Текст книги "Пустое место"

Сколько раз я уже это слышал. И все уст вот таких же «специалистов по этике», которые одной рукой не задумываясь душат и глушат того же Вову Уткина, а другой ласково гладят по головке мальчика или девочку.

Зло оно такое. Спокойное, доброе, гуманное.

Про гуманность мне что-то Палыч, кажется, недавно говорил, надо пересмотреть. Совершенно не помню. Все слилось в какую-то кашу. Впрочем, какая разница. Кивай, соглашайся.

И я киваю, соглашаюсь. Беру на себя обязательства. «Обещаю исправиться!»

2 октября

Проведя беспокойную ночь, утром за чашкой кофе (Маша опять бежит в школу, а Таня все думает и думает о чем-то) я вдруг начинаю спрашивать себя: а что, собственно, случилось? Ну, напинают Вове. Так и правильно. Держать надо класс.

Пять минут эта мысль меня успокаивала. А потом стало еще хуже. Разве я не говорил, что такое может быть с каждым? Это ведь так. Как же быстро я перебежал от истины. Но не к Христу, не к Христу. Потому что он и есть истина.

Что делать? Рассказывать о чистоте помыслов, о бережении чести смолоду. Это после Вовы Уткина. «Дети, боритесь за правду, где бы она ни была, и как бы худо не было». Глупо. Но это вчера смотрелось глупым. Сегодня это уже подло. Старомодные понятия. Но как оказалось, для меня совершенно живучие. Бессмысленно живучие. Потому что вчера я поступил правильно. Так как нужно по жизни. Ждать, что твои одежды останутся белыми в мире, где грязь пыль и сажа – наивно. Они и не были белыми. Но там было то, что еще отстирывалось. Такие пятна не отходят.

Может сменить одежды?

На какие? Куда идти? Куда податься? Этих мыслей не отогнать, куда бы ты ни пришел. А значит… Значит, хватит расстраивать себя. Пройдет время, и все успокоится. Ничего не случилось. Нужно просто отвернуться в другую сторону.

Но отвернуться не получилось. Олечка опять сидит напротив меня, и опять разговор о Вове Уткине.

– Я сегодня без него, – поясняет она и тут же спрашивает. – Вы вчера ходили к Анатолию Сигизмундовичу. Все очень плохо? Правда, да?

Внутренний голос, голос рассудка начинает опять вмешиваться. «Да ничего такого не произошло. Да ничего Вове не сделают». Но разве в нем дело? Речь обо мне. Не суть важно, чем закончиться это для Уткина. Наплевать на Вову. Главное – Я. Как дальше мне?

Я вспомнил это вчерашнее жалкое «а я?». Вот суть, вот основное, вот что меня волнует. Больше ничего.

Ну да, я высокомерен, груб и свысока смотрю на окружающих. Но это обратная сторона моей принципиальности, моей нравственной позиции.

Но ведь это тоже своего рода эгоизм.

– Николай Петрович, Николай Петрович! Вы меня слышите?

– Да, – отвечаю. – Да. Конечно же. Я просто подумал…

О чем же я подумал? О том, что я такой же как все?

…что не все потеряно.

Вот. Правильные слова найдены. Она смотрит на меня уже не как на психа, а как на человека, погруженного в заботы о ее любимом человеке.

Опять поза. Мы все время позируем перед другими людьми, пусть рисуют с нас добродетель и заботу, милосердие и принципиальность.

– Да, не все потеряно. Во-первых, остается в силе то, что я говорил вчера. Что называется: сильно ругать не будут. Во-вторых…

А что, во-вторых? Совсем заврался.

…можно еще что-нибудь придумать.

– Что, что именно?

– Ну, например, поговорить с той же матерью Яблонской. Или с самой девочкой. С ними же сейчас только администрация общается. Ну и ясно, что они поворачивают их в ту сторону, в какую им надо. Но вам же так не подходит.

– Конечно, нет.

– Значит надо с ними как-то поговорить. Да, это самое верное, поговорить.

Я уже обрел равновесие. Тон уверенный. Поза принята верно. Хотя несу бред несусветный. Если Яблонская от Уткина отстанет, тогда все вообще сойдет на нет. Ну, разве что Уткина с истории уберут, и с Яблонской уже отношения начнет строить сама Олечка. Такого не случится. Нет, не того, что Ольге Геннадьевне передадут 7-ой «В», что Уткин выйдет сухим из воды.

