Текст книги "Пустое место"

Маша ест, а мы сидим вокруг нее кружком. В этом нечто роевое. Сели вокруг нее, не сговариваясь. «Я люблю смотреть, как кушают дети», – говорила в далеком детстве мать моего соседа по больничной палате, разливая нам по тарелкам горячую дымящуюся, сладкую рисовую кашу. Здесь не то. Мы уже пережили этот период обмазанных щечек и пухлых пальчиков, теребящих столик детского креслица от жадности: «Еще», «еще». Тогда Маша пожирала весь мир, впитывала его в себя. В каждом кормлении было нечто сакральное. Глаза ее расширялись от удовольствия и удивления, особенно тогда, когда в рацион питания вводили что-то новое: «Как велик, необъятен, удивителен, вкусен мир». Жаль, что человек проживает эти наиболее яркие моменты своей жизни в бессознании. Но может, потому они и ярки, что не омрачены давящим, назойливым присутствием своего я?

Теперь Маша ест без всякого интереса и совсем не проникается моментом. Забрасывает ложку за ложкой в рот, небрежно, как белье в стиралку, как мусор в контейнер, или дрова в печку. Что там разбираться, закрыл тему и пошел. Мир потускнел и опустел. Может быть, он вновь проснется для нее с невиданными яствами, которыми будет потчевать ее еще не повзрослевший мальчик, сидящий где-то сейчас в другом доме, другой квартире. В гурманстве сохранился некий оттенок восхищения окружающим миром, ощущения его вкуса. Но пока нет. «Глаза навсегда потеряли свой цвет».

– Это что, цирк? – удивляется Маша, – Что это сегодня с вами?

– Ничего, – улыбается Таня. – На тебя любуемся. Правда, папа?

– Да-да, – киваю я. – Глаз отвести не можем. Такая умница-красавица.

– Так же и подавиться можно, как вы смотрите.

– А ты не давись, кушай, кушай.

– Странные вы сегодня какие-то.

– А тебе не нравится?

– Я вообще-то не привыкла к тому, что мне в рот заглядывают.

– Ты не бойся, мы не заглядываем.

Но очарование момента разрушено. Животные прекрасны в своей естественности, когда они предоставлены самим себе. Также и человек. Когда он действует для себя, отрешенно от зрителей, он интересен. Заметил других, и пошла игра, социальность. Как я выгляжу? До того, как он задал этот вопрос, выглядел прекрасно.

– А давайте завтра куда-нибудь сходим? – предложил я. – Выберемся на свежий воздух.

– То есть ты оседлал эту идею загородной поездки? – припомнила мне недавний разговор Таня.

– Нет, почему, я не предлагаю ехать за город. Просто выйти всей семьей.

– И куда мы пойдем? – поинтересовалась Маша.

– Не знаю, а какие у вас есть пожелания?

– Сам предложил, а теперь спрашивает, куда нам хотелось бы сходить. Чудак-человек, Таня начала убирать со стола.

– Мам, я помою, – попыталась остановить ее Маша.

– Да мне нетрудно. Все равно целое утро с книжкой провалялась. Хоть какое-то развлечение.

– Не знаю, кино это старомодно, да и денег стоит, – начал соображать я.

– Да, это совершенно бессмысленно, – согласилась Маша.

– Может быть, в Зиновьевский парк сходить, просто побродить.

– Фантазер. Маша потом туда сама без нас сходит, с кем-нибудь, – голос Тани прозвучал резковато, потому что она пыталась перекрыть звук льющейся воды.

– Ну, тогда можно сходить в гости, – не сдавался я.

– Еще лучше. – Таня домыла чашку и вернулась за стол. – К кому же ты предлагаешь наведаться: к моим, или к своим?

– А кто пустит, – усмехнулся я.

– То есть тебе безразлично.

– Но вы же ничего сами не предлагаете, – я начал раздражаться. – Вас не поймешь: то вы ругаете меня за то, что мы безвылазно сидим дома, а когда вам начинаешь предлагать, куда сходить, вы начинаете ко мне придираться. Все, ясно, никуда не пойдем. Опять проведем выходные взаперти.

– Маша. Ты хочешь сходить в гости к дедушкам и бабушкам? – обратилась Таня к дочери с вопросом.

– Не очень, если сказать честно.

