

Я не полюбил отремонтированную квартиру. Зная какой неприглядной после себя ее оставил дядя, я, тем не менее, искренне считал, что с потемневшими обоями и темными, покрытыми сажей и паутиной углами под самым потолком, разбитыми стульями и неисправными розетками, порядком потасканным книжным столом она выглядела намного органичнее душноватого пенсионного интерьера, который развели в нем мои предки. Небольшая темная прихожая с пошлым зеркалом и приступочкой, которая делает ее еще более тесной. Единственная комната, зауженная и утяжеленная стоящим во всю стену шкафом. Кухня с вытяжкой и прочей дешевой дрянью, имитирующей домашний уют. Ну и, конечно, гордость всей квартирной экспозиции – лоджия, на которой они хранили все те дары садово-огородного сезона, с которыми я не так давно имел дело. Два телевизора – один в комнате, другой на кухне. Раньше жила у них еще небольшая собачонка – Моська, черненькая, невероятно живая. Но нашлись у них во дворе «добрые люди» и положили конец этой живости. Я даже не знаю к добру, или к худу, потому что я этой собаки не терпел, я вообще не терплю собак, а Маше она нравилась, и грех ее за это упрекнуть. Моська и в самом деле была веселая. Сперва полает для авторитета, а потом бегает за тобой, повиливая хвостиком и изо всех сил стремясь лизнуть твое лицо. Приставучая, страсть, ни минуты не дает посидеть на диване спокойно.

Без Моськи стало тоскливо, и Маша, я помню, сильно расстроилась, узнав, что Моськи никогда больше не будет. Но зато я стал спокоен относительно своей обуви и ног. Моська могла, пусть и не сильно, и клацнуть сдуру зубами за пятку, пытаясь показать, что самая главная в квартире она.

Дверь открыла отец. Как хозяин, как самый главный.

– А, пришел.

– Как договаривались.

– И Маша с тобой? Однако вы сегодня молодцы. Мать, выходи, встречай внучку.

– Машенька пришла? – раздалось из кухни. – Иду-иду посмотреть на мою ненаглядную красавицу.

Не люблю я этот дурацкий игривый тон. Да и Маша, судя по выражению лица не в восторге. Из пятилетнего возраста она вроде бы давно выросла. Но у стариков свои причуды. Считается, что они имеют на это право. Мол, хочу и наделаю глупостей перед смертью. Вообще традиционно глупости у нас разрешено делать старикам и детям. Стало быть, взросление это тоже что-то вроде смерти.

Отец помог Маше снять куртку, ту самую, которую мы купили. Я разоблачился сам.

– Какая курточка красивая, – похвалила мать. – Купили?

– Дедушка деньги дал, – ляпнула Маша, и только потом поняла, что сказала.

Других дедушек, кроме моего отца, в этом доме не существовало. А при общем подозрительном отношении к Тане, ее отца, равно как и мать, следовало называть в этих стенах только по имени-отчеству, подчеркивая инородность их происхождения. Ну да ладно, Маша – не я, ей можно такое говорить. Вот из моих уст это все прозвучало бы как отступничество. Словно я отречение от отца и матери подписал, как в сталинские тридцатые.

– Ну, что же мы в коридоре столпились? Проходите-проходите, – пригласила нас в комнату мать.

– Чайку? – предложил отец.

– Да ты что, – перебила его мать. – Какой чай? Они, наверное, есть хотят. Маша со школы пришла, Коля тоже. Дома, поди, есть нечего, не приготовили еще.

Я оценил тонкий смысл сказанного, но комментировать не стал. А мать продолжала:

– Машенька, давай я тебе рагу своего положу горяченького. Покушаешь?

Маша вопросительно взглянула на меня: «Принять? Отказаться?»

– Хорошо, давайте, – согласился я.

– Да, буду, – поддержала Маша.

