Текст книги "Пустое место"

Болтать, обещать и ничего не делать – вот лучшая стратегия. Кто собирается что-то делать – дурачок, ему первому на выход. Таких шустрых не требуется. Так везде. Разговору о производительности труда все больше и больше, а сама производительность труда измеряется масштабом этих разговоров. Кто больше всего говорит, тот самый производительный.

Вне всякого сомнения, Юдин развернул бурную имитацию деятельности. Он не идиот вроде Саши Коломийцева, с кафедры педагогики, который искренне брызгал во все стороны креативом. Тот был дурак с инициативой. И где теперь этот Саша? Говорят, укатил в Питер, пристроился к педуниверситету. Сказывают, теперь спивается, работает там местным сумасшедшим. Потому что этой бурной деятельности не нужно и в Питере.

Нигде ничего не нужно. Кругом пустота, скрывающаяся, таящаяся за мишурой бурной деятельности, отчаянных акций по спасению кафедры, факультета, университета. А тут ничего спасать-то не надо. Учить надо нормально, работать хорошо. Вот и все. Но какое там, при Юдиных и Половинкиных? Тихомирову бы я Машу отдал в учение. И Хабитову бы отдал. А этим… Калечить юные души. Неужели придется Машу в другой город отправлять? Не потянем. А может, зачем оно это образование высшее? Тем более девке. Все равно сядет дома, нарожает детей. Меньше амбиций. Но, с другой стороны, больше и тупости. Но может так и надо, тупее, напористее, жить одним днем, «обсуждать». Обсуждать день, обсуждать два, а там, глядишь и пенсия. Развалится все, конечно, но тебе что за дело? Ты свое пожил. А дети пусть сами разбираются, не вечно же им носы подтирать.

Такая нынче философия. Прожрать, прожить, день простоять, да ночь продержаться. После меня… А что после меня? Я как умру, так и не будет ничего. Раньше память оставалась. Срам или, наоборот, слава. Нынче ничего не остается. Память как школьная доска во время большой перемены. Каждый пишет и чтоб свое написать, стирает чужое. Стирает чертика, стирает надпись «Степанова – дура», а то и еще что похуже, стирает домашнее задание на дом, бессмертные строчки, важные формулы. Всего этого важней пустое место, на котором можно накорябать свое. А что свое, есть ли оно свое?

– Ну, так что? – оторвал меня от размышлений Юдин. – Ты что думаешь об этой инициативе? Стоит этим заниматься?

Разве имеет значение, что я скажу? Какая разница, поддержу я его или нет? Все это вообще лишено смысла. Это из того же ряда, что поэтические пенаты от Палыча, которые он вдруг решил завести. Абсурдно мое появление здесь, абсурдны затея и разговор. Какая разница? Разубеждать или поддерживать его – не все ли равно? Разве все это ко мне хоть как-то относится?

– Наверное, стоит, раз сложились такие обстоятельства, – начинаю я нести всякую ерунду. – Набор надо обеспечить (Про себя: да гадить я хотел на ваш набор). Как откликнутся директора? Люди разные. С одной стороны, это престижно. Сотрудничество с университетом, спецкласс, помощь в поступлении. С другой стороны, будут те, кто станет искать в этом материальной выгоды. Им то, что с этого?

– Ты так думаешь? – озабоченно произнес Юдин. – Надо, в самом деле, раскинуть мозгами как их материально заинтересовать, ты прав.

Он начал себе что-то записывать на бумажке, торопливо, неразборчиво. Идиот.

– Но с другой стороны, разве вам так много надо? – я продолжал имитировать интерес.

– Человек сто – сто пятьдесят хотелось бы себе гарантировать.

– Это столько теперь бюджетных мест осталось на факультете?

– Да, где-то в районе этого. Каждый год цифры меняются. Мы журналистику открывали когда, даже там были бюджетные места. Теперь не дают. Все ушло во внебюджет. А это сам понимаешь, мало кому надо.

– Ясно. Ну где-то вот так. Как там говорится, дорогу осилит идущий.