– Вот тебе и ответ, – подвела итог Таня. – Я ее понимаю. Я тоже не вижу особого смысла в том, чтобы идти и выслушивать разного рода поучения.

– Ну, тогда вопрос закрыт. Зря я его поднял. Просто у меня настроение было такое.

– Так и у нас настроение. Ты не думай, что ты один такой. Я тоже хочу выбраться, наконец, из четырех стен. Но куда, куда?

– Была бы у нас «мама, папа, я – спортивная семья», так и все вопросы отпали бы. «Здоровые почки, железные нервы, гимнастика, йога, трусца…» А мы все ведем антиздоровый образ жизни. Мещане, интеллигенты, развалившиеся хлюпики.

Маша вышла из-за стола.

– О, – показал я на нее. – К компьютеру?

– А куда еще, пап? Чем еще заняться?

– Почитай, развей интеллект.

– Он и так развеялся от учебы в школе.

Она ушла. Через пару минут послышалась тема вступительного ролика. Сейчас опять начнет строить. В реальности делать нечего. Так хоть там.

– Раньше пели «автомобили, автомобили, буквально все заполонили». А теперь все заполонил компьютер.

– Коля, кто бы говорил? Самого-то еще несколько лет назад отодрать от монитора нельзя было. Я уж опасалась – игровая зависимость.

– А, значит, ты меня считала алкоголиком, – пошутил я. – Но я доказал.

– Доказал, доказал. Я думаю, тебе просто надоело. Ну и слава Богу. Зато вот теперь дочь запала. Папино влияние. Ушло на подкорку. Насмотрелась из манежа.

– Причем здесь мое влияние? Просто заняться ей нечем. А раз аппарат стоит, почему бы не использовать?

– Коля, у нас с тобой в кладовке несколько рулонов обоев стоит, переклеить еще в начале лета собирались. Почему не использовали?

– Потому. Тедеум витэ.

– Лентяи мы с тобой, и дочь вся в нас. Вот и весь тебе тедеум.

4 октября

В гости мы все же пошли. Но не к родителям.

Совсем поздно, если мерить мерками блюдущего этикет человечества, мне позвонила Сталина Григорьевна.

– Коля, ты что мне не звонишь? Обещал ведь.

– Да у нас тут в школе проблемы. Так закрутило, что не до звонков. Я Юдину все собираюсь позвонить, и никак руки не доходят.

– Пашке? А что у вас там? Дела? Он все-таки берет тебя на кафедру?

– Нет, не берет. Я все по линии школы. Не помню, говорил или нет, класс он хотел делать специализированный у нас в школе.

– Да, слышала что-то. Значит, обратно не позвал.

– Нет, не позвал.

– Вот скотина!

– Сталина Григорьевна!

– А что? Неправда разве? Скотина и есть. Побежишь ему на меня жаловаться? – она рассмеялась на другом конце сухим старческим смехом. – Я уже одной ногой в могиле. Не сегодня-завтра отчалю на тот свет. Мне уже можно совсем не стесняться в выражениях. Пенсии меня не лишат. А в университет я хожу в качестве послушания, чтоб совсем от лени не закоснеть. Никуда теперь ходить неохота, а по молодости любила новые лица, новые впечатления. Весь Союз тогда изъездила, у наших преподавателей у всех в гостях побывала. Кроме тебя, кстати.

– Простите, что не пригласил.

– Извиняешься? Зачем? С какой бы стати я к тебе старуха пошла. Вот на свадьбу не пригласил – это жалко. А молодой я бы к тебе первая побежала. Отбила бы тебя у твоей Гали.

– Тани.

– Да, точно, Тани, Галя – это у Николая Сергеевича с кафедры экономики. Не знаком? Твоих лет, кстати говоря, мужчина, и очень интересный, – сказала и вздохнула. – Ах, как быстро жизнь проходит, Коленька, ты даже и не знаешь.

– Почему же? Я тоже чувствую. Два года прошло, как я на кафедре не работаю, а кажется, словно вчера ушел.

– Вчера, Коленька. Я тоже не заметила. Впрочем, вру, не верь мне, мой дорогой. Я теперь уже много придумываю. Тоскливо мне жить одной. Остается одно играть со своей памятью в прятки, озорничать с бытием и временем.

