Текст книги "Пустое место"

Может, стоит закатить скандал? Ничего не писать, пойти в отдел образования, рассказать, как все дело было с самого начала. «Люди добрые, помогите! Что творят, что делают!» По этому поводу мелькнул похабный анекдот из времен отрочества. Правильно и глупо. Пойти жаловаться – это все равно, что пойти головой долбиться об стену. Ну кому это нужно, кому интересно? В лучшем случае, спустят по инстанции, то есть сюда, обратно. Внутреннее дело школы. И другое: если б я был родителем, меня бы может и выслушали, учителя слушать не будут. Виноват по определению. Не смог, не справился, не нашел общего языка, подхода – профессионально непригоден по причине нехватки гуттаперчивости.

Осмысление возможного хода событий, в случае, если я пойду жаловаться, занимает у меня едва ли не мгновение. Ну что я им напишу? «Меня выживают из школы», или «клевещут и обманывают». Сейчас все это делают. Кого удивишь? «Да и какие ваши доказательства!». Вряд ли. Кроме того, опыт обращения есть. Я уже ходил два года назад в отдел образования. В самый главный, городской, тот, что расположен на одном из этажей внушительного здания администрации города. Сквозь охрану, рамку металлоискателя, по специально выписанному пропуску, просвеченный, изученный на предмет возможных антиправительственных побуждений.

Первый раз тогда вошел в святая святых местной власти. Никогда не был. Да и зачем? Благоговейно и с почтением, как полагается холопу. Здесь сидят большие человеки, которые о нас, серых людишках, думают. О Кольке, Петрове сыне, да прочих там бабах и мужиках. Встретили, однако, меня приветливо. Кабинет, приемная, секретарша, журнальчики для досуга. Девица в приемной, тоже секретутка, как и Даша, но усовершенствованная модель, с дополнительными функциями и доброжелательным к пользователям интерфейсом: «Елена Федоровна на совещании! Подождите, пожалуйста!» А сама тык-тык в телефончик «Леночка…», в компьютере что-то одновременно отыскивает, люди заходят, она им знаками показывает, по каким папочкам свои бумажки рассовывать. Мне в принципе понравилась, деловитая. Наверное, и получает хорошо. Нет начальницы, ну так мы – люди маленькие, негордые, подождем. Только вот время поджимает, обед скоро у радетелей, заступников народных. Как бы не помешать. Но ништо, мы и так, подождем и обед, пусть земство отобедает. Ждать, тем не менее, тогда не пришлось. Елена Федоровна, женщина чуть за сорок, баба-ягодка опять, выслушала меня, не глядя, и особо не интересуясь перипетиями моей жизненной судьбы и незаладившейся научной карьеры («у меня совещание еще одно») попросила оставить координаты. Я и оставил. С тех пор так и лежат. А ведь не просто так с улицы к ней зашел, Тихомиров, тот самый, сгинувший теперь невесть куда, заведующий кафедры истории, попросил принять. Второй год мне место подходящее ищут. И вот к таким «отзывчивым» идти?

Я ничего не стал говорить Палычу. Просто встал и вышел из кабинета. Буду я биться с ними или нет, в принципе, это уже, наверное, неважно. Я здесь не работник. Даже если спор наш до суда дойдет. Хотя, что я мелю, какой суд. Попробуй только связаться, сам же еще и в дураках окажешься.

Надо позвонить Тане, здесь уже без совещания с ней никак не обойдешься. Решение важное. Я поднялся на этаж выше и отошел в самый глухой и тихий закуток, чтобы можно было говорить свободно, не опасаясь чужих ушей.

– Алло, – отозвалась в трубке жена.

– Привет, это я.

– Я поняла, – она рассмеялась. – Что звонишь? Случилось что?

– Случилось, – начал колоться я.

Никуда не денешься, здесь надо выкладывать все как есть.

– Мне предложили написать заявление по собственному желанию.

– Что-что? – Таня наверняка решила, что ослышалась.

– Меня попросили уйти из школы, что называется «по-хорошему».

Таня на том конце трубки замолкла.

– Ты меня слышишь? – спросил я.