Поверить не могу, что несу такую ахинею. Но с Юдиным по-другому на данном этапе и нельзя. Он же начальник. А начальники любят всякую ахинею, слова красивые или безликие, ничего не выражающие. Палыч тоже такой. Но мы с ним рассорились по причине недружественных действий с его стороны, поэтому я ему уже больше таких слов не говорю. А так тоже плел всякую чушь, пока общались. Кроме того, это уже не моя война. Я теперь как Швейцария – нейтральный. Сами разбирайтесь, как вам выживать. Мне причин за юдинское кресло трястись нет. Вы всю жизнь за себя играли. Теперь я за себя поиграю. Творите, выдумывайте, пробуйте. Меня кроме зарплаты и комфортных условий ее получения уже больше ничего не интересует. Хватит, навоевался.

– А в твоей школе такой класс можно было бы сделать?

– Можно, почему нельзя. Я же говорю, надо просто аргументы найти, заинтересовать. Все есть, кадры есть, ребята найдутся.

Тут я уже врал беззастенчиво, без тени смущения. Любой чуши поверят. Чем абсурднее, тем лучше. Психи. Один поэтический кружок открывает, другой специализированный филологический класс. Вы детей хоть когда-нибудь видели? Не по телевизору, и не в советском фильме про школу, где все они чистенькие и умненькие. Каждый нажиться хочет, впихнуть каую-нибудь дрянь, чтоб мошну набить и ко дну не пойти вследствие оптимизации. Но поверх всего этого, конечно будет «сердце отдаю детям» и долгая трепотня о подъеме качества образования и личностно-ориентированном обучении. «Мы внедряем принципиально новую форму сотрудничества в системе „вуз-школа“! Мы поднимаем стандарты качества обучения!» И пошла писать губерния. Кучи теток рвутся на трибуну поделиться педагогическим опытом. И во главе этого товарищ Юдин, человек, открывший новые перспективы образования в нашем городе. Спаситель.

Бог мой, какой бред.

Я попрощался с Юдиным и уже выходил из здания университета, прощально махнув Косте, болтавшему с двумя другими охранниками, когда вдруг столкнулся со Сталиной Григорьевной.

Сталина Григорьевна Нифонтова – живой артефакт нашей кафедры. С именем ей не совсем повезло, родители постарались, но, в целом, жизнь сложилась вполне удачно: Ленинград, аспирантура, шестидесятые, защита диссертации и очень долгая преподавательская карьера. Ей уже за семьдесят, а она смотри-ка, все еще в университет бегает.

– Коля! – удивленно приветствовала она меня. – Здравствуй. Каким это ветром тебя сюда занесло?

– Здравствуйте, Сталина Григорьевна. Недобрым, недобрым. Другие сюда не дуют.

– Как ты живешь? Есть минутка поговорить?

– Конечно, для вас всегда.

Мы отошли с ней от входной двери, чтобы не мешать людям и встали у подоконника в вестибюле.

– Давай рассказывай, сто лет тебя не видела, – накинулась она на меня. – А телефон? Телефон твой, он изменился что ли? Скажи, я запишу.

Она достала свою недорогую мобилу.

– Ну-ка, давай, диктуй немедленно. Ты забудешь, я забуду. Хоть ты у нас и не работаешь, а все равно терять друг друга не надо. Я тебе позвоню, если что спросить понадобится, ты меня наберешь. Сейчас хорошо стало, не то что в мои годы юные, когда два телефона-автомата на весь город, а бегать к соседке из другого подъезда приходилось, если сильно прихватит. В другое время живем. Прогресс, вон какой пошел. Диктуй, что молчишь!

Мне пришлось достать свой телефон, потому что так сразу я свой номер четко не помнил. Специально такой подбирал, чтобы запоминался плохо. А зачем, сейчас уже и не пойму. Одни сложности.