Я иногда задумывался о том, как же она должно быть одинока, когда еще работал с ней. В один год потеряла она и мужа, и сына. Случилось это лет десять назад, а может, чуть больше. Муж умер от рака. Почти мгновенно. Только определили, а через месяц уже заказывали поминки в каком-то замызганном кафе – не то «Парус», не то «Глобус». Я видел его от силы пару раз. Добрый, полноватый, совсем не похожий на старика мужчина в очках. В советское время работал в одном из проектных институтов. Что они там создавали, я даже и не знаю, наверное, по металлургической части, у нас в городе все в основном в этом духе, в том числе и проекты. В девяностые, когда их начали закрывать переквалифицировался из начальника отдела не то в сторожи, не то в охранники. По словам Сталины Григорьевны, переживал страшно. Но не пал духом, не опустился. И в новом качестве работал также хорошо и ответственно, как и в старом. За год до смерти, попросили его и из охранников. Стар стал. Но он все понимал, не возражал, и, как и раньше, в старые счастливые времена, смотрел на тех, кто лишил его последнего смысла в жизни, спокойным мягким взором, запомнившимся мне с первого раза. Посидев год перед телевизором, заработал себе рак, и скончался. Вот так.

С сыном история случилась еще непонятнее и обычнее. Чем занимался он до 91-го я так и не смог разузнать. Но слышал от коллег по кафедре, что стал он в те сумасшедшие постперестроечные годы наркоманом. Шибанул воздух свободы и отбил напрочь весь здравый смысл. Поздновато начал по возрасту. Но поскольку отцовский мягкий характер передался ему по наследству, то вестей об особых скандалах до наших всезнающих дамочек на кафедре не доносилось. И все же слово «наркоман» звучало постоянно. Устойчивость, повторяемость этого слуха указывали на его несомненность. А молчание самой Сталины Григорьевны, нарочито безразличной к нему, лишь подтверждали то, что это правда. Умер Сережа, так звали ее сына, тоже классически, от передозировки. Она хоронила его одна. На похоронах не было никого из тех, кого я знал. Схоронила его словно грех своей, уберегла и здесь от людской молвы, за пределами земной жизни. Но люди узнали. Люди всегда все знают.

– Понимаю, – сочувственно произнес я в трубку.

– Да что ты, Коленька понимаешь. Зашел бы. Попроведал старуху.

– Я бы с радостью, но…

– А ты без «но…», топ-топ ножками, и ко мне. Не забыл, где я живу?

– На Шахтеров, дом девятнадцать, третий этаж, квартиру не помню, помню, что она первая как подымаешься справа.

– Все верно. А раз помнишь, то и иди, не мешкай. Потолкуем с тобой, потешишь меня. Воскресенье завтра, чем занят?

– Да, ничем. Семья вот.

– А что семья? Семья не волк, в лес не убежит. Я бы от тебя ни за что не убежала.

– Зачем же вы меня так смущаете, Сталина Григорьевна.

– А ты что, покраснел? – она опять засмеялась в трубке, смех перешел в кашель.

– Болеете? – спросил я.

– Да, нет. Старость – не болезнь, а состояние духа, ну и плоти, само собой. Забудусь я иногда, засмеюсь по-молодому, а дыхания не хватает. Тяжелое оно у меня теперь, дыхание. Ох, Коленька, стареет человек плотью, а в душе все такой же, молодой да глупый. Я бы сейчас так бы развела руки и полетела. Ну да это кто смолоду был молод. Пашка твой с детства старик. Он к седине еще в мамкиной утробе приготовился.

– Не мой он.

– Ладно, не твой, – не стала спорить со мной Сталина Григорьевна. – Ничей. Как есть ничей. Ну да пес с ним. Ты давай тащи с собой всю свою семью ко мне завтра в гости. Скажи бабка старая, помирать будет. Наследство оставит.

И опять в трубку смех с кашлем.

– Что ж вы говорите-то?

– Да дичь всякую говорю, прав ты Коленька. Подруга у меня умерла позавчера, Люда Лапина, мы с ней с 57-го года знакомы, вот я о смерти и призадумалась. Совсем одиноко мне. Страшно мне. Так что, вот хоть и стыдно мне в этом признаться, а признаюсь. Как в гробу ее увидала в последний раз, так и не могу забыть. Мысли разные в голову лезут нехорошие. И никого вокруг. Последняя она у меня была подруга. Одна я осталась. Никого у меня теперь больше нет. Приходи, Николай Петрович. С семьей приходи. А не пойдут, один отпросись.