– Слышу, – горестно вздохнула она. – Выходит, допрыгался. Ну, давай, скажи хоть из-за чего? Ты кого-то там убил или изнасиловал? Или постой, на тебя это больше похоже, наумничал.

– Да, наверное, последнее.

– Так все-таки из-за чего?

– Из-за Яблонской.

– Блин, а ты—то здесь причем? Ты же говорил, что все улажено, что свалили все на Уткина. Каким образом, тебя-то в это дело опять втянули?

– Долго объяснять, Таня, – виновато прогундел я. – Объясню языком официальных обвинений. Я у них весь тот год классным руководителем был. Применял методы психологического воздействия, как в ГУЛАГе. Довел ребенка, в общем, то есть Яблонскую. Короче, все против меня обернули.

– И теперь вас вместе с Уткиным просят из школы. На каком основании? Что у них есть тебе предъявить? Вопли мамы-торгашки? Или там есть что-то, чего я не знаю.

– Ничего там, Таня нет. Все ты знаешь. И все знают. И еще, из школы просят только меня одного, без Уткина.

Она опять замолчала. И когда я уже хотел опять заговорить, подала голос.

– Ну, конечно, опять тебя. Знаешь, Коля, мне это до смерти надоело. Несколько лет назад ты был подающим надежды молодым ученым, будущим заведующим кафедры, а теперь об тебя вытирает ноги всякая шваль, любая сволочь. Коля, в кого ты превратился? Почему ты не можешь постоять за себя?

– Да разве это от меня зависит?

– А от кого?

– Жизнь такая.

– Ты знаешь, Коля, мы с твоим папой имеем разные взгляды на эту самую жизнь, но теперь, глядя на то, что с тобой происходит, я с ним согласна: Ты сам во всем виноват. Все люди как люди, а у тебя вечно все наперекосяк. Ходишь заносчивый, всех презираешь, надо всеми смеешься. Гонят тебя и правильно делают, я бы тебя тоже на их месте выгнала.

И неожиданно бросила трубку.

Что же делать? Я поколебался некоторое время, а потом еще раз нерешительно набрал ее номер.

– Что еще? – сразу выдала мне она. – Тебя уже везут в тюрьму?

– Таня, я ведь не просто так звоню, а посоветоваться. Так что мне делать: писать по собственному или бодаться с ними?

– Коля, ты же самый умный. Бабы все у тебя дуры, ты сам не раз об этом заявлял. Решай сам. А я тоже буду решать, жить мне с тобой дальше или нет. Мне такая жизнь уже надоела. Ты два года ходил в эту дебильную школу. А я два года дрожала: только бы ничего не случилось сегодня, только бы он не ляпнул что-нибудь лишнее, не нагрубил бы никому. И вот, дождалась. Спасибо тебе.

И опять швыранула трубку. Я остался один. Совсем. Не к кому бежать, некого спросить. Как жить дальше? Как поступить?

Нужно что-то решать. Бороться? Какой смысл? Кому нужна правда? От нее все отказались еще две недели назад, и я в том числе. Да какие две недели. Две недели назад это только по Яблонской. А так давно уже все забыли о том, как она звучит и как выглядит. Ложь лучше, обман лучше. Приятнее, эффективнее в экономическом плане.

Писать заявление не хочется. Не потому, что меня здесь что-то держит, и не потому, что если я уволюсь, кушать будет нечего. А потому что это плохо выглядит. Неприятно, несуразно, унизительно. Глупо и мерзко после сцены с Сигизмундовичем, в которой я метал громы и молнии, ползти на карачках и давать им именно то, что они хотели. Я имел возможность гордо и красиво бросить им заявление на стол, сохранив хотя бы для самого себя остатки достоинства. А теперь вынужден брести с понурой головой обратно, признавая их силу и правоту, соглашаясь с тем, что я – полное ничтожество, что об меня можно с легкостью, как верно сказала Таня, вытереть ноги. Но завтра возвращаться будет еще тяжелее и позорнее. Струсил. Продумал, просчитал, признал нашу силу. Посрамили интеллигентов! Сейчас все это еще пока укладывается в спонтанную реакцию. Хотя какая к черту разница, куда это укладывается и как это выглядит? Почему я думаю о такой ерунде? Почему в этих размышлениях о том, как это выглядит со стороны, от меня уплывает что-то более важное, значительное.