После того, как контакты были занесены, Нифонтова спросила меня:

– Зачем приходил? На кафедру обратно просился? – и, не слушая ответа, в своей стремительной манере, тут же продолжила. – Зря. Мне бы вот как раз позвонил. Я бы тебе все растолковала. Нет у нас мест, нет и не будет. Я последний год дорабатываю и то на почасовке. Вывели за штат. Стара, говорят, больно стала. Часов дали с гулькин нос. Мне, естественно, много и не надо. Ты помнишь, в год, когда ты уходил, у меня почти ставка была. И нагрузку после тебя Коленька, мой дорогой, все мне распределили. Я уж возмущалась-возмущалась. А куда деваться. Не бросать же студентов. Кроме меня некому. Лидочка тогда беременная была. Так и не вышла еще из декретного. Да и куда выходить, нагрузки-то нет.

– Ей дадут. Обязаны дать.

– Дадут, так дадут, разве о том речь. Я тебе о другом. Часы сокращают, нагрузку набавляют, а работать некому. Вот что после тебя получилось тогда. Но это тогда. А сейчас, даже те часы как корова языком слизала.

– Юдин мне сейчас говорил, что набор маленький.

– Маленький, это да. Но не в этом вся беда. Часы режут немилосердно. Я когда в зачетке расписываюсь, в ужас прихожу, какие цифры приходится ставить.

– Маленькие?

– Если бы, Коленька, если бы. Мне такие цифры в самых розовых снах не снились. Я бегу к Юдину, спрашиваю: что такое? А он мне: внеаудиторная работа, Сталина Григорьевна, внеаудиторная работа, студент сам занимается. Я ему: да пусть занимается, но ведь эту работу мы организуем, целые разделы в программах пишем. Нам это все равно должно идти в зачет. Нет, говорит, эти часы нас никак не касаются. Индивидуальные часы все убрали. Я теперь с двоешниками ради развлечения собственного на консультациях встречаюсь. Да что там, Коля, и консультации все убрали. Я ладно, старая, у меня пенсия есть. А остальные-то, ты знаешь, по тысяче часов почти на ставку тянут. Живых, аудиторных часов. А ведь там еще научная, методическая работа приписана сверху.

Ну, конечно, о чем еще может говорить преподаватель, что еще его может волновать? Сколько часов дали, сколько сняли, за сколько заплатили. Я и сам был таким же когда-то. Ожидание распределения нагрузки, как ожидание самого главного события в году. Важнее Нового года, важнее дня рождения. А теперь я слушаю, как тараторит Сталина Григорьевна, и думаю: до чего же все это мелко. Ужасно мелко. Но это опять со стороны. А изнутри наоборот: чему учить – неважно, важнее сколько заплатят. Нет, все это скучно, неинтересно.

– Многовато, – для видимости поддержал разговор я, не испытывая ни малейших эмоций по поводу сокращающихся часов. – Я когда начинал, у меня не больше восьмисот в учебном плане стояло.

– Так ты учти, – оживилась Сталина Григорьевна. – Ты ассистент был, а теперь профессор тысячу часов ведет. И это аудиторная работа, Коля, все, аудиторная. Лекции, семинары, экзамены.

– Да, непросто у вас тут все.

Мне хотелось закончить этот пустой разговор и идти домой, разогреть суп, нарезать свежего хлеба отыскать, если есть в холодильнике колбасы и медленно основательно начать все это поглощать. Я так и видел себя неторопливо уплетающим все это на кухне, пока Сталина Григорьевна продолжала трещать мне про часы и про деньги. Видимо, она тоже почувствовала, что ее слишком уж заносит в эту сторону, а потому сменила тему разговора.

– Знаешь, Коля, – она нервно заерзала. – Я приметила. Как ты ушел, так и все повалилось.

– То есть все из-за меня – пошутил я.

– Да не говори ерунды, не это я сказать хотела. Ты как ушел, я поняла сразу, что дальше ничего хорошего не будет. Один ты у нас был свет в окошке. Я думала, вот уйдет Иван Алексеевич на пенсию, и у нас будет молодой заведующий кафедры, умный, красивый. Все от зависти помрут.

