Текст книги "Пустое место"

– Тань, ну какой он великий? Сидит, пока другие не подсидят.

– Таких не подсиживают. Я его видела. Морда лопатой, весь такой себе на уме, все просчитал и продумал как Каспаров наперед. Так что ему от тебя надо?

– Сам не знаю. Не сказал…

– А спросить нельзя было? – перебила она меня.

– Не успел.

– Узнаю любимого мужа. Как всегда. Самое главное он спросить не успел. Умничать на диване мы первые, а как ум практически приложить так весь он куда-то девается.

– Причем здесь ум. Не успел и все, – оправдывался я. – Он меня пригласил зайти завтра во второй половине дня.

– Куда?

– В университет, конечно. Не домой же он меня к себе позовет.

– Значит, дело официальное, – предположила жена.

– Может быть. Но он редко к себе приглашал и в былые годы.

– Все так и живет бобылем?

– Не знаю, вполне вероятно, что ничего не изменилось. Я им в последнее время не интересовался. А для чего ему жена? Студентки есть, аспирантки, молодые коллеги женского пола. Он человек успешный и влиятельный. Зачем покупать корову?

– Ну да, конечно. Сколько ему?

– Да столько же, сколько и мне. Мы же с ним вместе в школе учились. Забыла?

– Я уже не помню, с кем ты в школе учился, с кем в университете. Запуталась в твоих друзьях.

Было бы в ком запутываться. У меня всегда их было раз-два – и обчелся, а теперь и вовсе нет. Старая дружба разлетелась по стране, а новую заводить я староват слишком.

– Ну, вот позвонил зачем-то. Может быть отец всему виной.

– А он здесь причем?

– Встретился с Юдиным как-то случайно в конце августа, или в начале сентября. Обо мне говорил.

– То есть ты и об этом умолчал. А еще говоришь, что живешь без утайки.

– Таня, да не умалчивал я ни о чем. Просто мелочь такая, из головы вылетело.

– Я даже боюсь предположить, что у тебя там еще из головы вылетело. Может, баба какая-нибудь, или детей побочных целый мешок? Страшно подумать, о чем ты еще «просто забыл».

Приступы ревности накатывают на Таню периодически. И почти всегда они логично вытекают из просыпающейся подозрительности. Первоначально, когда мы только начинали жить, я даже не знал, что в таких случаях делать. Начинал оправдываться, доказывать обратное, что было, в общем-то, вещью довольно трудной. Потому что доказать наличие чего-то – вещь несложная, а вот как доказать что ничего нет? С течением времени я понял, намного лучше и продуктивнее избегать развернутой полемики по поводу моих воображаемых похождений. Всякая попытка обелить свое имя, защитить честь и достоинство, вызывала еще большие подозрения.

Постепенно я пришел к выводу, что приступы ревности – скорее показатель нормальности, что-то вроде статического электричества в колонках. Мысль пошла еще дальше – и следующим шагом я предположил, что эти подозрения – не то своего рода бессознательная форма развлечения, не то отражение картины мира, воспринятой из книг и кинофильмов «мужик все время так и норовит прилепиться к другой бабе». Это вбилось и въелось в нашу женщину настолько, что постоянное ожидание опасности, того что воображаемые соперницы так и норовят захватить ее территорию, умыкнуть муженька, ее собственное имущество, стало обычным способом существования. Ощущением собственной значительности, наконец. Какая ценность в мужике, которого никто не хочет увести? Такого и бросить не грех. Поэтому если нет прямых доказательств, начинают подставляться выдуманные. Здесь, впрочем, много чего намешано – и необычайное властолюбие, и куча комплексов, из которых не самый последний – неполноценности. В общем, богатая практика для психолога и психоаналитика. Мир современной женщины – это мир воображаемый, питательная почва которого – эгоизм и страх. У одних больше первого, те говорят свободно и думают, что весь мир должен слушать их глупости. У других второго, и вид последних внушает сперва жалость, а потом отвращение. Как там у Райкина? «Закрой рот, дура, я уже все сказал».