Нет, нужно писать заявление. В конце концов, что я теряю? Я давно хотел отсюда уйти, они дают мне желаемое. Сделать мне что-то плохое они не могут, да это и не в их интересах. Я в проигрыше только с точки зрения потери рабочего места и окончательной утраты самоуважения. Вот и все.

Надо писать. Сейчас.

Опять же, это люди такие, страшные. Сигизмундыч – подлец, мстительный, если затянуть, он что-нибудь придумает. Где одно заявление, там может быть и второе. Я лихорадочно начал вспоминать, не водится ли за мной таких же «грешков» в тех классах, которые я веду в этом году. Прокрутил мысленно в голове все последние недели. Конечно, водится. Сигизмундыч не поленится, пройдет по всем, соберет на меня компромат, какой только сможет – и реальный, и выдуманный. Нет, они мне жизни не дадут. А кто меня поддержит? Кто-нибудь есть в школе из тех, кто способен сказать хоть одно слово в мою защиту? Не на словах, в коридоре, а на собрании, бумажкой против бумажки? Трофимыч. Ну, наверное. Может быть, математичка Анна Николаевна, просто из оппозиционных настроений. Хотя какая она по большому счету оппозиция. Это ведь так, поза, как и у всех нас. «Что делают? Что делают?» А сама на каждые выборы в агитаторы записывается, разносит листовки, голосуйте за кандидата от партии власти. Тысяча-другая на дороге не валяется.

Деньги, все равно всех интересуют деньги. А цена всем ее горестям и болестям о «ребятишках» – копейка. Слезы капают, а руки делают. Орет белугой, а несется на полусогнутых. Прибавка к пенсии.

Впрочем, все мы такие. Все – мразь.

Уткин, Олечка? А вот это сейчас узнаем.

Я прошагал к расписанию. Уроки у них уже кончились. Но ведь есть телефон. Нужно только позвонить. Интересно, что они скажут. Да и вообще хотелось бы знать, каким образом Уткин вывернулся, вышел в итоге совершенно сухим из воды.

Я набрал Вову. Отключен.

Набрал Олечку. Прошло несколько гудков и телефон сбросили. Еще раз набрал. Та же история. Еще. Все, теперь телефон отключен. Со мною явно не хотят общаться. Попал в «черный список»? Так быстро?

Что я делаю? К чему эти звонки? Наивное ожидание, что кто-то поймет, поможет, подскажет. Точно так было и тогда, когда я проиграл конкурс в университете. Люди, помогите! Двери закрывались плотнее и плотнее. Уходи, уходи. Ты заразный. Прям повесть о горе-злосчастии. У всех страх. Вдруг на меня скинет свое невезение.

Но Таня. Как она могла? А вот так, просто. Достал. Надоел. Тебе это в голову не приходило?

Ладно. Ясно все. Надо писать. Конец – делу венец.

Я достал из сумки свою папку с бумагами. Там у меня лежало несколько чистых листков. Расположился на подоконнике, как двоечник. Долго не мог собраться, сформулировать. Хотя слова-то простые: «Прошу уволить меня по собственному желанию». Больше ничего не надо. Но сперва мне казалось, что надо обосновать, что эти пять слов как-то слишком одиноко смотрятся на громадном белом листке бумаги. Я почему-то начал думать о причине. Обязательно надо указать. Разве может быть увольнение без указания того, почему оно совершается? Даже начал выводить вот это самое «по причине». А потом одумался. Вот идиот. Причина-то есть. Она одна и указана. По собственному желанию – вот тебе и вся причина.

Какая глупость.

Смял листок, сунул в сумку. Начал писать новое. Опять испортил. Написал Анатолию Павловичу. Смешно. А ведь, по сути, так и есть – двухголовая гидра. Но для официальной бумаги не пройдет. На следующем листе опять сделал помарку. Снова переписал. Получилось в итоге лишь с четвертого раза. Но как только закончил, сразу полегчало. Как будто душа отлетела от тела. Прощай, грешный мир. «Со святыми упокой!»

Понес заявление Палычу. Пусть при мне подписывает. Но Даша снова меня тормознула. И здесь я уже не стал с ней сцены устраивать. Остыл. Настроение уже совсем не то. Не боевое.