– Так все сбылось. У вас теперь и есть молодой.

– Пашка-то? Нет, Юдин это совсем не то. Таких лет сорок назад дальше ассистентов не пускали. А теперь они всем только и заправляют. Столько людей хороших поуходило. Вера вон с кафедры русского языка уехала.

Я вспомнил. Да, работала там такая. Мы вместе начинали. Я на кафедре литературы, она – русского, в один год. Вместе ходили на курсы аспирантской подготовки. Сталина Григорьевна все нас поженить хотела. Устроить династический брак, который бы положил конец, многолетней холодной войне, тянувшейся между кафедрами. Она была красивая, полноватая. Очень скромная и деликатная. Но ничего у Нифонтовой с нами не вышло, я встретил Таню – обычную, местами порывистую, Вера же вышла замуж за какого-то водителя автобуса, неплохого так по виду молодого человека, я его видел несколько раз в университете, когда он заходил за ней. Сталина Григорьевна очень переживала провал своей затеи. И сейчас не забыла. Вера – ее незаживающая рана.

– Чем же он плох?

– Кто? Пашка-то? По нынешним запросам вроде и ничем. А с точки зрения руководителя не тот человек. С людьми работать не умеет.

– А я, выходит, умею.

– И ты не умеешь. Ты у нас нелюдим, мизантроп. Но ты и ответственный. На тебя наваливать надо, грузить на тебя побольше. Ты из таковских, на которых, чем больше наваливаешь, тем он быстрее едет. Нашел бы общий язык со всеми.

– Как видите, не нашел в свое время, Сталина Григорьевна.

Она посмотрела на меня своими старыми слезящимися глазами.

– А может это и к лучшему. Все равно здесь нет уже ничего. Атмосфера тонущего корабля. Все грызутся из-за шлюпок, на которых бежать собираются, когда он ко дну начнет идти. Вот в новостях говорят «золотые парашюты». А у нас шлюпки, вовсе не золотые, бумажные, из купюр сделаны. Но на таких тоже не потонешь. Так и получается, те, кто на самом верху с парашютиками на землю спустятся, наши начальники и Пашка, друг твой, на бумажных лодках до тверди доплывут, а мы – люд простой, собачий, так и потонем.

Она сухонько рассмеялась и потрепала меня за руку.

– Сам-то ты сейчас где?

– В школе. Куда мне еще идти, Сталина Григорьевна?

– Ну и как? Нравится?

– Издеваетесь, Сталина Григорьевна? Конечно же, ничего хорошего.

– Не удивлена. Нешкольный ты человек, Коля. Тебе надо в академиях сидеть, науку двигать, а ты безударными гласными занимаешься и «Я помню чудное мгновенье…» в тысячный раз долбишь.

– А куда денешься, Сталина Григорьевна, раз так получилось.

– Ну да, тебе не повезло. Место было одно, Вас двое. У Юдина подвязки были хорошие, а по формальным показателям у вас все одинаковое. Я вот думаю, не надо было тебе на конкурс подавать.

– Нельзя, Сталина Григорьевна, меня тем более бы уволили.

– Не знаю. Это еще бабушка надвое сказала. Как уволили, так бы и взяли. А на следующий год подал бы вновь на конкурс и меня старую дуру на пенсию бы отправил.

– Вы что, как можно.

– Обыкновенно. Помнишь, как у нас в песне пелось: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». Вот и вышиб бы меня на почетную пенсию, сделал бы милость. Куда мне бегать сюда в мои-то годы? Все равно мне потом только на год контракт оформили. Опять же в связи с возрастом. Наверное, испугались, что помру и хоронить за университетский счет придется. Погубили они жизнь тебе, Коля. У тебя семья, тебе кормить ее надо. Дочь растет, красавица.

– Да кто «они», Сталина Григорьевна?

– Да знать бы кто, – она развела рукам. – Сейчас, куда ни глянь, все не причем, все не виноваты. Само так получается. Это-то и страшно. Пропала совесть.