Угощение не Бог весть какое, но все же. В мои годы такого не водилось. Даже когда ко мне в гости заскакивал Юдин, нас за стол, как правило, не садили. Только в виде исключения. А тут… Но, с другой стороны, надо же поиграть народу в дедушку с бабушкой. Опять же есть конкурирующая фирма со стороны Тани, и следует поддерживать реноме. «Да, мы не богаты, но зато сколько в нас души…»

Мой скепсис, вполне допускаю, смотрится со стороны не очень красиво. Но, во-первых, я не пишу на публику, а врать самому себе – последнее дело. Достаточно того, что я вру другим и отмалчиваюсь, не желая шокировать общественность. Себя обманывать нечего. Мои родители – неплохие люди. И будь я не столь наблюдательным и требовательным, были бы и вовсе замечательными, в том числе и в моих глазах. Чтение книг испортило меня, горе от ума. Слишком очевидно для меня всякое мелкое движение души. А движение души современной обязательно мелко. Впрочем, отчего я так высокопарно, там и душ-то нет. Или, как говорил Николай Васильевич, «Мертвые души». Гоголь многое примечал. С современным человеком достаточно приятно, но хорошо и тепло с ним не бывает никогда.

Вот и сейчас нахождение в доме родителей мне лишь приятно. Вокруг тебя крутятся и вертятся, как не крутились уже давно. Хотя, моя ли это заслуга? Не сиди со мной рядышком Маша, много ли патоки излилось бы на меня?

С другой стороны, хорошо, что я ее взял с собой, и она в центре внимания. А я сижу, улыбаюсь, киваю, думаю о своем, и ем рагу. Сыт, обогрет. Что еще нужно для счастья? Соблазн велик, если не задумываться о том, что все это кратковременно и все это лишь декорация. Без Маши меня ожидал бы поток долгих нравоучений и объяснений, как следует жить. Дети всегда остаются детьми. Это просто ужасно. У тебя начинает пробиваться седина, ты отец семейства, но всякий раз появляясь у родителей, ты превращаешься в нечто глупое и несмышленое. Тебя ругают, отчитывают и прорабатывают, словно тридцати с лишком лет и не бывало. О, ужас. Когда Маша вырастет, я непременно ее брошу. Пусть живет своей жизнью. И Таню заставлю не лезть в ее жизнь. Она должна жить так, как хочет. Наделает глупостей. Но что за жизнь без глупостей? Ведь все глупости, которые с нами случаются это сущий пустяк. Даже смерть это глупость. Люди на похоронах ноют от страха. Больше ни от чего. В сущности, люди всегда эгоисты. Плач только по себе. «На что ты нас покинул» стоит переводить «как Я без тебя, как ты посмел МЕНЯ бросить, сволочь».

Никто не любит ради другого. Все любят ради себя. Не надо обманываться.

Как мило воркуют отец и мать с Машей. Прям хоть картинки пиши. Но это ложь. Самоупоение абстрактным социальным статусом, повод похвастать перед соседями. Все ложь, все обман. Старикам скучно, и понять их несложно. Мы сегодня развлекаем их вдвоем также как я в одиночку две недели назад. Клоуны на цирковом манеже перед пенсионерами. Нет, дядя Саша, в квартире которого мы сейчас сидим, несмотря на свои запои, был чище, благороднее. Он правильно сделал, что не завел детей и не дотянул до старости. Наверное, он в Раю. Жаль, что мы никогда не встретимся.

Маша – это радость. Но не было ли от Моськи радости еще больше? И куртку ей покупать не нужно, и замуж выдавать не придется. Семья – ячейка общества, это верно. И это вечное проклятие тяготеет над ней, потому что она вынуждена ветвиться, вовлекая для половых потребностей все новых и новых членов. Социальное паразитирует на биологическом, ломится в окно, пролезает под щелью супружеской спальни. Бесконечная, безумная череда рождений, которую мы не в силах остановить.