– Геннадий Павлович уже ушел. Заявление можно у меня оставить. Геннадий Павлович завтра подпишет.

Я поначалу засомневался, стоит ли у нее оставлять: потеряет. А потом отдал. Разве им не этого от меня нужно? Так даже лучше, не придется еще раз встречаться с этой гнидой.

Уроков, как я понял, у меня завтра уже нет. Либо просто сняли, либо все настолько хорошо продумали, что разбросали между Еленой Сергеевной и Татьяной Николаевной. Попросил я уволить меня с сегодняшнего числа. Или надо было с завтрашнего? Мысль сосредоточилась на мелком. Интересно, они мне оплатят уроки за сегодня? Или опять обманут, придется идти доказывать. От них всего можно ждать.

Терзаемый сомнениями я вышел из школы. За углом стояла машина Палыча. Она, видимо, побывала в мойке, и от нее прям веяло чистотой и свежестью. Хорошая машина для хорошего человека, нашедшего свое место в жизни. Не для всякой дряни, ну типа как я, не для педагога-садиста. Значит он еще в школе. Соврала, получается, Даша. Они меня сегодня весь день за нос водят. Сидит, скорее всего, по-прежнему у себя в кабинете. С Сигизмундычем. Отмечают, как надоедалу сплавили. Вернуться? Зачем? Если он в школе, то тогда точно подпишет.

С другой стороны, в том, что Даша меня обманула, было тоже нечто приятное. Значит, Палыч меня боится, избегает. Выходит не я один в смешанных чувствах. Он тоже. Мелочь, а приятно.

А черт с ним, какая разница. К чему эта белиберда? Зачем я за нее цепляюсь? Как бы дальше не повернулось дело, я совершенно свободный человек.

На миг я почувствовал себя хорошо. А потом вспомнил: я ведь, вполне вероятно, от семьи уже тоже свободный. Слишком уж окончательный получился разговор с Таней.

Стало совсем тошно. Прям хоть вешайся. Может, под машину броситься? Получится красиво. И довольны все будут. «Радуйся мир, учитель помер!»

7 октября

С Таней все уладилось. С ней всегда так. Я мог бы и сам догадаться. Не спешите верить моменту. Мы бываем всякими. Надо верить в надмоментное, в постоянное. У многих оно есть.

Я не буду передавать весь тот сумбурный разговор, который у нас состоялся вечером вчерашнего дня. Во-первых, потому что это трудно сделать с точки зрения фактографии. Слова, брошенные в гневе, обычно пролетают мимо сознания. В первую очередь те, которые ты сам сказал. Чужие-то точно запоминаешь. Во-вторых, это трудно сделать с точки зрения формы. Ну, если записать все в подробностях, то что у меня тут в итоге может получиться? Не рассказ, а одни отточия и междометия. А в-третьих – какой в этом смысл? Все скандалы одинаковы, несчастье тоже однотипно, по крайней мере, в своих проявлениях. Толстой, когда открывал «Анну Каренину» своей заезженной фразой, не то, чтобы ошибался, он характеризовал ситуацию в общем. А так, несчастие тоже одинаково, как и счастье. И тот, кто видел в своей жизни хоть один скандал, знает, как он выглядит во всех других случаях. Мотивы его, да, разные. Но разве заглянешь в эти мотивы, когда сам кричишь, ругаешься, и бросаешься в противника попавшими под руку предметами?

Те, слова, что произносятся под горячую руку, также относятся лишь к моменту. Помнить о таких словах вряд ли следует. Минута, в которую они были произнесены, не должна отравлять всю жизнь. Меньше моментов, больше логики за ними стоящей. Надо выйти за рамки момента. Забыть о нем. Вот такие советы семейного психолога.