Но, с другой стороны, совет хороший: пусть действуют. Результата не добьются, так хоть навык по взбитию молока получат. Все не как наши клуши, которые все и всех сдают, вырастут. Нет, молодость, это сила, если знать, куда ее направить, естественно.

Обсуждать дальше, в целом, было нечего. И обменявшись еще парой слов, мы распрощались. Я взялся тянуть свою обычную рабочую лямку в совершенной рассеянности. Но не настолько, чтоб уж совсем наплевать на класс.

И все же… Нет, сегодня совершенно нерабочее настроение. Поскорее бы все это прошло. Забыть и вновь погрузиться в обычный бег дней от зарплаты до зарплаты. Надо бы пойти развеяться, отогнать дурацкие мысли, гуляющие у меня в голове. Разговор гонит мысль. Вернее, не разговор. А тут и поболтать-то не с кем, нет таких людей в окружении, с которыми легко было бы забыться. Нет, потому что пустых возле себя отсекал все эти годы. А сейчас она, ох, как нужна, эта пустота.

После работы заехал к родителям. Больше некуда.

Отец куда-то ушел. Дома одна мать. Это даже хорошо.

– Коля? А я тебя и не ждала. – Случилось что? Или ты за деньгами, занять? Ну не знаю, посмотрю, может быть есть что-нибудь. Главное, чтоб отец не знал.

– Да нет, мам, я не за деньгами, я так.

– В гости? – пошутила она.

– В гости, – усмехнулся я. – Хочется посидеть с кем-то. А не с кем.

Я прошел в комнату и сел в отцовское кресло. И здесь хорошо, что его нет. Умрет он, обязательно заберу это кресло себе. Дикая мысль, не так ли? Но вот ввалилась откуда-то, и ничего не поделаешь.

– Как же так получилось, Коля. Где же все друзья твои? У тебя их никогда не было много. Но хорошие ведь ребята.

– Говорили не раз уже. Разъехались все. А я остался. И замены им найти не могу. Оказались друзья незаменимыми, а значит, настоящими. Кроме вас никого не осталось.

– Ну, так мы не вечные. Отец прав, надо с людьми сходиться.

– Надо. А не могу. Не получается.

– А ты будь попроще.

– Это и не получается.

– Почему? Ты всегда общительный мальчик был, жизнерадостный. Я по вечерам иногда смотрю на твои детские фотографии (отец в компьютер перебросил их, но я по старинке, достаю из коробки и перебираю), сколько в тебе радости. На всех улыбаешься. А сейчас… Смотреть больно.

– Устаю я. Тяжело мне с людьми. Не за свое я дело взялся в жизни.

– Вот тебе на, – всплеснула руками мать, – столько лет потратил и теперь такое говоришь. Что с тобой случилось, что происходит. В семье неприятности? На работе? Нет, не зря ты сегодня пришел.

– Да нет, в семье все нормально.

– Значит опять на работе все прахом пошло, как тогда два года назад?

– Нет. И на работе все нормально. Но… Я даже не знаю, как сказать. Это какой-то конец. Полный финиш. Когда понимаешь, что все, тупик, или дно. И тебе оттуда не выбраться. А жить там тошно. Помнишь, как я сбежал тогда из детского сада.

– Конечно, помню. Если бы не Антонина Дмитриевна наша соседка, уж и не знаю, что было бы.

– Что было бы, замерз бы в подъезде.

– Ну да она рассказывала, как тебя нашла. Без шубы, без варежек, прибежал домой, а мы на работе. Спасибо ей, приютила до вечера. В садик позвонила, чтобы не беспокоились, нам, чтобы мы вечером, когда с работы шли, одежонку твою забрали. Напоила чаем, обедом потом накормила. Добрая женщина, пусть земля ей будет пухом.

– Вот, у меня такое же сейчас состояние. Как тогда.

– Сбежать хочешь?

– Хочу.