Но я собственно не против. Я не Толстой эпохи «Крейцеровой сонаты». В семье опять-таки есть нечто приятное. Ах, если бы в ней было еще нечто хорошее. В этой безумной системе устоявшихся отношений, запланированных конфликтов и взаимных неприязней, хотелось бы отыскать что-то настоящее. Что? Я и сам не знаю. Если бы кто-то спросил меня, я бы и не смог ответить в положительном смысле. В негативном – сколько угодно. Меня удручает пошлость семейной жизни. Вот это «внучечка», незримая родительская власть, за которую как за клюку все крепче и крепче начинают держаться старики ближе к старости. Раньше эта клюка была экономической (завещание, наследство – все как у Диккенса), теперь моральной. И последняя много сильнее денег. Иначе и не могло быть в наш просвещенный духовный век. Незримые обязательства опутывают крепче материальных. Как это случилось? Вероятно от охватившей нас всех бедности. Всеобщее обнищание сделало стариков еще более прижимистыми. Старики вытребовали себе эту незримую власть. Льготы и пресловутое уважение. Раньше они платили за все тем же самым наследством, теперь они сбросили с себя материальные обязательства. Старость – это немощь. Возможно. Но разве детство не более немощно? У старика за спиной прожитая жизнь и сколоченный капиталец. У ребенка за душой ни гроша. Их положение неравно. Ребенок – это вложение в будущее, не мое только, общее будущее, его будущее. Старик. Какой от него прок? Зачем бы обществу в него вкладываться? Логика «вложили – надо отдавать», здесь не работает. Потому что она обессмысливает всякое вложение. Дар любви превращается в расчетливый кредит со стороны старости. Любовь и мораль не причем.

– У тебя-то как? – прервал мои нечестивые размышления отец.

– Ничего вроде не изменилось со времени нашей последней встречи. Так что нормально.

– Теперь я понимаю, откуда Маша подхватила это «нормально», – пошутила мать.

– Ничего я не подхватила, – начала оправдываться Маша. – Как иначе скажешь, если все и в самом деле «нормально».

– Ну, не знаю, – заметил отец. – Нормально-нормально, а потом что-нибудь всплывает.

– Так оно всегда что-нибудь всплывает. Жизнь такая, – ответил я. – А иногда так и плавает по поверхности.

– Николай, не за столом же. Вы всегда так при Маше разговариваете? – одернула меня мать.

– А что такого? Она в школе еще и не такого наслушается. Правда, Маша?

Смутилась. Не знает, что сказать. Наконец, нашлась.

– Конечно, болтают всякое. Но это же не повод, чтобы на них равняться.

– Вот, молодец, правильно говоришь, – одобрил отец. – Учись, Николай, у дочери уму-разуму.

– Все равно дураком помру, – заметил я. – Да и поздно мне учится. А может, и не в коня корм. Мне ученье, как видишь на пользу не пошло.

– Это потому что ты не тому учился, – напрямки пошел отец.

– Это точно, все тому, а я не тому. Так с тебя спрос с матерью, что воровать не научили.

– Прям уж сразу и воровать, – откликнулся отец. – Тебя послушать так все кругом жулики. Избрал себе удобную позицию. Все вокруг виноваты, а ты один правильный.

– Петя, – мать взяла его за руку. – Не надо так.

– А чего он снова свою волынку? Жить надо, а не задирать нос под облака. Я ведь не ради него даже это говорю, а ради Маши. Ей-то голову не забивай этой ерундой. Что ж вы там у себя дома без конца собираетесь за столом и обсуждаете: жулики-жулики, воры и воры. Да хотя бы и так. Вам-то что? Вы за собой смотрите.

– Так мы и смотрим, – возразил я. – Они – жулики и воры, поэтому у нас в кармане вошь на аркане.

– А, «жулики и воры» – знакомая песня, – протянул отец. – Слышали-знаем.

– Ты это о чем? – не понял я.

– Это он вспомнил митинги, – пояснила Маша.

– О, молодежь и та знает. Чему учите? – подчеркнул отец.