Все эти самоотверженные и самопожертвенные, добродетельные и кроткие, с полным сознанием дела, женщины – литературная выдумка. Сексуальная фантазия автора. Идеал, которого нигде не сыскать. Хочет и любит, боится и ненавидит – вот и вся женская мотивация. Поколупайся и не увидишь ничего кроме этого. Впрочем, это не означает, что мужчина устроен более сложно. Я иногда думаю, что в мужчине вообще, нет ничего кроме природной лени. Из лени растет вся эта цивилизация пронизанная мужским духом. Мужчине стало лень искать самку, ходить пешком, добывать все самому. Так возникли семья, техника и цивилизация. Хотя вряд ли я оригинален в теории происхождения современности из лени. Нечто подобное мне встречалось в романе Хайнлайна «Хватит времени на любовь, или Жизни Лазаруса Лонга». Нудная книга, но вряд ли ошибающаяся в этом диагнозе применительно к человеку.

– А ты не думай, – сказал я Тане, – потому что предмет мышления отсутствует.

– Это ты так говоришь. А потом я начну находить женское белье, как моя тетя у себя на даче.

– Не начнешь, у нас дачи нет, – пошутил я.

– Ах, значит только в этом все дело?

– Нет, мне и вас хватает.

– То есть без нас было бы лучше.

После долгих лет жизни, семейные разговоры мне напоминают игру гроссмейстеров. Все наперед знают, какие ходы будут сделаны, и двигают фигуры уже почти автоматически. Последняя фраза – это уже такой типичный поворот любой беседы, принявшей конфликтный характер. Далее воспоследует уже привычная перепалка о загубленных годах жизни, глупых надеждах и безнадежном падении, которыми сопровождается семейный союз. Маша не зря ушла. Скандалов она не боится, боится бесконечного словесного бега по заданному маршруту. За долгие годы совместной жизни все это звучало бесконечное количество раз. И пусть это неприятно, отношение к этому как к заурядной разрядке нервов и тренировке голосовых связок. Кроме того, каждой женщине хочется потешить вечный комплекс «Рабыни Изауры»: «Я тоже человек». Поругаемся, поноет, и все опять успокоится. До следующего раза. Поэтому я промолчал по поводу «без нас лучше» и свернул разговор к Юдину.

– Думаю, надо сходить, послушать, о чем он там хотел поговорить.

– Надеешься, что тебя позовут обратно? – у жены ушло несколько секунд на перестройку настроения, но она поддержала смену темы разговора.

– Не знаю, вряд ли. Но все может быть. Расстановки сил на кафедре сейчас я же не знаю. Может быть, ему понадобился свой человек.

– И ты собираешься согласиться, если он предложит вернуться?

– А что делать? Не сидеть же вечно в школе, дожидаясь пока тебя оттуда выкинут на улицу.

– Кто тебя выкинет? У тебя же звание и репутация.

– Репутация у меня хорошая, а значит плохая. Человек без больших грехов – самый плохой для руководства человек. Работал у нас на соседней лингвистической кафедре Федор Николаевич Назаров. Хороший мужик. Но крепко закладывал. Даже на занятия основательно выпимши приходил. Уж на него и студенты жаловались и коллеги. И ничего. Если бы от той же водки не помер, так до сих пор бы сидел на своем месте.

– И что? Ты теперь пить предлагаешь, как этот ваш Назаров?

– Мне бесполезно. В глазах окружающих меня это не подымет.

– Это точно. Сколько времени на кафедральные банкеты потратил. «Нужно поддерживать отношения». Поддержал.

– Ладно, что толку прошлое вспоминать. Схожу завтра к Юдину и узнаю, что он там для меня приготовил. Для чего я ему понадобился.

Я встал из-за стола и начал убирать посуду. Она присоединилась ко мне.

Когда я уже начал выходить из кухни, остановила, прижалась ко мне всем телом, обняла и прошептала.