– Хорошо, Сталина Григорьевна. Когда подойти?

– А к двум часам. Если с семьей придешь, позвони, я хоть на стол что-нибудь соберу.

– Да не надо, зачем такие хлопоты.

– Это тебе не надо. А мне надо. Мне сейчас так тяжело, что чем больше людей, тем лучше. Хорошо, что я тебя встретила, а то прям и не знаю что делать, хоть к соседке алкашке с нижнего этажа беги, только бы одной не быть. Приходи.

Пообещав ей наведаться с визитом, я даже не подумал, а что я скажу Тане. А что тут думать, скажу как есть: одиноко старухе, совсем видно невмочь, раз мне позвонила.

К моему удивлению жена все поняла и согласилась.

– Только как же она гостей будет принимать. Стол зачем? Отмени ты это все. Зачем ей тратиться, весь день на ногах. Были бы мы ей родственники, а то так, последние свидетели.

Я не стал уточнять свидетели чего.

– Маш, – крикнула жена дочери, и, подождав ответа, продолжила. – Пойдешь с нами завтра в гости, к Сталине Григорьевне, это коллега папы по университету?

Маша выбралась из своей комнаты, и, прислонившись к косяку, спросила:

– А это обязательно?

– Нет, естественно. Если ты собираешься окончательно срастись с компьютером, то можешь остаться.

– Ясно, значит, добровольно-принудительно.

– Вот, видишь, какая ты у меня умная. Пойдем, проветришься. Я думаю, что это будет лучше, чем идти к дедушке или бабушке. Почувствуешь себя немножко тимуровкой.

– Кем-кем?

– Тимуровкой. «Тимур и его команда», помнишь, мы же читали. Помощь старикам и тем, у кого отцы и сыновья ушли на фронт.

– А там, куда вы меня зовете тоже ушли на фронт?

– Можно и так сказать. Все умерли, остался человек один в старости и горе. Надо поддержать его. Для меня и самой дико идти к незнакомым. Но раз нас зовут, нельзя при таких обстоятельствах не прийти. Нам не в тягость, а ей в радость.

– Ладно, уж, – вздохнула Маша. – Куда мне от вас деваться? Пойду.

Таня повернулась ко мне.

– Ну, все, звони своей дочери Иосифа Виссарионовича.

Я набрал номер и подтвердил, что мы придем всей семьей, передав заодно просьбу жены (она отчаянно жестикулировала, сидя рядом на диване, сильно не напрягаться насчет стола: чаю попьем – и все).

Так мы оказались в большой трехкомнатной квартире Сталины Григорьевны. Высокие потолки, просторные комнаты. Ремонта не было давно. А в коридоре его и вовсе не довели до конца. «Муж не успел» – пояснила потом хозяйка. Чисто прибрано, убрано. Но, несмотря на это, все равно было видно, что квартира бабушкинская. Старый известковый набел, мебель, купленная еще в семидесятые. Коврики, пуфики, платочки. Телевизор тоже был старый, пузатенький, непонятной фирмы, не плоский, остался из девяностых.

– Плохо показывает, – махнула в его сторону Сталина Григорьевна, когда мы вошли. – Но мне все равно. Я его не смотрю почти. Только новости. Все равно одну дрянь передают. Сериалы эти бесконечные. Я по старинке, читаю. Может, выключить, а то я для вас включила.

– Да, если можно, лучше выключить, – согласился я.

Телебубнение прекратилось, пропала рябь по старому квадратному экрану. Замолкнув, телевизор перестал оттягивать внимание на себя и превратился в еще одну деталь обстановки квартиры старого одинокого человека. Вазы с засохшими цветами, старый сервант, потертый диван и такие же видавшие виды кресла, купленные, вероятно, в семьдесят каком-нибудь году. В отличие от многих Сталина Григорьевна так и не заразилась страстью приобретательства, осталась доживать свой век с теми вещами, которыми обзавелась в годы своего жизненного и финансового расцвета. С ними, как со старыми друзьями решила встретить смерть. Я узнал в этом что-то знакомое. В нашей квартире ведь тоже жизнь остановилась. Да, мы многое сменили во время последнего ремонта. Но с тех пор прошло уже несколько лет, и я не чувствовал ни малейшего желания расставаться со старыми вещами. Чем дальше, тем больше это желание станет нарастать. Удержать убегающее время, остановить мгновение, хотя бы у себя дома.