– Маш, а ты и вправду, откуда знаешь?

– Папа, ну ты даешь. Я же не в лесу жила. Сам смотрел новости без конца по интернету, по всем соцсетям это раскидано было. Я как зайду «Вконтакте» на свой профиль, без конца на это натыкалась.

– Вот видишь. Везде одна и та же песня, – продолжил отец.

– Раз везде, что ж ты на меня все валишь, – огрызнулся я.

– Везде-то она везде, да только народ простой это не поддерживает, – вмешалась мать.

– А ты откуда знаешь? – усомнился я.

– Телевизор смотрим.

– А, телевизор. Ну, это, конечно, большой авторитет. Я подумал, что с бабками на лавочке перетираете.

Мать обиделась. Захлопала глазами. Слезы так и навернулись. Но я никого жалеть не собираюсь. Надоело. Хапанули квартиру у алкаша. Отремонтировали ее под свой мещанский вкус. Живут у телевизора, ничего знать не хотят. Раньше по передовице из «Правды» жизнь мерили, а теперь по телесериалам и теленовостям. Жизни не знают, отнесло их давно к их же благополучию в сторону, но другим всегда готовы пинка дать для скорости. Как и две недели назад, я пожалел, что пришел в гости. Одно огорчение. Нет, в самом деле, чем дальше, тем роднее. Перезвякнулись по трубочке «живы-здоровы?» и хватит.

– Ладно, давайте о политике не будем. Все равно все перессоримся.

– И то правда, – согласилась мать. Проглотила обиду. Но это так, для вида. Еще долго будет с ней ходить, пока отпустит. Я знаю, что она ужас какая обидчивая. Да разве только она одна? Все мы стали такими. Чуть что, сразу на дыбы. Ну, что нам с отцом делить? Отчего у нас каждую встречу перелай? Он знает, я знаю. А сдержать друг друга не можем. Два барана. Рано или поздно точно потонем. Вдвоем.

Отец хотел все-таки что-то кинуть напоследок, оставить за собой плацдарм. Но решил не связываться.

Почти в молчании попили чай с печеньем. Дешевым, рассыпчатым в прямом смысле этого слова. Возьмешь в руки и вместо печеньки труха. Даже такой мелочи сделать не можем, а туда же – ура-патриотизм. Перебрасывались редкими репликами – о здоровье, о погоде, старательно избегая тем экономических и политических. Все опять сдвинулось на приятный лад.

– А что за дары, за которыми звали? – поинтересовался я, наконец.

– Да так, ничего особенного, – мать опять принесла какие-то вещи от Надежды Ивановны. Майки, блузки, не знаю, как там это называется все.

– Да, Маш, – засуетилась мать. – Пойдем, я тебе покажу.

Мы перешли в комнату. Беззвучно вещал что-то об Украине и проблемах с эмигрантами в Европе телевизор. Я только по картинке опознал. Пейзаж с многочисленными женщинами и детьми стал настолько обыденной вещью, что различить можно было только по надписям в верхнем углу экрана и фамилиям комментаторов событий. Не наших, естественно. У нас все и всегда комментируют одни и те же.

Мать достала из шкафа, того, что во всю стену вещи. Симпатичненько на мой непрофессиональный взгляд. Хоть какая-то радость девушке.

– Примерить надо, – сказал я.

– Коля, ну что тут примерять, – сказала мать. – Забирайте и все. Что-то ей точно подойдет. Остальное на тряпки изведете, тряпок в хозяйстве всегда не хватает, или тоже подарите кому-нибудь. Сам посуди, ну где она будет здесь переодеваться, в нашей однешке-то. Забирайте, и Татьяна ваша тоже посмотрит, сама разберется, что с ними делать.

– Ладно, хорошо. Спасибо.

– Спасибо бабушка, – слабым голоском поблагодарила Маша.

– Да не за что, носите на здоровье. Куртки мы вам, конечно, купить не можем. Ну, хоть так.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – хохотнул отец.