А так, это был мощный скандал. Слишком много крика, раскачивания маятника из стороны в сторону – от любви и надежды к ненависти и абсолютному сожжению мостов. В какой-то момент мне показалось, что еще капля, и мы разойдемся уже окончательно. Я много сказал ей такого, чего не стоило бы говорить. Но и она не поскупилась на слова и выражения. Мы боксировали отчаянно и самозабвенно, то расходясь в стороны, то входя в глубокий клинч. Рефери не было, поэтому постепенно наша перепалка перешла в бои без правил. Маша ушла в свою комнату и наблюдала за схваткой оттуда, не вмешиваясь и не подавая ни единого знака поддержки в пользу той или другой стороны. Мы распалялись и затихали. Наносили друг другу страшные удары и тут же вспоминали о честной игре, упрекая друг друга в том, что такие вещи нельзя произносить «тем более при ребенке». Мы измотали друг друга во взаимной склоке. Но ни один в итоге так и не нанес фатального удара. Победила дружба.

Больше всего я опасался, что мы будем ссориться из-за того, что я написал заявление об уходе. «Как мы будем жить! Ты подумал? Куда ты устроишься!» Но вышло, наоборот. То, что я ушел из школы, Таня пропустила мимо ушей, как будто это само собой разумелось. Ее разозлило другое, то, что я не сделал этого раньше.

– Коля, ты просто дурак какой-то. Я впервые вижу такого фантастического идиота. Потерял два года! Целых два года! Да любой уже мог бы сообразить, что оттуда надо бежать со всех ног. Спасибо, мир не без добрых людей, помогли разобраться. Да твоим начальникам памятник надо поставить, за то, что они тебя оттуда вытурили. Не твое это Коля, не твое. Я же вижу. И всегда видела.

– А что мое? – кричал я. – «Назови мне такую обитель…»

– Не знаю. Но школа – это не твое. Образование – это не твое. Бросай ты это все. Там уже ничего хорошего не будет.

– А что же тогда делать? Чем заниматься? Я бы на завод пошел, но и завода уже почти нет, а так эвфемизм один – заводская площадка!

Вопросы повисали в воздухе. Потому что на них нет ответа. Потому что это конец, который был очевиден уже давным-давно. Я поставил не на ту лошадь, я зашел не в ту дверь. Но это было не так трудно – ошибиться. Ведь все двери вдруг, в одночасье оказались не теми, все пути обернулись ведущими в никуда. Открывай любую и она приведет тебя к лестнице вниз.

Но как признать это? Как проговорить вслух очевидное? И ты ищешь хоть какое-то оправдание себе, своей неожиданно открывшейся тебе несостоятельности.

– Мы на это «не мое» два года жили. Думаешь, я туда ради своего удовольствия ходил? Жить не мог от того, что не несу детишкам радость познания. Ага, как же!

– Ну, конечно. Ты у нас святой!

– Да не святой я. Разве в этом дело? А куда мне было податься?

– Не знаю. Не надо было уходить перво-наперво с университета.

– Таня, ты, правда, не помнишь, как все происходило?

– Отлично помню. Ты должен был избавиться от Юдина, а не он от тебя. А ты сидел рохлей, еще бегал, просил за него. Ну как же, друг. А друг – не такой дурак, как ты оказался, наладил тебе пинка хорошего, и теперь сидит, над всеми курами вашими начальник. Добро должно быть с кулаками. Не это ли я от тебя слышала год за годом. Где твои кулаки? Какое ты добро?

– То есть ты почувствовала бы себя счастливой, если бы я занял то место, которое он сейчас занимает?

– Нет. Я не знаю, что бы я почувствовала. Я уже ничего не знаю и не понимаю.

На том, вся борьба и закончилась.

Мы устало сидели на кухне и пили чай.

– Что же нам делать?

Я и сам спрашивал себя об этом.

К школе я подошел часам к десяти. Два урока уже прогулял. Необычное ощущение. Забытое. Как будто в детство вернулся. Я в свое время в школе учился хорошо, и вел себя тоже. Не потому что любил пятерки или боялся расстроить мамочку. А просто так получалось. В отличие от других своих товарищей по классу схватывал многое прямо на лету, сам не знаю, почему так получалось. Мама говорила, что я умный. Но я ничего особо умного за собой не замечал. Объясняет учитель новую тему, и я вдруг вижу, что, да, так оно и есть, как он говорит. Почему? Откуда? Не знаю, чудо какое-то. Я вот уже столько лет преподаю, а и теперь не знаю, как же так получается, откуда приходит оно, понимание. Но версий, объясняющих как оно возможно, а не что оно есть, может быть много. Самое поверхностное объяснение моих школьных успехов, я думаю, состоит в том, что я не любил отвлекаться. Дисциплина – основа всего. Помню наш завуч – Ольга Николаевна часто это говорила. Особенно тогда, когда мы уроки срывали.