– Ты ведь нам тогда и не сказал, почему из сада ушел. Били тебя там или что? А может быть воспитательница, что грубое сказала, обидела тебя как-то? Или по дому соскучился? Мы с отцом все варианты тогда перебрали. Потому что надо было разобраться, понять. Пусть ты потом больше и не бегал, но мы все равно первое время боялись. Отцу проще, он на заводе. А я как на иголках. Телефон-то рядом. Сидишь на дежурстве и поглядываешь на него. Вот как зазвонит: ваш сын опять сбежал.

– Я и сам не помню, отчего так вышло. Просто мне стало невмочь там быть. Я не по дому скучал. Я там находиться не мог. А домой побежал, потому что куда еще?

– Странно говоришь.

– Ничего странного. Такое состояние. Наверное, оно меня с того времени преследует: куда бежать не знаешь, нет ни мысли, ни плана. Но желание четкое, отчетливое. Я здесь быть не желаю, я здесь лишний, не мое это. Это не побег, это нежелание быть сейчас в этом месте.

– Два года назад – то же самое?

– Да. Преодолеть это чувство никакой мочи нет. Ты когда-нибудь чувствовала нечто подобное?

– Ой, даже и не знаю. Может быть, и чувствовала, когда молодая была, – она задумалась. – Девушкой, наверное. Вам не понять. Молодость шумная была, веселая, не то, что нынче. Много в гости ходили, к ребятам, к девчатам. И вот иногда придешь куда-нибудь, а там компания нехорошая. Тогда начинаешь чувствовать нечто похожее. Хватаешь сумочку, пальтишком свое, по последней моде купленное, и бежишь в ночь от греха подальше.

Мать погрустнела, словно вспомнила что-то, что давно не хотела вспоминать, и мне отчего-то стало совестно, что я пришел в ее спокойный тихий дом и разбередил старую рану.

– Ладно, – сказал я. – Все это временно, пройдет, и все опять встанет на свои места.

Оказавшись в этой старенькой хрущевке с мещанской обстановкой, напротив незаметно и неожиданно постаревшей матери, я по-настоящему почувствовал себя хорошо. Все пройдет. Надо только перетерпеть. Терпения – вот чего мне не хватает. Оно есть у всех. Тяжело всем, а не только одному мне. Это очень эгоистично, думать иначе. Люди молчат и терпят. «Господь терпел, и нам велел». Надо успокоиться. Ничего не произошло. Пусть на душе тяжело, это нормально. Завтра все забудется и рассосется само собой. Главное не сосредотачиваться на этом. Нельзя все время бежать. Нужно проявить мужество и остаться. Претерпеть.

Мы еще поболтали с матерью о разной ерунде – погоде, ценах в магазинах, жизни ее соседок и подруг. Отец все не шел и не шел. Мать упрашивала меня подождать. Но после такой спокойной беседы, которая у нас состоялась с матерью, мне не хотелось испортить спокойное равновесное состояние обычным судорожным общением с ним.

А тут еще и жена позвонила.

– Ты где?

– Я к матери забежал.

– Зачем?

– Просто попроведать.

– Какой примерный сыночек, – съязвила она. Ты в курсе, что у нас дома шаром покати? Ты же в магазин не зашел. И мне не позвонил, чтобы я забежала.

– Я думал, что ненадолго.

– А оказалось, что почти навсегда. Ну, ладно, оправдываться не будем. Давай определимся: мне отправляться в магазин, или ты зайдешь? Ты когда вообще домой собираешься прийти?

– Уже выхожу, – ответил я, показывая знаками матери, что с чаепитием надо сворачиваться, времени в обрез. – Так что жди меня в течение часа.

– А быстрее никак? Маша придет со школы голодная. Ты ведь о ней не подумал как всегда.

Я не стал вступать в перебранку и, пропустив последнюю шпильку в свой адрес насчет Маши, закончил разговор. Надо же: «Маша придет. Поест чего-нибудь, придумает, большенькая уже. Хватит вокруг нее хороводы водить».

– Она что, сама в магазин сходить не может? – проворчала мать, собирая чашки.

– Может. Но зачем ей бегать, если я могу зайти.

– Не знаю, – отозвалась мать уже из кухни. – Я бы по-другому сформулировала. Зачем тебе заходить, когда она может сбегать. Муж идет с работы усталый. Ну, забежал к матери, получить поддержку и благословение. Какой прям криминал!