– Пакет хоть есть?

– Нет.

– Тогда я сейчас вам найду. Был у меня здесь где-то один большой и чистый.

От отца с матерью мы вышли сытые и груженые вещами. Ну, не настолько груженые, чтобы прям от тяжести ноги не шли. Просто так сказал.

Перед выходом отец окончательно подобрел. Тепло попрощался с Машей.

И мне сказал на дорогу:

– Ладно, прости меня дурака старого. Опять я что-то не то наговорил.

– Ерунда, – ответил я. – Как в песне: «мы поссоримся и помиримся».

– Точно-точно.

– Только со своими и можно ссориться без последствий, – продолжил я.

– Правда что, – согласилась со мной мать. – На то мы и родственники.

На том и сошлись. Соврал я, конечно. Ничего это не ерунда. Но воспитание так легко не перешибешь. Этикет – прикрышка от правды жизни.

– Ну как тебе? – спросил я Машу, когда мы вышли из подъезда.

– Милый дурдом, – улыбнулась она. – Но вещей надавали, носи-не хочу.

– Да, ты у нас сегодня в бонусе, – согласился я.

«Милый дурдом». А по мне так один сплошной дурдом. И где мои сыновьи чувства? При том, что от родителей не видел я ничего плохого, не испытывал к ним в последние годы ничего даже отдаленно похожего на привязанность. Так я это вслух не скажу. Но здесь бумага, бумага все стерпит, а правду уж тем более. Умрут они, не увижу я в этом печальном событии ничего кроме лишних расходов и ненужных хлопот. «Чужой».

Когда мы отдалились? Я так и не ухватил этот момент. И я не о взрослении, а о незримой ниточке привязанности, мыслей и эмоций, которая порвалась, теперь даже и не знаю когда точно между нами, окончательно. Они ко мне привязаны. Я это точно знаю, это нетрудно определить по той настойчивости и бездумной напористости, с которой они так и норовят залезть в мою жизнь. А я – нет.

Нет, это дурдом. И вовсе не милый. Ах, Маша, Маша, тебе все это еще предстоит.

18 сентября

Вчера светило солнце и стояло тепло, сегодня полил дождь. Для осени это обычно. Но какое тягостное чувство начинает охватывать тебя, когда ты целый день ведешь занятия, постоянно проверяя можно ли заниматься в полутьме или следует сидеть при электрическом свете, и печально глядишь через расплывшееся от осенних слез матушки-природы окно на то, как дождь нещадно заливает пожелтевшие березы. Я и не заметил, как четверг перешел в пятницу. Есть здесь какой-то внезапный качественный сдвиг. Вчера еще ты тоскуешь – середина недели, а сегодня ощущение того, что вдруг все закончилось, и теперь закрывается, сворачивается, затихает, «как симфонии Гайдна». Тоскливое ожидание выходных сменяется ясным сознанием, что они где-то рядом, как истина или коммунизм. Неделя пронеслась. Регулярное чудо. Во всяком случае, в начале и в конце года незаметные перебежки от понедельника к субботе воспринимаются именно так. Это только в середине года врабатываешься настолько, что для тебя уже становится совершенно безразлично, который сегодня день недели. Работа с приунывшими под воздействием депрессивной погоды учениками идет вполне сносно. Главная проблема – не заснуть самому от этого невероятного подарка в виде всеобщего уныния, охватившего обычно буйную школьную массу. Для того чтобы держать себя в бодром состоянии, начинаю заполнять журналы – чем не развлечение? Мне полезно, и Палычу с Сигизмундовичем отрада. Им вообще грех жаловаться на меня по этой части. Сколько себя помню, а за ведение журнала меня никогда не ругали. Это целиком и полностью моя заслуга. Умелая организация собственного рабочего времени. Стараюсь записать каждый урок сразу, как провел. Если двоек не наставил, то тут вообще можно действовать смело. Ругают только за экстренное проставление отрицательных оценок.