– Что Коля, не нравится тебе мой диван? – Сталина Григорьевна заметила, как я разглядываю ее обстановку. – Старый, да, но моложе меня. Мы с мужем его лет сорок назад купили. Ручки истерлись, обивка с прорехами. А сбоку, это еще кошки продрали, когда я с ними водилась. Было у меня две кошки – одна и другая, обе умерли. Как последняя Тоська умерла, так я решила и не заводить их больше. Тяжело смотреть, как умирают любимые. А диван, да, теперь смотрится рухлядью. Я Толе говорила, давай новым как-нибудь обзаведемся. А он отвечал: «Зачем? Новый через пять лет развалится. А этот еще сто лет простоит». И точно стоит. Я уже теперь другого и не хочу. Все-таки он наш с Толей. Память. Да и зачем мне одной новый?

– Да, раньше лучше делали, основательнее, – согласился я.

– Ну, раз ты в этом не сомневаешься, то садитесь на него смело. Чего стоять? В ногах правды нет. Хотя нет, это дамы твои пусть садятся. А ты мне помоги стол пока придвинуть.

Она быстро начала убирать немногие книги и тетради со стола, который стоял у окна. Перенесла на сервант и вазу с засохшими цветами. На мой недоуменный взгляд, заметила:

– С первого сентября так и стоят, все забываю убрать.

– Вам, наверное, ко Дню Учителя новые подарят.

– Подарят. Но к чему мне они, я в молодости их очень любила, особенно когда мужчины дарили. А теперь это только хлопоты лишние. Ну, зачем бабке живые цветы? А вы цветы любите, Татьяна?

– Люблю, – стесняясь, ответила Таня.

– Она у нас даже поначалу в горшочках покупала, – сказал я, подвигая стол. Он оказался легким и сухим, шероховатым на ощупь, как кожа старика.

– Да, у меня тоже были свои любимцы. Но все забросила, все забросила. С годами любое дело становится таким хлопотным и таким ненужным. Все желания от тебя отлетают, как листва от осеннего дерева. Остается один ствол и корни, чтобы легче пережить зиму. Впрочем, переживешь ли ее? – развела руками Сталина Григорьевна. – А вы почему перестали?

– Маша родилась, а потом как-то даже не смогла собраться с силами.

– Ну, это объяснимо. Зачем растить чужие цветы, когда свой цветочек подрастает. Правда, Маша?

Маша покраснела.

– Ну вот, засмущалась. Была беленькая, стала красненькая. Ну, разве такое с цветами возможно? Дети лучше. Я всю жизнь жалела, что у меня один сын был. Теперь еще больше. Коля, один ребенок – это маловато. Да и ему самому скучно одному. Я помню, как тосковал дома Сереженька. Все во двор бежал к ребятам. Скучно тебе, наверное, одной Маша?

Маша еще больше покраснела, не зная, что сказать, наконец, вымолвила, ломающимся от смущения голосом.

– Да, нет. С родителями не соскучишься.

– Да? Ты так и вправду считаешь? Это потому что тебе повезло с папой и мамой.

Сталина Григорьевна уже взялась расставлять тарелки, Таня к ней подключилась. Есть что-то завораживающее, умиротворяющее, когда женщины ставят посуду и приборы на стол. Вечное, фундаментальное. Повторяющееся из века в век. Культура, созидание. Когда это делается как сейчас, в тишине и покое, глаз не можешь отвести. Плавные, уверенные движения Тани, порывистые резкие Сталины Григорьевны. Скоро и Маша присоединится к этому обряду. Тепло и уют, простое бытовое таинство.

– Вы ей не слишком верьте. Она у нас все в компьютер, не отстает от сверстников, – заметила Таня. – С компьютером никогда не скучно.

– А чем еще заниматься? – попробовала оправдаться Маша.