Я не стал с ней спорить. Бесполезно. Я из своего детства что-то не припомню, чтобы она специально по магазинам за продуктами ходила. Все время отца посылала. А теперь, надо же, как взгляды на жизнь поменялись. Да и взять сейчас: почему отца так долго нет? Горазды мы требовать от других то, на что сами неспособны.

Выходя из подъезда, я увидел вдалеке фигуру отца с хозяйственной сумкой и тут же шмыгнул в влево, вдоль дома, сделав вид, что не заметил его. Ускорил шаг, чтобы его оклики, если он все-таки разглядит меня своими близорукими глазами издалека, нельзя было услышать и разобрать в городском гуле.

Домой я прибыл довольно быстро. Транспорт сегодня, несмотря на конец недели, ходил хорошо. Рабочий день шел к концу, но пассажиров в салоне оказалось немного. Укороченная неделя. Подумал я. Вот и объяснение, почему жена так быстро оказалась дома. Обычно она все равно задерживалась, не желая откладывать то, что не успела сделать на утро понедельника. Сегодня что-то пошло не так.

– Наконец-то, – встретила она меня раздраженно еще на пороге. – Какая нелегкая тебя понесла к родителям?

– А ты хочешь, чтобы они приехали сюда? – парировал я.

– Они собирались? – в голосе прибавилось не то недоверие, не то презрение. – Что выдумываешь.

– Слушай, Таня, в чем проблема?

– Да ни в чем. В том, что я бегу со всех ног домой, а ты шляешься неизвестно где.

Теперь моя очередь подумать, как и моя мама «что-то случилось».

– У тебя на работе что-то происходит?

Таня перестала судорожно перебирать пакеты, которые я принес, и уселась за стол.

– Представь себе, происходит. Вообще, Коля, у нас каждый день что-то происходит. Но тебе же неинтересно. А я должна день за днем слушать, как ты мужественно борешься с Палычем, как тебя достали училки, и какие дураки все твои ученики.

Неправда, неправда. Я ничего такого не рассказываю. Ну, может, скажу пару раз между прочим. А так, я молчок. Я вообще стараюсь поменьше говорить. Не потому что дурь моя меньше видна станет. А просто, для сохранения мира и согласия.

– Тань. Давай без скандала. Серьезно, что у вас там, на работе произошло?

Она посмотрела на меня, некоторое время размышляя что же сделать: метнуть в меня купленной упаковкой с макаронными изделиями, обругать, не предпринимая методов физического воздействия, ответить на заданный вопрос.

– Коля, объяснять тебе – это длинная история…

«А мне и не надо длинных», – подумал я. Зная способность жены отвлекаться на разные побочные линии и незначительные моменты, я бы предпочел выслушать официальное сообщение. «Сказки тысячи и одной ночи» – это вполне в женском стиле. И я верю в то, Шехерезада была способна развлекать некое лицо арабского происхождения на протяжении всего этого времени. К рассказчице у меня вопросов нет. Другое дело, что же это был за мужик такой, который оказался способен слушать женскую болтовню на протяжении такого количества времени?

– …Поэтому скажу кратко – наш отдел сокращают.

– И тебя?

– Меня пока нет.

Фу ты ну ты. Если бы я каждый раз так реагировал на сокращение, меня давно уже следовало бы свезти в психбольницу. Сокращают всех кроме меня. Да тут надо не скандал, а ресторан закатывать.

– Пять человек уволили.

– По приказу? – поскольку она сидит вся погруженная в переживания, я сам потихоньку начинаю заниматься распределением продуктов для ужина.

– Нет, конечно. По собственному желанию ушли.

– Зачем же написали?

– А что им делать? Предложили занять места с таким окладом, что на него прожить нет никакой возможности. Выбор небольшой: либо работай за копейки, либо уходи. Лучше уж уйти, может быть, еще можно подыскать что-нибудь.

– Но тебя-то не тронули, работница ты моя ненаглядная.

Я приобнимаю ее.

– Пока, – она легонько отталкивает меня. – До поры до времени. Наталья Васильевна из бухгалтерии говорит, что через год реорганизуют нас полностью.

– А реорганизуют – это значит, закроют, – завершил я ее мысль.

– Да.

Она освободилась от моих нерешительных объятий окончательно: «надо поесть приготовить».