Поскольку сидеть одному на переменах очень скучно, а идти к Трофимычу нет никакой охоты, мы и так с ним все перетерли, что только можно, я отправляюсь в библиотеку. С библиотекаршей Ниной Александровной мы в относительно хороших отношениях. Кроме того, там книжки, а полистать что-нибудь время от времени душеспасительно и психотерапевтично. Заходят в нашу школьную библиотеку ученики не слишком часто, а вот учителя иногда в ней собираются. И все больше наши, то есть нормальные учителя. Те, кто хоть маленько понимает, чем они здесь пришли заниматься. Контингент несколько отличный от того, что порою рассиживает в учительской. Неформальное сообщество педагогов нашей школы. Самых прогрессивных, без всяких насмешек и кавычек. Правда, вот уж куда-куда, а сюда Трофимыч точно не ходит. Да и Вова Уткин с Олечкой тоже здесь никогда не появляются. Что поделаешь, они явно не парни из библиотеки. Или не дамы из библиотеки. Как ни повернешь, ни то, ни другое не подходит. Потому что я, по крайней мере, не дама. Лучше так: один парень и дамы из библиотеки.

Нина Александровна в библиотеке сегодня не одна и не скучает, несмотря на погоду. Дамы из библиотеки, так все-таки адекватнее, тут как тут. Молчаливая засохшая в математике Ирина Александровна, востроносая, черноволосая, со своим неизменным громким голосом географичка Светлана Викторовна и простоватая Варвара Сергеевна, учительница химии. Кабинет химии находится от меня далеко, в самой крайней точке удаления. Так что я вижу ее редко, знаю плохо. На собраниях она отмалчивается, и ее спокойный голос и негромкий смех можно услышать только здесь, у Нины Александровны.

Едва я вошел, они автоматически притихли. Секунда напряжения и затем возвращение в нормальное расслабленное состояние. Свои.

– Здравствуйте.

Они здороваются в ответ. Нина Александровна встает со стула и идет к своей конторке:

– Что-то хотели Николай Петрович?

– Да нет, ничего конкретного. Можно пройти посмотреть книги?

– А, конечно, проходите.

Она возвращается на место, а я захожу за ее конторку, и направляюсь вглубь к стеллажам. Конечно, можно было бы присоединиться к разговору, но вряд ли меня примут – пол и отметина бывшего работника высшей школы (белая кость, голубая кровь) не помогают выстроить неформальные отношения. Духовно и мировоззренчески мы едины, как люди – сомнительно. Я уже проверял, пробовал пристроиться к этой теплой компании. Не гонят, но и не принимают. Ощущать же себя чем-то чужеродным среди так удачно разговорившихся людей не хочется. Кроме того, жизненный опыт подсказывает: с книгами общаться приятнее, чем с людьми. Книги порядком отравляют тебе ум и сердце, особенно если ты не знаешь, какие из них следует выбирать или глотаешь их жадно и без разбору. В больших количествах вредно все. Лучше вовсе не читать, чем быть запойным читателем. Каждая книга приближает тебя к человечеству и отдаляет от людей. Каждый томик – еще одна ступенька к одиночеству.

Полки до потолка, старые потрепанные корешки. Такая знакомая, милая сердцу картина. Сколько всего понаписали за все время люди. А ведь пишут и дальше. Одному охватить невозможно, сколько не старайся. Я давно уже бросил эти детские мечты «перечитать все книги в библиотеке». Даже если бы она перестала пополняться, всей жизни бы не хватило.