– Мы в молодости все во дворе пропадали. С девчонками, с мальчишками, на танцы бегали, нас не пускали, конечно, но мы так, посмотреть. Духовой оркестр, вот здесь в саду у нас играл. Весна была. Май, все расцветало. Дома не сидели, к друг дружке бегали, поболтать, помочь по учебе, по дому. Какая дружная жизнь, страшно вспомнить. Ни минуточки один. А теперь сидишь, и никому не нужен. Будто умер, а похоронить забыли. Или по-другому: квартира как гробница.

– Неужели к вам, Сталина Григорьевна, никто не ходит? – спросила Таня.

– С той недели никто. Оставалась у меня одна подруга, да и та ушла от меня туда, откуда не возвращаются.

– А соседи? Неужели соседей нет хороших?

– А у кого они есть? Я одна здесь в доме из старых жителей осталась. Не подъезд стал, а проходной двор. Приезжают, уезжают, покупают, меняются. И каждый как кто-то вселяется, сразу ремонт начинает делать. Перфораторы, стуки-перестуки почти каждый день. Как термиты грызут-грызут дом, все догрызть не могут. Стены ставят, стены убирают. Как будто дом дураки строили, не знали, где, что и как сделать.

– Да, с соседями сейчас плохо, у нас тоже не разберешь, кто живет. Встретишься в подъезде и не знаешь, не то сосед, не то чужой человек.

– Для грабителей такое раньше очень удобно, – заметила Сталина Григорьевна. – Хотя сейчас не грабят почти. Воруют на самом верху, в основном.

– Ну почему же, одиноких пенсионеров грабят, – ляпнула, не подумав, Маша, и тут же сама осеклась, дошло, что сказала.

Мы с Таней переглянулись: «Ну не дура ли?»

Однако, Сталина Григорьевна в словах Маши увидела только повод развить тему.

– Правду говоришь. Я вот поэтому давно уже никому дверь не открываю. Моих нет, а остальным, кроме денег, от меня ничего не надо. Сейчас людям кроме денег вообще ничего друг от друга не надо. Довелось же до таких времен дожить.

– Ну, так как вы все-таки, не боитесь одна? – осторожно поинтересовалась Таня.

– А чего мне бояться? Смерти? Так она у меня и так на носу, – усмехнулась Сталина Григорьевна. – Да и повторюсь, дверь никому не открываю. Это пусть глупые курицы, которые не то вечный пылесос хотят, не то вечную жизнь желают. Когда читаю такое в газетах, все время думаю: поделом вам старые идиотки. И заметьте. Ни одного деда не обманули. Все бабы. И ведь с деньгами. Все матрацы, поди ими набиты. Откуда еще возьмешь «триста-четыреста тысяч»? Не в банк же их с ветерком катают. Старые жадные кошелки.

Она покачала головой, а потом махнула рукой

– Ладно, ну их, давайте есть садиться. У меня салатов наготовлено к вашему приходу. Маша, Таня, помогите мне из холодильника достать. И еще на кухне картошка. Слить надо. Я в большой кастрюле отварила. Стара стала, боюсь, сливать буду, обварюсь. Тяжело. Помогите. Сливать лучше в ванну, раковина на кухне у меня не слишком хорошо работает.

Такой обед я называю советским. Все по классике. Селедка под шубой. Салат с рыбой из консервов с яблоками, я давно не ел такого, с тех пор как стал испытывать сомнения в качестве продаваемой в магазинах баночной сайры. Но Сталина Григорьевна не то не боится, не то секрет какой-то знает. Салат из кукурузы. Я такое не люблю. И салат с печенью.

– Когда вы только наготовить это успели? – удивилась Таня.

– Да тут ничего нет такого. Со вчерашнего дня еще.

– То есть, когда вы мне звонили, вы уже почти приготовились? – спросил я.

– Ну, конечно же.

– Я если бы я отказался?

– Да не смог бы. Что я тебя не знаю. Не бросил бы бабку старую в беде.

– А все-таки?

– Сама бы съела. Что ж тут такого. Это же все съедобное. Не отрава. Пришлось бы постараться, конечно. Так, самое главное забыла.

Сталина Григорьевна выскочила из-за стола и ускакала к холодильнику. Вернулась с коробкой сока в одной руке и бутылкой вина в другой.

– Сок – это Маше, вино – нам. Коленька, тебе, наверное, водку лучше.

– Нет, зачем, ее распечатывать, скорее всего, нужно. Давайте я вместе с вами вино.