Я даже не знал, что сказать на это. В принципе, ситуация вполне предсказуемая. Дом культуры, в котором она работала, по нынешним временам давно следовало прикрыть. Но волны экономии и оптимизации все обходили его стороной. И вот – первый звоночек: собирайте вещи, дорогие товарищи.

– Так они что хотят сделать? – спросил я ее.

– Сперва слить несколько дворцов и домов культуры в единый центр культуры, досуга и отдыха. Сократить естественно персонал, к которому я отношусь. Педагогов в секциях и кружках тоже, кстати, будут сокращать, укрупнять группы.

– Понятно. Как везде.

– Да, как везде, – она сделала паузу, словно напала вдруг на какую-то новую неожиданную мысль. – Знаешь, Коля, я вот что думаю…

– Что?

– Может быть, самой уйти, не дожидаться.

– Как? Куда?

– К Иринке. В магазин. Она говорила, что, вроде, им продавцы требуются.

– Продавцом? В мебельный? Ты так рвешься в торгашки?

– Коля, ты же знаешь, что я не люблю это все. Но делать-то все-таки надо что-то. Пока время есть. Пока есть вакансии. Свой человек, который тебя порекомендует. Маша растет. Ей скоро в университет. Это деньги.

– Ну, до этого еще дожить надо. И если университет еще останется.

– А что, ты думаешь, не выстоит?

– А зачем он? Кому нужны гуманитарии? Да и технари не особо-то нужны. Производства-то нет никакого. Только торговля. Тут твоя Иринка с выбором профессии не прогадала.

– Вот, значит, и надо туда быстрее переходить, пока можно.

– Можно-то можно. Но нужно ли? Это, знаешь, бег с одного тонущего корабля на другой. Какой быстрее потонет?

– Ну, наверное, тот, что больше воды набрал.

– Может и так. А может, наоборот. Да и какая разница. Все помрем.

– Коля! – не любила она таких шуток.

– Я не думаю, что тебе надо уходить. Сиди, пока сидится. Наторговаться мы, похоже, еще все успеем. Помнишь как в фильмах, после Гражданской, после Отечественной. Только нам продавать нечего. А раньше даже книги можно было продать. А теперь, кому они нужны, даже на растопку. Печей-то нет ни у кого. У нас, кстати была. Отец сломал. Глупый. Сейчас бы пригодилась.

– Коля, я боюсь. Брось ужасы всякие рассказывать.

– Это не ужасы, Таня, это жизнь такая. И другой нам не выпадет.

3 октября

Таня все еще в подавленном состоянии. Совершенно напрасно. Словно последние годы не ясно было, что все, лафа заканчивается. Пора затягивать пояса. Не ради красного словца последние два года об этом в телевизоре поют.

Странно устроен человек. Знает человек, что висит всю жизнь на ниточке, знает, что внезапно смертен, как метко заметил Михаил Афанасьевич. Но его это не смущает. Он это воспринимает просто, не задумываясь, мол, это так, в газетах написано, не про меня. И только сознание, что это начало происходить именно с тобой, тебя наконец приводит в чувство. Плач на похоронах – весьма показателен. Потому что пронимает: Вася умер. О, значит и я тоже. Ужас, ужас. Мысль о собственной кончине некоторых настолько пронзает, что они и в самом деле умирают.

Когда вокруг нас выбрасывают людей на улицы, сотнями, тысячами, даже единицами, единицами всего больнее, потому что это уже не статистика, мы не сильно задумываемся. Интонации разнообразные. От «туда и дорога бездельникам», до классической пошлости про полосы черные и белые. «Все вернется!»

У нас не Америка. Взлеты и падения бывают только в романах Джека Лондона. У нас у всех только один путь – вниз. И путь наверх чаще всего оказывается лишь кратчайшим и быстрейшим расстоянием до дна. Особенно теперь, при нынешних-то порядках, когда тебя сегодня могут посадить за то, за что хвалили и награждали еще вчера.