– Может это конец нашим бедам. Может быть, ты и вправду вернешься на кафедру. Все-таки твое место там, а не в школе.

– Посмотрим.

Я хотел верить, что завтрашний день подарит мне надежду. Школу бы я бросил тотчас же, без всякого сожаления. Ну ее, гордость двухгодичной давности. Возвращение блудного сына – классический сюжет. В университете лучше, потому что легче. Отчитал и пошел. А деньги те же, если теперь уже не выше.

21 сентября

Как это бывает обычно, когда очень торопишься, тебе неожиданно начинают мешать все вокруг. Весь мир против тебя. Весь мир атакует. Трофимыч, у которого вдруг проснулась страсть к общению. Лариса Александровна, которой внезапно понадобился мой совет по поводу литературной части вечера ко Дню Учителя. Ученики, которые неестественно долго собирали свои портфели и все никак не хотели уходить из класса, так что пришлось их гнать чуть ли не взашей

Наконец, я выбрался. И как опять же бывает в тех случаях, когда ты торопишься, несешься во весь опор, полагая, что опоздал безнадежно, окончательно, бесповоротно приехал в университет раньше назначенного. А там… Там ничего не изменилось. Мне даже не пришлось выписывать пропуск. Костя, уже лет пять неизменно восседающий на центральном входе в качестве охранника узнал меня и пропустил через турникет.

– Николай Петрович! Какими судьбами? Опять к нам? – приветствовал он меня, откладывая в сторону очки и неизменную книжку, очередной детектив отечественного производства.

– Да, нет, пока зашел поговорить. А там уже как получится.

– Что ж, желаю удачи, – и опять потянулся к книжке.

– Спасибо.

Простые люди самые лучшие. Они, конечно, не слишком разбираются в подводном течении жизни, но у них понятные и ясные эмоции. Народничество возникло не на пустом месте, а как сознание извращенности, искаженности, надуманной сложности человеческих отношений среди так называемых образованных. Костя и вправду был рад мне. Так хорошо, когда тебе искренне рады. Редкое по нынешним временам счастье.

Я намеренно зашел с центрального входа, отлично сознавая, что так идти до кафедры много дальше, чем со стороны факультета. Мне хотелось прошагать по этим длинным гулким коридорам, почувствовать, каково это, после двухлетней разлуки. Оказалось, волнительно и в определенной степени радостно. Стены, ставшие в какой-то момент ненавистными для меня, вновь излучали уверенность и спокойствие, холодную надменность храма науки. Словно вернулся в молодость, в тот день, когда студентом впервые вошел в университет. Значительно и солидно. Вот такое ощущение. «Это потому что я здесь чужой. Потому что на мне не виснут студенты и коллеги, руководство и целая куча обязанностей. Уволься я из школы, и зайди потом в нее уже как посторонний и там тоже все начнет смотреться чинно и благородно» – подумал я.

Странная особенность восприятия: когда ты работаешь, то видишь одни препятствия и недостатки. Стоит отойти в сторону и тебе открывается все благородство и чистота того, что ты постоянно клянешь каждый день. Почему так, почему человек во все время испытывает танталовы муки в своем движении к сознанию величия и значимости своего дела? «Близок локоток, а не укусишь». Никогда этот сладкий вкус счастья труда ему не удается изведать в процессе самого труда. Только со стороны, только бездельнику открывается это величие. И Фауст закричал не зря, в этом крике желание запечатлеть не только картины труда, но и самого себя, созерцателя. Впрочем, некоторые вообще не видят в этом никакой проблемы. Я часто жалею о том, что моя природа не такова, что эти пустые и бестолковые вопросы мучают меня постоянно.

Нет, университет – это прекрасно. Простор и порядок. Мир в миниатюре. Конечно, как всякий мир, он загажен и испакощен людьми, теми, кто не видит, как струится солнечный свет сквозь окна аудиторий, кто не слышит, насколько прекрасен воспаряющий мыслью и голосом профессор, стоящий за кафедрой, насколько благоговейно затаенное дыхание студентов, заворожено следящих за тем, как перед ними раскрывается новый мир, как открываются потаенные смыслы, сокровища духа.