И если я уж заводил болтовню или возню с соседом по парте, то, как правило, тогда, когда давали работать самостоятельно в тетради. Прогулял я уроков за все время своей учебы, хватит пальцев на руке пересчитать. Поэтому каждый пропуск казался едва ли не вселенской катастрофой. Вот и сейчас, подходя к школе, я ощущал внутреннее волнение. Во мне проснулось чувство раскаявшегося прогульщика. «Нина Карнаухова не пошла сегодня в школу». Этот рассказ Гайдара меня всегда очень сильно задевал. Была в этой фразе простой и невыразительной на первый взгляд, голая суть, какая-то непотаенная истина, неприкрытая правда, заставляющая гореть щеки. Именно так, без всяких околичностей ты воспринимаешь произошедшее. Ты не пришел на урок. И все. Как молотом по голове стучит в тебе голос совести.

Урок. А если ты всю жизнь прогулял? Как тогда это звучит? А ведь вся моя жизнь это один большой прогул. Люди делают что-то руками, строят дома, красят заборы, сажают деревья, подметают улицы. Чем занимался все это время я? Сколько уроков я уже прогулял?

Может быть, все же надо было прийти к восьми часам? Может, еще все не кончилось? А случившееся вчера почудилось, привиделось. Или все за ночь одумались и поняли, что зашли слишком далеко? Может быть, я поторопился с выводами, а Палыч погорячился, и теперь, сутки спустя, одумается, пойдет на попятную. И наивное. Может, у него есть совесть? Я даже сам расхохотался этому предположению, напугав своим неожиданным почти истерическим смехом случайных прохожих.

Я даже не знал, как для меня будет лучше. И это мучило больше всего. Когда ты принимаешь окончательное решение, когда веришь в то, что именно такой исход для тебя является лучшим, в этом есть хоть какое-то облегчение. Пусть неправильно, но определенно. Сейчас у меня четкое сознание, что для меня лучше, чего бы я хотел, отсутствовало полностью. Я был готов согласиться с любым поворотом событий. И если бы Палыч сказал, что сожалеет, что погорячился вчера, и порвал бы мое заявление прямо на моих глазах (о опять эти детские фантазии!), я был бы доволен. На секунду. А потом бы потерялся: правильно ли это для меня, этого ли я хотел? И если бы он подписал, скорее всего, ощущения были бы сходными.

Я вошел в школу. Знакомый неприветливый холл. Все так же, как и каждый день, с одной поправкой, к десяти часам здесь становится совсем немноголюдно в сравнении с утренней толчеей, когда все спешат в классы. Не по желанию, по привычке. Привычка – великая вещь. И, может быть, вся моя трагедия состоит в том, что я ни к чему не могу привыкнуть, ни к хорошему, ни к плохому. Каждый день для меня как новый, и каждый день я формирую к нему отношение заново. Вечное возвращение, снова и снова, с самого начала. Вечный сизифов труд.

То, что я вижу перед собой, для меня тоже ново. Пара учеников из средней параллели, техничка, идущая с ведром по направлению к лестнице, и охранник, Сергей, напарник Саши, олечкиного поклонника, на своем неизменном боевом посту. Простой худощавый парень невысокого роста. Жилистый и расторопный. Работает он здесь не первый год. Когда я первый раз пришел в школу, он уже сидел на этом месте.

Я подхожу к нему, намереваясь как обычно пройти в импровизированный проход между столом и противоположной стеной. Проход не слишком узкий. Так, для видимости, как символ границы между внутренней запретной зоной школы и не такой большой площадью, своего рода притвором, у самого входа для простых смертных – бабушек, дедушек, приятелей из другой школы, случайных посетителей и каких-то совсем уж безумных торговых агентов. В этот раз Сергей, обычно лениво кивающий мне в знак приветствия, неожиданно встает навстречу. Мужской вариант вчерашней Даши.