Сколько мэров у нас поснимали, сколько чиновников пересажали. И все были почетные, известные, благодетели, радетели за Отечество. Патриоты, золотые люди, отцы-кормильцы. Все плохо кончили. Когда ты достиг дна, путь далее вниз уже невозможен. Я вдруг понял это тогда, когда пару месяцев проработал в школе. Конечно, вырабатывается своего рода страх высоты, а человек должен стремиться к высокому, разве не этому учит русская литература? Но с другой стороны, высоты чего? Высоты грязи?

Классическая литература написана для птиц, а мы – рыбы. Пескари, Ерши Ершовичи, щуки. Рыба погибнет, если устремится в небо. К солнцу, к звездам. Ей не нужны высоты. Бездны и низины много лучше.

Нет, Сталина Григорьевна ошибалась. Я никогда не смог бы стать заведующим кафедрой.

В нынешних условиях? Зачем? Чтобы измараться?

И все-таки мы с Таней можем упасть. Все-таки у нас еще что-то есть: работа, квартира. Все это у нас еще могут отнять. А могут и оставить. Это уже не в нашей власти, а в их. Чьей «их»? Доходя до этого пункта в своих размышлениях, я часто задаюсь этим вопросом. Кто эти таинственные «они»? Оглядываюсь вокруг и не нахожу ответа. Плохо смотрю? Не поднимаю голову высоко вверх? Вполне возможно. Но вероятно и другое. Нет зеркала. Не во что посмотреться и увидеть, что они – это мы.

Пять человек с таниной работы. Зачем они написали эти заявления?

И все же, вопрос глупый.

Потому что у них нет другого выхода. Они всегда будут писать заявления. Пока писать уже никому не останется. И тогда начнутся перемены. По-другому не бывает. Только тогда, когда уже дальше жить невозможно. До тех пор процветает взаимное воровство, обман, мошенничество. Все остановится только тогда, когда воровать будет нечего и мошенничать тоже уже не с чем. Когда останется одно пустое место.

Уроки проносятся незаметно. Но по-другому и быть не может. С первого урока ребята только и думают о том, чтобы пойти домой. Сегодня выходной. Это каждый знает. Родители дома, а дети – нет. Дикость. Или так и задумано? Выходишь из школы и получаешь свое законное право на выходной. Самый маленький должен вкалывать больше всех. Я тоже, получается, маленький.

Хотя, о чем это я? Если вернуться к нашему вчерашнему разговору с женой, то после школы многих и вовсе могут ожидать каникулы. Какая трата сил и средств. Учить ребенка десять лет, чтоб потом, когда от него уже будет хоть какой-то прок, выкинуть на помойку. Это как с западными фермерами, которые доят молоко, а потом его выливают, растят зерно, а потом его жгут. Бессмыслица современной цивилизации. Все нужное и пригодное не должно быть. Слишком много всего. Хотя на самом деле все обстоит ровно наоборот, наш мир – мир необычайной бедности.

Я позволил себе задержаться после последнего урока. Посидеть десять минут в пустом классе. Не знаю, почему мне это захотелось. Обычно я бегу со всех ног. А тут вдруг сел, закрыл дверь изнутри на ключ, чтоб никто не беспокоил. Сперва хотелось сказать какую-нибудь глупость: «Многоуважаемый класс!» и так далее. Но потом я понял, как это неуместно, как походит на сумасшествие. И промолчал. Просто смотрел на стеллажи в конце стены со старыми учебниками и сборниками диктантов. На грязные шторы, залапанные детскими руками – не моют после столовой. На пыльные плафоны и подоконники. Здесь была жизнь. И ее присутствие особенно ярко тогда, когда она ушла. Следы многозначительнее самого явления. В них больше святости, спокойной непотаенной правды. Сколько людей через этот класс прошло! Подумать страшно. Они прибывали и выбывали, как бойцы на фронте. А он их ждал. Пережил все встречи и расставания. Одиночество учителя. Неторопливые и безразличные, однообразные манипуляции техничек. Ведро, швабра. Сколько историй он мог бы рассказать! Жизнь любого из нас ничтожна в сравнении с памятью вещей. Они знают так много и все же молчат. Да и кто хотел бы их выслушать? Кому нужны говорящие вещи, когда говорящие люди потеряли всякую значимость?

Побывал как в храме. Доска как алтарь. Скамеечки. Дети, им можно сидеть. А кто я?

Потраченные ни на что десять минут, я с лихвой компенсировал в магазине. Не стал болтаться в задумчивости, да и кассы были на удивление свободны.