– Ну, смотри, мужчины обычно предпочитают покрепче. Впрочем, мы ведь не пьем, мы только лечимся, правильно Маша?

Она, немного суетясь, налила Маше соку.

– По бутылкам у нас мужчины специалисты. Я вот даже штопор для тебя Коля захватила. На, возьми.

Штопор тоже был еще советского производства. Я взял бутылку красного и начал производить с ней обычные в этих случаях манипуляции. Дешевое вино. Ну, да на халяву можно всякое выпить.

– Вино не ахти, – словно услышала мои мысли, заметила Сталина Григорьевна. – Не то, что мы раньше по молодости с ребятами в аспирантуре пили. Но употреблять можно. Я покупаю время от времени для себя. Кровь по венам разогнать. Согреться. Вам не понять. Всю жизнь прожила без него, как с Толей жить начали. Он ведь спиртного не любил. А теперь приходится. Выпьешь иногда рюмочку, и вроде как лучше становится. Поэтому теперь, когда я смотрю иногда в магазине на алкашей наших, то во многом их понимаю. Они, как ни странно, водкой лечатся. Только болезнь у них много больше и глубже, чем у меня. Старость это не болезнь – это послушание, наука смирения ничтожному существу перед вечностью и громадой жизни. Давайте выпьем за встречу!

Мы выпили. Вино и впрямь оказалось неважным. С другой стороны не такой уж я ценитель. И если бы не неприятно-сладковатое послевкусие, то отнесся бы к нему не столь строго. Таня лишь чуть-чуть пригубила. Видно, что не понравилось. Сталина Григорьевна замахнула все. Но она и рюмочку себе подобрала маленькую, водочную.

– Ешьте, ешьте, – показала она вилкой на салаты. – Вот тот бери, Коля, с кукурузой.

– Простите, Сталина Григорьевна, я не любитель.

– Да? А я думала наоборот. Значит, перепутала тебя с кем-то. Знала бы, так придумала что-нибудь другое. А вон Маша ест, и ничего. Подложить тебе еще Маша?

– Да, пожалуйста, – дочь протянула тарелку.

– Вот молодец. А вы, Татьяна?

– Да, тоже можно.

– Замечательно. И в кого ты, Коля, такой привередливый? Вон у тебя девочки, едят все, что на тарелку ни положишь.

Пока хозяйка распоряжалась желтым салатом, возникла небольшая пауза. Первая неловкость прошла. Хлеб преломили. Стало проще. Но разговор не завязывался. Да и как? Я не мог понять, каким образом, и зачем мы здесь очутились.

– Ты, Коля, не задумывайся, будь попроще, – посоветовала мне Сталина Григорьевна.

Видимо, моя озабоченность слишком уж явно обозначилась на лице.

– Мы же не на заседании кафедры сидим, расслабься. Налей еще себе вина, если хочешь. А мы с Таней пропустим.

– Просто отвык я от хождения по гостям.

– А что так? Мы в свое время запросто друг к другу закатывались.

– Ну не знаю, я так не могу. Да и время сейчас совсем другое.

– Время не просто другое, а совсем другое. Отдалились люди друг от друга. Замкнуто живут. Я смотрю, и ты живешь наособицу. Все не звонишь и не звонишь.

– Так я объяснял.

– Да, а раньше не так ведь было. Наоборот, если что-то случилось, то люди к друзьям шли к приятелям, за советом, за утешением.

– Что случилось? – удивилась Таня. – О чем идет речь?

– Вот и я не могу понять, о чем? – поддержала ее Сталина Григорьевна.

Вранье до добра никогда не доводит. И умолчание тоже. Тогда по телефону жена просто пропустила этот клок разговора. Отвлеклась. А теперь случайно или нет, Сталина Григорьевна сама к нему вернулась. Соврать опять? Ничего не говорить? Какой смысл? Все равно уже все проехали.

– Сталина Григорьевна, а вы, оказывается, ужасно любопытный человек.

– А ты как думал. Как женщина, и как ученый. Какие это такие важные события отвлекают Николая Петровича от звонка мне?