– Николай Петрович, подождите.

Я замедляю ход.

– Здравствуйте, Сергей Николаевич. Что случилось?

Он явно не знает, как сказать, но, наконец, решается пойти прямой дорогой, как есть.

– Приказано вас не пускать.

– Как? Почему? Кто распорядился? – хотя и так понятно, кто это мог быть.

– Геннадий Павлович приказал. Сказал посторонних в школе быть не должно. А вас тем более.

– Как это так? – продолжил кудахтать я. – Почему я посторонний?

– Он сказал, что вы у нас больше не работаете, поэтому внутрь пускать вас не велено.

– Сергей Николаевич, мне надо зайти. У меня там вещи, книги, документы.

Про вещи я соврал. Какие могут быть вещи у человека, который не имеет своего кабинета? Но за трудовой и медкнижкой мне все равно надо. Трудовую надо забрать обязательно. Медкнижку,… я ведь не собираюсь больше в школе работать?

– Геннадий Павлович сказал, что у вас в здании школы никаких дел быть не может. Трудовую и медицинскую книжку вам выдадут. Позвоните Даше по этому поводу. Зарплату перечислят на карточку. Все это мне сказали вам передать.

– А личные вещи? У меня там остались книги, записи, – опять жалостливо занудел я.

– Я понимаю, Николай Петрович, – было заметно, что разговор охраннику неприятен, что он сознает всю абсурдность ситуации. – Но ничего поделать не могу, мне приказано. Позвоните сами Геннадию Павловичу. Поговорите, может быть, он отменит свое распоряжение. Нарываться на неприятности я не хочу. Тем более мне то же самое, что и директор, завуч сказал.

А почему бы и нет? Позвоним, обязательно позвоним. Я выбрал номер директорского телефона у себя в списке и нажал кнопочку с зеленой трубкой. Пошли длинные гудки. Один. Другой, третий. Нет ответа. Я перезвонил еще. То же самое. Еще. Как и вчера с Ольгой Геннадьевной сбросили. И еще, еще. С тем же результатом. Наконец телефон отключили. Надоело, видно, слушать бесконечное пиликанье.

– Не отвечает, – говорю я охраннику.

Он пожимает плечами: мол, рад бы помочь, да не могу.

Я замираю в растерянности перед входом. А мимо меня идут школьники. Кто бы мог подумать, что еще вчера шагавший наравне с ними с явной неохотой к лестнице на второй и третий этаж, сегодня я буду стоять как чужой в холле, потому что мне запрещено входить, и, самое главное, отчаянно туда рваться.

Что же такое? Они не имеют права! Хотя, почему нет? У них сила, за ними и право. А я слабак. Вот меня и топчут.

Мимо проплыла Екатерина Сергеевна. Спешит на первый урок. У нее сегодня не с самого утра, судя по всему.

– Николай Петрович? А вы почему тут стоите?

– Не пускают.

– Сергей Николаевич, – обратилась она к охраннику, вы почему Николая Петровича на работу не пускаете?

– Приказано, вот и не пускаю, – пробурчал Сергей, усаживаясь на свое привычное место за столом, и начиная шуршать газетой. – Он у нас не работает.

– Как так? – она повернулась ко мне. – Это шутка?

– Нет, – вздохнул я. – Это правда. Я вчера написал заявление по собственному желанию.

– В начале года? А почему? Новую работу нашли? Опять в университет возвращаетесь?

По тому, как это было сказано, я увидел, что университет для нее был чем-то вроде рая. Волшебное место, храм науки. Ага, нашел, как же.

– Нет, не нашел. И в университет не ухожу. Там мест нет, тоже сокращения. Просто ухожу.

Ну не объяснять же ей здесь все при всех. Сама узнает. В искаженном виде, конечно, уже. Версию, расширенную, дополненную слухами и домыслами. Золотое издание. Впрочем, меня это уже мало волновало. Болтать обо мне все равно будут. И сейчас болтают. На чужой роток не накинешь платок. Мои вчерашние страхи и опасения «как я выгляжу» показались такими мелочными и бессмысленными.

– Тяжело вам будет. Но что же случилось, что вы так резко сорвались?

Я развел руками.