Не успел заметить, как вмиг оказался дома. Таня читала книжку. Бронте. «Джейн Эйр». Старое, еще советское, потертое издание, без иллюстраций, я отыскал как-то в стопке книг, которую готовили на выброс в школе.

– Выбрасываете? – спросил я тогда с удивлением Нину Александровну.

– А куда денешься, – вздохнула она. – Полки-то не резиновые, надо учебники куда-то составлять.

– Хорошая же книжка, взяли бы себе.

– У меня есть, – сообщила она. – Если хотите, можете домой забрать.

Я взял. И еще какую-то книжку переводную, немецкую по истории астрономии. Надеялся, что Маша прочитает. Она же не обратила на нее никакого внимания. Обидно. А ведь там столько иллюстраций. Сразу видно, что это не современный ширпотреб, люди писали, рисовали, составляли, переводили. «Чтоб писать тебе в тепле все твои бумаги…»

– Ты же уже много раз читала, – заметил я жене.

– Ну и что, она все равно интересная.

– И сериал смотрела.

– Два. Старый с Тимоти Дальтоном лучше. Там и актриса хорошая.

– Мне тоже нравится. А книга слабая.

– Ты же не читал.

– Это я при тебе не читал. А так еще в студенчестве одолел. Первые страниц сто пятьдесят хорошо написаны, где она о себе рассказывает. А дальше опять пошли бабские рассусоливания. Не удержалась.

– Это тебе так кажется. Ничего ты не понимаешь.

Я разделся и привел себя в порядок. Она в это время собирала на стол. Маша придет и поест отдельно. Смысла ждать нет.

– Что, так и читала весь день?

– Ну да. Посмотрю новости по компьютеру, а потом опять читаю. А что еще делать? Хоть нервы успокаивает. Новостей сегодня немного. Выходной – мертвый день. Жизнь словно останавливается. И даже не знаешь, к лучшему это или к худшему. Везде убийство, воровство, везде увольнения. В одной области вон что выдумали: мужика в какой-то ободранной квартире посадили в трико и в майке-алкоголичке, дали ему мешок сухарей и чайник. Теперь всем интернетом сидят и за ним в прямом эфире смотрят. Скоро нас всех так посадят.

– Всех не посадят, тогда смотреть станет некому, кто-то же должен сухари сушить и майки-алкоголички делать, – откликнулся я. – Да брось ты. Не тронули, и работай пока себе. Представиться что получше, соскочишь. Смотри на вещи проще. Им на наши интересы наплевать, ну так и ты наплюй на их, думай о себе.

– Так я и предложила…

– Нет, к Ирке пока рановато. А вообще давай так: понаблюдай недельку еще, что к чему. А потом поговорим, что делать.

– Ладно, хорошо. Я к тебе подойду по этому вопросу.

Издевается. Но по-доброму.

– Подойди, только записаться на прием не забудь.

– Ах, даже теперь еще и вот так?

– Ну да, я – человек солидный.

И опять пошел переброс шутками. Нет, у нее сегодня хорошее настроение. Вот ведь великая сила классики: почитал человек, увидел, что не один он так плохо на свете живет, и набрался мужества, сколько только возможно. Когда человек знает, что ему не одному в мире плохо, ему на душе теплее становится. Подлая душа все-таки. Но из подлости масса положительных эмоций. Сидит, шутит со мной, и мне хорошо, меня от мыслей о подлости отвлекает. Подлость как лекарство. Если бы ее не было, человек давным-давно себя бы до смерти замучил. Зло как спасение. Трагизм бытия.

После обеда мы пошли смотреть телевизор. Ничего такого, просто решили вспомнить старые годы, тогда когда Маши не было и в помине.

– А что, – говорю, – Танечка, поехала бы ты сейчас со мной за город?

– Прям сейчас, в такой холод?

– А когда еще? Дальше еще холоднее будет.

– Ты меня, что ли в сад проказничать зовешь? Как в старые времена?

– Не забыла?

– Такой ужас не забыть мне никогда.

– А то обновим впечатления?

– Да ты что? А куда мы Машку денем?

– Убьем. Все равно от нее толку никакого. Вырастет и выгонит нас из квартиры, как полноценная собственница. А тут мы ее опередим, не дадим стать владычицей морскою.