Наша школьная библиотека не совсем обычна, она отличается от остальных. В той парочке, что я бывал случайно тогда, когда еще работал в университете, столько книг из другого, не школьного мира не было. Минимум по программе – замызганные издания «Школьной библиотеки», старые и новые, да пирамиды учебников до неба. Здесь совсем другое. Нина Александровна рассказывала, что она уже застала библиотеку в таком доукомплектованном по высшему разряду виде: собрания сочинений, почти вся классика, изданная в советское время, книги по литературоведению, истории, даже философии. Откуда все это? Нина Александровна, предположила, что старенькая женщина, работавшая здесь до нее, собрала все это из числа книг, списанных в других библиотеках, что-то позаимствовала из частной коллекции. Спасла от свалки собрания сочинений Паустовского и Тургенева, даже никому не нужного Глеба Успенского. Версия Нины Александровны легко подтверждалась. Перечеркнутые штампы других библиотек. Личные печати «из книг», знакомая стандартная советская штампушка «Личная библиотека…», у меня самого была такая, можно было тоже ставить на первой странице штамп, чтобы дальше вписать свое имя в пробел уже от руки. Но я не стал бы этого делать, всегда считал подобное варварством. Это как акт клеймение. Книги-рабы. Нет, я не взял бы в руки ни одного такого тома. В публичной библиотеке – это вынужденная мера, а в личной – анахронизм, отголосок ужасных времен.

Всякий раз, заходя сюда, в царство Нины Александровны, я осознавал, что в наш век оптимизации глупо стремиться к тому, чтобы иметь все эти издания у себя дома. Но отделаться от постоянно обуревавших меня желаний выпросить ту или иную книгу не мог. Вероятно, Нина Александровна мне не отказала бы. К своей работе она относилась легко, и той книжной страсти, которая отличала ее предшественницу, не имела. Она не раз намекала мне о том, что недалек тот день, когда все эти сокровища, все, чем дорожили люди тридцать-сорок лет назад, отправится в макулатуру. Школе нужны помещения, а библиотека слишком большая.

Может быть, ощущение надвигающейся гибели и влекло меня время от времени к этим стеллажам. Я ходил, брал книги, листал, выхватывал то одну, то другую строчку – прощался с теми, кто некогда не имел цены, а теперь совсем потерял ее в глазах безумно прогрессирующего мира. Сколько труда, работы и заботы вложили в каждый томик люди. Чем давнишнее издание, тем более ощутим этот труд. Книги пятидесятых, некоторые даже с шелковыми закладочками, тяжеловесные, так не похожи на упрощенные издания 60-х, и уж тем более на просто склеенные в книгу страницы 80-х и более поздних лет. Упрощение началось давно. Оправдание свалке готовилось не одно десятилетие, и вот теперь все дошло до абстрактной голой кричащей простоты: корявый текст, который можно скачать в интернете. У меня больше половины учеников ходят на уроки не с книгой, а со смартфоном, откуда и читают текст. Прогрессивное варварство. Литература, становящаяся информацией. Но благоговение перед стихотворением, рассказом, повестью или романом улетучилось еще в те годы, когда учился я сам. Дешевое издание Пушкина или Есенина в «Школьной библиотеке» воздействовало антиэстетично. Небрежно набросанные, одинокие потерянные буквы на серой, едва ли не папиросной бумаге. Разве это могло вызвать уважение у нас, мальчишек? Я еще помнил старые издания, книги с картинками, от которых веяло искусством книги, искусством, утверждавшим величие писателя и поэта. Небрежность составителей и оформителей позднейших изданий перетекла в небрежное отношение к самим произведениям. Нет, деградация до виртуальной электронной формы была неизбежна. И ее проделали сами популяризаторы и распространители чтения. Простую книгу и в руки не хочется взять. И вот сейчас, прохаживаясь между полками, я гляжу с отвращением на типовые стандартные издания. Они годны только на растопку. Узкими сборниками Блока или рассказов Горького удобно подпирать грозящие опрокинуться шкафы или нетвердо стоящие на ножках столы, долбить ими по голове одноклассников. Мы так и делали. Я не испытываю никаких угрызений совести, вспоминая о том, как с приятелями использовал книжки в детстве вместо теннисных ракеток, гоняя после уроков белый мячик через доску, которую положил посредине стола в соседском дворе. Эти книги предназначены для чего угодно только не для чтения. Ирония судьбы: электронная форма спасает русскую классику от подобного утилитарного использования. С другой стороны, ценность последней становится еще более эфемерной. Да, книгу в ее убогом и обезображенном состоянии последних лет – листы с напечатанным текстом можно презирать, но уничтожить ее – сжечь, изорвать, наконец – это надо решиться. Мои ученики уничтожают книги каждый день. Никакой пожарной команде Брэдбери не снились подобные масштабы. Уничтожение всеобще, тотально. Пара щелчков по экрану – и Толстого нет, Достоевский ликвидирован, Чехов отправлен в небытие. Смерть литературы и книги становится привычным явлением. Смерть властвует безраздельно. Прогресс доказал нам ложность идеи литературного бессмертия. Пустое место становится идеалом. Таков ценностный переворот – от гордости за переполненные книгами полки к свободному месту на диске. Последним хвастаются больше, чем первым. Виртуальное заполнение его в будущем много ценнее актуального наполнения. Ничто не вечно, все прах и тлен. Небытие прошлого и будущего важнее живого прошлого и настоящего. Ныне нет потребности ехать в Европу, кланяться дорогим покойникам. Теперь покойники собраны в каждой библиотеке. Скоро их тела, да и сами переполненные гробницы прекратят свое существование. Прийти и поклониться им, пока они есть, прижаться к многостраничным мощам, пока есть такая возможность. А то, может быть, и утащить ниточку или косточку из этого истлевающего святого трупа культуры?