Она погрустнела, и мне даже показалось, что глаза у нее покраснели, и образовались в краю глаз мелкие скупые слезинки.

– Ну, ладно, – хлопнула она меня по руке. – Мне надо бежать на кафедру. Ты не грусти и не теряйся. Держи хвост пистолетом! Все что ни делается, делается к лучшему. Передавай от меня привет своим. И звони. Звони!

И она также увлеченно, также энергично и уверенно, как только что говорила со мной побежала дальше. А я остался один у окна, за которым наливалось свинцом осеннее небо.

22 сентября

Они их уже распечатали. Все наши бабешки в ажитации необыкновенной. Началось. Пресловутый рейтинг, или как его там, раскатали, как есть, ничего не изменив и не поправив в сравнении с тем вариантом, что я видел. И понеслось по школе. Деточки взяли ручечки и пошли оценивать качество нашего преподавания.

Бред дикий. У меня пол-урока отняли, пока разбирались как и где галочки ставить. Молоко еще на губах не обсохло. А туда же. Демократия. Глас народа, глас потребителя. Шевченко от усердия аж язык высунул. Маша Красноперова внимательно вчитывается в пункты. Сейчас она меня раскатает. А может и нет. Мне, признаться, все равно. Ну какое это может иметь фундаментальное значение?

Только баб и волнует. Для бабы бумажка первая радость. У нее порядок не с головы, а с бумажки начинается. А разве это главное?

Главное, что деревья облетать начинают. Листвой уже всю землю укутали. Чтоб не промерзла, чтоб дала плоды и всходы. Но не родит земля в городе. Проклятое каменное место, в котором всякая жизнь останавливается.

Иногда я думаю о Толстом. Нет, не об образе Наташи Ростовой. Что там о ней сильно думать. Корова дойная. Была молодой телушкой – бегала на балы, стала жирной буренкой – осела дома. Молока много так и брызжет в разные стороны, знай рот подставляй.

Не о ней я думаю, о толстовской педагогике. Что бы случилось, если б нашлись дурни, которые стали бы ее внедрять не так, как попало, из энтузиазма, а по разнарядке, планомерно. На энтузиазме глупость никогда не держалась. Глупость держится на порядке. И вот если бы этот порядок государственный да к толстовской вольнице присовокупить, то стал бы не дом, а Содом. Разбежались бы все из наших школ, а нас бы всех на свалку. И бензином бы подожгли, чтоб сгинули не воняя. А без нас благодать бы им настала. Превратились бы люди по слову Толстого в свиней и стали бы счастливы и ненасильственны.

В насилии весь двигатель прогресса. И нигде человек не есть такой насильник как по отношению к самому себе. Если бы толстовцы были сколь-нибудь последовательны, то вынуждены были бы признать, что не только учиться, но и думать, быть вежливым, заставлять себя вставать по утрам – есть самое настоящее насилие, ничем не прикрытое изуверство. Дышать, кстати, тоже чистой воды принуждение. Дошли бы до мысли такой и передохли бы все к вящей радости некоторых.

Вся жизнь – насилие, дурак – Толстой, подлый дед, Фома Опискин, присосался к русской земле. Ничего, говорит не надо, ни университетов, ни государства, ни судов, ни Церкви. Вот и дожили, ничего нет. Одно название. Но дед и сейчас бы все бушевал. Таким всегда мало, из таких всегда лезет. Жрут много, неразборчиво, вот и лезет.

Вон он, какой висит на стеночке, смотрит свысока – «я все знаю». Чехов хоть, интеллигент, в пенсне, изучает врачебным взором, Горький не то плачет, не то просит что-то, «подайте, Христа ради», Пушкину вообще все по фигу, в сторону глядит, поди про баб все думает. А этот прям жгет взором окружающих: я все знаю, все. Врет. Ничего он не знает. И бороду отпустил для маскировки. Типа, мудрец. Но нас не проведешь, мы жуликов за тыщу верст чуем.