Внезапно мне показалось, что из-под маски интеллигентной, расположенной ко мне дамы, глубоко в летах, мелькнуло что-то стервозное, упрямое, донельзя любопытное к чужим секретам. «Давай расскажи, позабавь скучающую старуху». Тот факт, что она, случайно ткнув пальцем, попала в то, что я скрывал от Тани, ее вполне вероятно, еще больше раззадорил. Какое зрелище, бесплатно на дом. Всего лишь за несколько салатов и селедку под шубой. Вдруг комната, квартира в которой мы сидели, показалась мне одной большой западней, в которую мы по своей глупости и простодушию угодили. Старуха Шелоб, умирающая от скуки и решившая поразвлекаться. Лицо Сталины Григорьевны, худенькое, маленькое, показалось мне вдруг злым и хитрым. Но только на мгновение. А потом я увидел лишь любопытствующую старуху.

– Там проблемы в моем бывшем классе возникли. В том, в котором я классное руководство в прошлом году вел.

– В шестом «В»? – уточнила жена.

– Да, только он теперь уже седьмой, не знаю, почему его все шестым называют. В общем, даже не знаю, как сказать… Одна девочка на уроке начала резать себя ножом.

– Скажите, какие страсти. Из-за мальчика? На твоем? – спросила Сталина Григорьевна.

– Если бы на моем, я бы так спокойно не сидел, – усмехнулся я.

– Это не Яблонская ли? – вмешалась Таня.

– Да, она.

– Ну а ты-то тогда здесь причем? – возмутилась Таня.

– В самом деле? – поддержала ее Сталина Григорьевна.

– А при том, что у них новая классная руководительница, она чуть ли не со студенческой скамьи сразу. Класс знает плохо. Родителей тоже. Вот и пришлось мне помогать разбираться, что к чему.

– И ты молчал? – не сдержалась, рассердилась Таня.

– А что тут рассказывать? Касается это меня постольку-поскольку. Времени много отнимает.

– То-то я смотрю, ты какой-то странный сделался последнее время.

Таня явно была недовольна. Ясно, после гостей состоится обстоятельная воспитательная беседа. На тему этики и психологии семейной жизни. «Абсолютная правда и ее значение в семейной жизни». Хоть бы здесь не стала выступать…

– Ну а как странным не сделаться? Из-за глупости столько людей могли пострадать. Понаехали бы, стали разбираться.

– Ты, правда, так считаешь? – Сталина Григорьевна налила себе новую рюмочку.

– А как же, школа, дети.

– Не знаю. Если судить по тому, что я в последнее время вижу в университете… – Сталина Григорьевна чуть пригубила. – …То никто давно уже ни с чем не разбирается. Вот взять, к примеру, у нас случай в том году, у Валерия Павловича, ну ты его знаешь, Коля, он экономику ведет. Одни студенты напали прямо на другого студента в аудитории, посреди занятия. То есть пара идет, Валерий Павлович, разные графики на доске вычерчивает для группы, объясняет, дверь пинком открывается, входят какие-то ребята и прям за грудки хватают студента, сидящего в аудитории, и начинают его трясти и долбить. Валерий Павлович их всех потом опознал, учатся они на юридическом. Заметьте, на юридическом. И что же вы думаете? Ничем все кончилось. Мальчик сотрясение мозга заработал, а им ничего. Там девчонки, вот молодцы, очень сильно возмущались, ходили и в профсоюз свой, и к деканам, и к ректору ходили. И тоже ничем кончилось, если не считать того, что Кристина Белова, инициатор хождений, потом одна ходить боялась. Ничем. Как будто и не случалось ничего. Никому теперь разбираться ни в чем не хочется. Ни в обучении, ни в воспитании.

– Ну не знаю, Сталина Григорьевна, – протянул я. – Здесь школа, порядки другие, и правила.

– Наивный ты, Коленька, за то я тебя и люблю. Такое сочетание ума и наивности. Сейчас везде одно правило: у кого деньги и связи, положение – тот и прав. Разве не слышал?

– Нет, ну это-то понятно.

– А раз понятно, то, что споришь? Помнишь как мы аттестации и аккредитации проходили? Приезжает комиссия, и их сразу за стол в ректорат. Сколько денег туда ушло Коленька, если бы ты знал, сколько денег. Мне Алефтина рассказывала. Мы с тобой за всю жизнь, наверное, столько никогда не видели. А вечером, высокие гости в нумера, конечно же. Кому девочку. А кому и мальчика, кто что любит. Недельку так погуляют. А потом пишут во внутривузовской газете: блестяще прошли аттестацию. А как не блестяще?