Ничего этого я практически не ощущал здесь во все время работы. Так, моментами, секундами, мелькало то великое, ради чего с самого начала своей истории существовал университет. И тут же умирало, не встречая отклика, способного продлить это мгновение, растянуть его, как и положено, до вечности. Но ради тех мгновений здесь стоило быть. Я и ушел, потому что эти мгновения исчезли. Глухая стена непонимания и безразличия вокруг. Общее впечатление того, что ты занимаешься чем-то не тем, что ты камешек, попавший в хорошо смазанные шестерни всеобщей апатии к изначальному смыслу учения.

Надо же, на втором этаже сделали ремонт. Не скажу, что это смотрится красиво. Заметно, что все новое, покрасили и побелили, вставили новые светильники. Но слишком уж несуразным смотрится это на фоне нетронутых, не изменивших своему первоначальному облику коридоров. Ни вкуса, ни понимания неуместности современного декора в классических стенах. Однако, символично. Разве не то же самое происходит с тем, чем здесь занимаются. Разве современный новодел не смотрится кричаще посреди классических годами и веками наработанных программ и принципов преподавания.

Я с интересом глазел по сторонам. Скользнув взглядом по стандартному стенду кафедры истории, отметил про себя, что у них сменился заведующий. Значит Тихомиров ушел. Его фамилия не значилась в списках преподавателей. Не стояла и среди тех, кто проводил консультации для студентов и аспирантов. Из кафедральной двери, к стенду, у которого я задержался, выпорхнула незнакомая мне девушка. Наверное, секретарша, судя по тому, как лихо она стала распихивать по прозрачным кармашкам стенда бумажки-объявления.

Я не удержался и спросил:

– Здравствуйте, скажите, а Тихомиров Александр Гаврилович еще работает?

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом «стоит говорить или нет с этим» и ответила:

– Нет, давно уже не работает. Еще в начале того учебного года вышел на пенсию.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Год – и уже давно. Как меняются единицы измерения в современную эпоху. Нет, скорее всего, это я меняюсь. Чем старше, тем быстрее летит время. Когда-то я думал, что это утверждение – пошлость, теперь я сам ощущаю насколько оно справедливо. А для этой девушки время действительно тянется, плетется подобно старому ослику.

Тихомиров – оригинал. Выйти на пенсию ровно в шестьдесят. Бросить заведование кафедрой. Да что там, вообще преподавание. Науку бросить. Это же почти небывалое явление. Что там случилось? Скандал? Или он тоже, как и я, не смог терпеть дальше?

С Тихомировым мы не были большими друзьями. Но поскольку он вел историю на нашем филологическом факультете, постоянно с ним пересекались. Перебрасывались парой слов при всякой встрече. В мире не так много умных и порядочных людей, чтобы пренебрегать общением с ними. Несколько раз я заходил к нему на кафедру, несколько раз он сам бывал у нас в гостях. Историки и филологи всегда связаны между собой незримой ниточкой. Я так считаю. А Тихомиров был интересен как человек. Мы могли бы с ним сдружиться. Что помешало? Даже сам не знаю. Интеллектуальная застенчивость, обилие культуры? Возрастная дистанция? Неспособность просто по-мужицки сесть за бутылкой и скрепить союз на века душевным откровенным разговором?

Он не отличался особой спесью, присущей многим историкам. Взгляда на то, что история – царица гуманитарных наук, не разделял. Отличался скромностью и в этом вопросе. Тем и будил в собеседниках уважение к себе и к своей науке, в отличие от многих других своих коллег, распугивавших публику всезнайством и невероятным снобизмом.

Жаль, что он ушел. Это громадная потеря. Хотя, когда все сыпется, отряд точно не заметит потери бойца. Да и нужен ли им нынче боец? Им бы теперь подобрее Щедриных и Гоголей. А Тихомиров не был «добрым», не мог. Слишком любил историю, преподавание, слишком мало себя. Это позволило ему выдвинуться три десятилетия назад и это же привело его к полному исчезновению в век нынешний. Ну зачем нам такие? Дайте ему берестяную медаль и отправьте на пенсию.