Надо бы снять его портрет. Да как снимешь, кабинет не мой. У Светланы Сергеевны лучше, у нее хоть портретов никаких не висит. Нет самодовольных надзирателей. Надо попросить, чтоб в кабинет математики мне вместо этого впредь ставили занятия. Там, само собой, портреты тоже висят. Но математические. Поэтому лица у всех, по крайней мере, добрые и заинтересованные.

Я листочки собирать не буду. На меня же пишут. Таня Архипова заберет из 11-го «Б». Вон она сидит за последней партой, скучает, также как и я. Наверное, хочет, чтобы они подольше с листочками провозились, тогда ей не придется идти на физику или биологию. Я ее морально поддерживаю. Тоже хочу чтобы подольше, все равно уже весь урок сорвали. Об этом, кстати, можно потом, после с классом поговорить. Просто так для заполнения оставшегося времени. Все равно работать они не будут. Надо бы сейчас вспылить «почему так долго возитесь!». Но я не спешу показывать свой норов. Кому, зачем? Потом, когда-нибудь. В лучших обстоятельствах.

– Николай Петрович! Листочки куда сдавать?

– Мне, мне несите ребята, я же говорила, – встрепенулась Архипова.

Несколько человек сдают ей листы с накрябанными ответами. Можно вернуться к уроку.

Нет, у меня нет никакого желания. Драгоценное время потеряно, настрой сбит, зато мы рассчитались со своим долгом перед гороно. Теперь мы, как и все школы, встроены в единую систему внутреннего мониторинга качества. Ура, товарищи.

Таня Архипова собирает листочки и закрывает за собой дверь. Я смотрю на часы. Впереди еще почти 20 минут. Ни туда, ни сюда. Надо их чем-то заполнить. Проводить опрос – смысла нет.

– Дмитриевский, – говорю я. – Хватит скакать из-за парты. Садись. Начинаем урок.

– Николай Петрович, звонок скоро, – начинают завывать несколько человек в унисон.

– Не скоро, больше чем через пятнадцать минут.

Надо их чем-то занять. Я достаю, старый потрепанный экземпляр старинного сборника методических материалов. Говорю обыкновенным голосом: «Давайте запишем текст под диктовку».

Делать нечего, они с кислыми рожами начинают писать. Кто-то, поди, сожалеет, что не впендюрил мне по первое число, проявил гуманизм. Ничего, урок ему на будущее. Надо бить на поражение.

Дайте людям посильную работу и стихийное недовольство как рукой снимет. Работа – избавление от скуки, бегство от самого себя. Единственное небесполезное занятие, которое можно провести с пользой для всех, до того, как ты отправишься на тот свет.

Я неверующий, но иногда, когда я чисто из любви к теории задумываюсь о том, как он выглядит этот самый Рай, то прихожу к выводу, что в Раю мы будем работать. Это единственное наслаждение, которому предается стоящий человек. Все остальное – пустота и бессмыслица. Бесконечный Ад. Единственная поправка к злому человеку будет состоять в том, что он утратит свое самодовольство и начнет видеть все в верном свете. И Адом для него по ту сторону будет то, что является рутиной для нас по эту – невозможность работать так, как это положено, как соответствует природе человека.

На перемене все наши училки бегают к директору, узнать результаты голосования. Даже обычно туповато-надменная Шимановская скачет туда во весь опор. Так и хочется дать пинка по ее обтянутой заднице. Равнодушен к происходящему только я. Что изменится? Ничего. Я не стану другим, если маленький мальчишка или девчонка напишут про меня какую-то дикость, поставят галочку. Это такие мелочи в сравнении с надвигающейся зимой, с жизнью, которую стоит прожить и смертью, которая неизбежно наступит для каждого из нас.

– Волнуетесь? – спрашивает меня на перемене Екатерина Сергеевна, выходя из своего кабинета.

– Нисколько, – правдиво отвечаю ей я.

– Быть такого не может.

– Как есть, так есть.