С моим появлением разговор между женщинами не закончился, и они продолжали его, пока я ходил и с грустью преклонялся перед тем, что уже умерло для большинства. Да в том числе и для них. Какая горькая ирония, ходить в библиотеку, чтобы общаться друг с другом, а не с книгой. Наверное, правы те, кто собирается превратить библиотеки в клубы общения. Люди стремятся к нему. Они уже не хотят сообщения.

Можно ли винить их в этом? Я не знаю. Но, в любом случае, на их фоне, так естественно расположившихся в этом склепе культуры, я выгляжу явным анахронизмом. Старая библиотекарша ушла. Интересно, что она чувствовала, когда покидала не просто рабочее место, а место, где лежит все самое дорогое, покидала навсегда, навечно, безвозвратно. Отправляясь в ссылку в свою маленькую квартирку, к своему маленькому книжному кладбищу, которое, наверняка тоже собрала. А я ведь тоже хотел всего этого.

Таня не дала заняться коллекционированием, хотя старые издания кипами сваливались в библиотеках, в подъездах, у мусорных баков, предлагались знакомыми. Люди сбрасывали всю эту мертвечину смыслов за ненадобностью. Для чего? Ведь ничего нового не явилось. Если бы это новое взяло верх, в этом было бы оправдание любого разорения. Но пока ничего. Только пустое место. «Наконец-то мы избавились от этой пыли». Все стало стерильно.

О чем они разговаривали? Я отбросил невеселые мысли и попытался прислушаться. Как всегда обо всем и ни о чем в частности. Нынешнее общение подобно движению корабля без руля и без ветрил, поворачивает куда хочет. Любое дуновенье со стороны может сбить с заранее намеченной темы. Люди перекидываются словами от скуки, ровно также, как без всяких правил и игры на счет, мы сражались в импровизированный теннис книжными томиками в детстве. Убить время. Разрядить потребность, которая нарастает в тебе, и, с течением времени, начинает требовать словесного выброса. Разговор состоялся, и люди расходятся опустошенными, самыми грустными животными.

Здесь разрядка, очевидно, еще не наступила.

Я стоял посреди пыльных книг и размышлял о том, присоединиться к ним, или нет. Надо ведь поддерживать «отношения». Но пока я взвешивал все доводы «за» и «против», прозвенел звонок. Все стали расходиться. Пора идти и мне.