– В раз все и не объяснишь. Если сказать в общем, не сошлись характерами.

Она покачала головой.

– Выжили вас, значит.

– Ну да, так правильнее сказать.

– Не огорчайтесь, – она мягко взяла меня за руку. – Немногое потеряли. Не вы первый, не вы последний. Человек вы неглупый, найдете, куда себя приложить.

– Остается надеяться на все хорошее.

– Так что не падайте духом, – она искренне мне сочувствовала. – А мне, простите, идти надо. Сейчас звонок уже будет с урока, перемена короткая, доску надо приготовить и раздаточный материал. Всего вам наилучшего.

– Спасибо.

Она ушла. Стоять больше не было смысла. Пустить меня внутрь не пустят. Надо позвонить Даше в приемную.

Я набрал номер.

– Приемная.

– Дарья Алексеевна, я – Волынцев, стою в холле, подняться мне не разрешают. Хотел поинтересоваться, когда мне можно забрать свои документы.

– Сейчас, минуточку.

Она немножко пошуршала своими бумагами.

– Ваше заявление Геннадий Павлович еще вчера вечером подписал. А трудовую с медкнижкой, давайте, я вам в пятницу выдам. Вас устроит?

– Да, меня устроит.

Что тут еще скажешь?

– Тогда вы мне позвоните, чтобы я знала, когда вам их вынести.

– Зачем же мне их выносить? Я сам к вам подымусь.

– Нет, я лучше вынесу. Вас больше внутрь школы пускать не велено.

Вот как. Не отказала себе в удовольствии напомнить. Проклят и отлучен. Изгнан, подобно тому, как в древности прокаженных вышвыривали из селения.

В остальном разговором с Дашей я был доволен. Надо же, стоит выпасть из организации и с тобой начинают разговаривать как с нормальным человеком, а не крепостным. Или мне это только кажется?

Я вышел из школы. Вот и все.

Я мечтал об отпуске в сентябре. Сейчас уже октябрь. Но осень, время поэтов, еще в самом разгаре. Черное, серое и желтое – преобладающие цвета. Странный прохладный воздух с запахом прелой листвы, ароматом грусти и увядания. Прежде чем я брошусь вперед на поиски места, я успею насладиться им. Побродить по улицам. Выйти из вечного круговорота дом-работа. Поживу для себя, для семьи. Сходим куда-нибудь. Не к Сталине Григорьевне, а просто в парк. Я смогу убедить Таню, что в прогулке тоже есть смысл. Как жаль, что Маша стала такой взрослой. Я вспомнил, лет пять назад мы шли не спеша по парку, а она, бегала вокруг нас, как мальчишка, загребая ногами листья и подбрасывая их вверх. Это было счастье. А мы не замечали его. Как обычно спорили о каких-то мелочах, ругали по очереди родителей, моих и ее. Кричали Маше не трогать листья руками. А ведь она тоже была счастлива. Что нам стоило позволить ей кинуть в серую высь стайку маленьких желтых птиц.

Нет, надо отдохнуть от всей этой беготни, всего это безумия. Это даже хорошо, что Даша отдаст документы только в пятницу. А расчет, когда будет расчет? Это надо будет у нее обязательно спросить. Хотя какой там расчет, деньги за октябрь за те дни, которые отработал. Негусто. Нужно куда-то идти, где-то устраиваться. А где? Я и ума не приложу. Но это завтра-послезавтра буду думать, зайду на пару сайтов. Должно что-то быть. А пока – свобода. Как хорошо иногда почувствовать, что завтра у тебя нет никаких дел, кроме тех, которые ты сам себе запланируешь. Что захочу, то и будет. Впрочем, я знаю, радость продлится недолго. Но это тоже заботы уже для завтрашнего дня. А пока – хорошо. Никакого сожаления. Наоборот. Словно вышел из тесной, малюсенькой комнаты в чистое поле. Морозно, голо, но привольно. И можешь идти куда хочешь. А можешь и вовсе никуда не идти.

Выплыв из школы, и неспешно оглядывая округу, я вдруг неожиданно увидел знакомый силуэт. И лицо потом знакомое мелькнуло. Где-то я видел эту расписную куртку и красную шапку с помпонами. Маша. Встречает?