– Хладнокровный вы человек. А я вот разволновалась, хотя помните, сама говорила, что это пустяки все. Понимаю, что глупо, но ничего с собой поделать не могу.

– Бывает.

– Я и в школе волновалась, и в институте. Назавтра экзамен, знаю, что подготовилась, а все равно дрожу. Порою всю ночь не спала. Приходила на экзамен уставшая, изможденная.

– Все равно же сдавали?

– Сдавала, как не сдать, когда все знаешь. И знаете, мне то, что я перегорела даже на пользу шло. Трусить уже никаких сил не было. А так бы я точно все позабыла.

– Здесь не экзамен, и волноваться нечего и отвечать не перед кем. Глупость придумали, вы все верно говорили. «Веселые старты» на новый лад. Что бы не происходило, все у нас всегда кончается веселыми стартами. И бегом в мешках.

– Я, кстати, никогда в мешках не могла научиться бегать.

– Ничего, Екатерина Сергеевна, тогда не научились, сейчас научитесь, практика большая будет, судя по всему.

– Думаете, этим не кончится?

– Естественно. Никогда не кончалось. Всегда что-нибудь придумывали. Был простой бег в мешках, выдумают с завязанными глазами, или еще какой-нибудь. Пока кто-нибудь лоб себе не расшибет. Впрочем, нынче даже это никого не остановит, пока общественность хай не подымет, а она его не поднимет никогда. Слишком муторное это занятие – бороться за здравый смысл.

– А Вы пессимист, Николай Петрович.

– Поневоле, Екатерина Сергеевна, поневоле. Не то возраст берет свое, не то внешние обстоятельства гасят все благие порывы. Не то плохо даже, что нас оценивают, а то, что это так, пустая суета и трата времени.

– Так-то так, но все же, это официально, где-то зачтут, отметят.

– И забудут.

– Так это же хорошо. Хоть бы.

– В данном случае, соглашусь, хорошо. Но тогда можно было бы всей этой суеты не заводить, просто оформить бумажным способом никого не ставя с известность – и все.

– Так нельзя. Рано или поздно все вскроется. Вы какой-то подростковый способ выхода предлагаете.

– Это не выход. Это, как и все, его имитация. В условиях, когда все условно, и выход должен быть таким же.

– Нет, вы определенно сегодня в мрачном настроении. Признайтесь, наконец, все-таки это вас волнует. Опасаетесь, что ученики вас недооценят. Зря, они вас любят, по-своему конечно, но любят.

– Это хорошо, что вы это знаете. Но любовь штука эфемерная и обоюдоострая. Ради любви, случается и жалят. Так, для острастки. Помни, ты мой, ты – наш.

– Надеюсь, нас с вами, Николай Петрович, сегодня не ужалят. А все-таки вы не так равнодушны к происходящему, как стараетесь показать.

– Наверное, вы как всегда правы, Екатерина Сергеевна, – согласился я и направился в свой кабинет.

Конечно, вся эта процедура меня затронула, пусть в ней и не было ничего нового. Я уже проходил это в университете «Преподаватель глазами студента». Толстопопые мальчишки и девчонки, а также их родители из Отдела качества давно додумались до этой глупости. Унылая процедура проходила ежегодно и ставила в тупик студентов. На тех, кого они ненавидели, оттоптаться боялись. Про тех, кого любили, а любили они всегда, в основном, тех, кто с ними заигрывал, говорить нечего, понятно, что любовь находила свое отражение в баллах. А вот нейтральные преподаватели ставили их в тупик. Здесь надо было судить объективно. Но кто-то же должен быть в отстающих, правильно? Поэтому черные камни летели чаще всего в адрес обычных тягловых лошадок учебного процесса. На них отыгрывались, им заполняли эти листочки «по приколу».

Я не сомневался в том, что у многих из тех учителей, кто идет в рамках той же категории, и сегодня все будет также заполнено по приколу.

Ну да ладно, результаты станут известны уже завтра. И завтрашним днем этот бред закроется на год, чтобы открыть дорогу следующему.