– Опять черный юмор.

– Конечно. Никуда мы с тобой, понятно, не поедем. Но проверку ты почти прошла.

Она прижалась ко мне крепко-крепко:

– Машка вырастет, обязательно поедем.

– Когда она вырастет, мне ничего уже не надо будет.

– Точно?

– Ну, я так думаю.

Долго возиться нам не дали. В прихожей защелкал замок, и Таня, как ошпаренная, понеслась в ванную. Я же степенно и спокойно вышел отпереть щеколду.

– Чего закрылись-то? – блеснула на меня глазками Маша.

– Мама боится, что меня украдут, – пояснил я. – Время нынче лихое, жулики так и шастают.

– Тебя точно не утащат, – сказала она, скидывая сумку и принимаясь за обувь.

– Отчего же?

– Кормить придется.

Я посмотрел на нее, взрослую, и вспомнил:

– А ты помнишь, что я тебя в детстве спрашивал?

– Помню-помню, – и спародировала меня. – Ты меня в старости кормить-то будешь?

Я рассмеялся. Не забыла.

– И что ты ответишь сейчас? – поинтересовался я.

– То же, что и раньше: буду, – и не успел я растаять от счастья, как она добавила. – Ты что предпочитаешь? «Доширак» или «Ролтон»?

– А ты в жизни не пропадешь, – заметил я.

– Да уж постараюсь.

– Что это вы в прихожей столпились? – подивилась выбравшаяся из ванной мама.

– Да, вот, я пришла домой, а папа меня не пускает, – сказала Маша, огибая меня и направляясь к себе в комнату.

– Как это не пускает? – сперва не поняла шутки жена, но потом дошло. – А, все шутите.

– Что поделаешь, раз у нас такой шутливый папа. Гены, – отозвалась из своей берлоги дочь.

«Шутливый папа» – это опять воспоминание из машиного детства. Она меня так называла. Даже не знаю, чего здесь больше: иронии или чего-то милого. Но слышать это приятно. Золотое было время. Маша ходила в сад, я работал в университете. Спокойствие. Или как тогда любили говорить, стабильность. Я был сыт, ничего не видел и не замечал. Впереди маячила научная карьера, у меня был дом и семья, ужасы предшествующего десятилетия, когда я только начинал, потихоньку отступали, отступала какая-то общая бедность, и порожденное ею хамство, грубость и бесстыдство. В людях что-то изменилось, изменилось в воздухе, в обществе. Маленькие кафе и магазинчики. Книги, какие хочешь и на любой вкус, только деньги успевай доставать. Казалось, жизнь налаживается. Впереди только счастье. Отныне и вовек. А получилось вот что.

Но Маша, Маша никуда не делась. Не превратилась в подростка, подобного пакостливой кошке, не ушла на улицу и к друзьям. Осталась дома, осталась с нами. Пусть и молчаливо, но она присутствует рядом. Не надо требовать от нее большего. Спасибо ей и за это. И чем больше я буду стареть, тем моя благодарность станет больше. Моя и Татьяны. Ведь старость так одинока. Если мы сейчас уже не можем поддерживать дружеские связи, то к сединам и морщинам окончательно замкнемся в собственной скорлупе. Между мною и Татьяной уже сейчас все сказано. А к старости мы будем предугадывать каждый вздох, каждый шаг. Именно тогда вы становитесь в плоть едину, и здесь любовь опять меняет свой характер. Можно ли любить свое сердце? Свои печень или легкие? Ты просто не можешь без них, пусть они ноют и болят.

Я доживу с Таней до гробовой доски. И она, скорее всего, собирается сделать то же самое. Что-то в нас уже крепко-крепко срослось. Ушло отношение друг к другу как к другому. Это печально. Но жизнь состоит из этапов, и каждый новый знаменует потерю того, что было интересно и дорого на предыдущем.

Скоро отомрет и влечение. Оно уже не имеет той яркости, того тяготения, каким обладали первые годы нашей близости. И это понятно – половая любовь к самому себе – это онанизм, мастурбация, извращение.

Мы едины, и не нужно слов, прикосновений, поцелуев, проникновений. Мы друг в друге. Теперь уже навсегда.