Может разыскать его? – мелькнула мысль в голове. Чем не компания?

Но тут же взметнулся целый рой отговорок. Помнит ли он меня? Захочет ли общаться? Зачем мне это, для чего, куда приведет это общение? К еще большему сознанию своего падения? К пониманию того, что жизнь прошла, и теперь остается только говорить о высоком и умном только для самого себя, только для того, чтоб не свалится в общий хлев? Для чего, зачем?

Но, главное, я чувствую, что эти разговоры с Тихомировым будут разжигать во мне только чувство зависти: он на пенсии, а я – нет, мне еще тянуть позорную лямку два десятилетия.

Кто там у них теперь заведующий? Ага, вот написано. Половинкина Елена Артуровна, доктор исторических наук. Половинкина. Никогда не слышал, неужели новая? Вполне могли пригласить. Нынче это модно, не растить кадры самому, а приглашать, как в хоккее или футболе легионеров. Хотя, что толку стесняться, к чему красивые слова и эвфемизмы? Надо называть вещи своими именами – наемников.

Под портретом Половинкиной висела небольшая биографическая справка. Раньше такого не водилось, теперь, видимо, заставляют. Открытое образование. Замятинская витрина. Прочитав, я увидел, что нет, она вовсе не пришлая, наоборот, работала на кафедре, когда Тихомиров ею руководил, а я еще бегал читать лекции по русской литературе. Совершенно не помню ее. И Тихомиров никогда о ней не упоминал. Впрочем, явление нынче известное, знакомое, обычное для последних лет. Люди – серые, незаметные, ничем не выделившиеся, в мгновение ока делают карьеры много головокружительнее этой самой Половинкиной. Разве наш Палыч не такой же? Извлекли и поставили невесть откуда. Руководит, как ни в чем не бывало. А ведь были наверняка и те, кто много лет отдал школе, кто мог бы по праву человека, хорошо знающего ее хилый болезненный организм, стать во главе и повести грамотное лечение. Хабитов! Вот, кажется, ему благоволил Тихомиров и его прочил в преемники. Ну-ка, есть ли в списке Хабитов? Его фамилии там не оказалось. Вообще, после того, как я поглядел на список во второй раз, мне показалось, что он очень уж коротковат в сравнении с тем, по которому я скользил глазами несколько лет назад. Ясно. И здесь кафедру подрезали.

Девушка стояла еще рядом, изучая расписание преподавателей и сверяя его с распечаткой, которую держала в руках.

– Извините, – обратился я к ней. – Отвлеку вас еще раз. А Хабитов работает?

– Нет, он уволился с этого года. Уехал в Екатеринбург, ему предложили там место на кафедре истории.

Вот так. За два года историки потеряли двух сильных преподавателей. А с кем остались? С какой-то Половинкиной. Было два, стала половина. Жизнь идет, жизнь не останавливается. Это естественно. Но когда ход ее пришпоривается и ускоряется ударами шомполов, в этом естественного мало. Может, конечно, эта Половинкина очень даже ничего, и я зря на нее наговариваю. Может быть, Тихомиров, наоборот, тормозил развитие кафедры, впадая в маразм. Но, с другой стороны, шестьдесят лет для маразма рановато. Доктор наук, ведущий специалист, все бросил. На все плюнул и ушел на пенсию. Это было невероятно. Это не должно было быть правдой. Но так было.

Нет, встречаться с Тихомировым не надо. Я начал завидовать ему уже сейчас. Хорошо ему. У него есть на что жить. Пенсия это немного, но на скромную жизнь хватит. Мне до пенсии еще далеко. Я не могу позволить себе сделать такой красивый жест: плюнуть на все и заняться разведением капусты, как император Диоклетиан.

У меня другой крест, я испью всю чашу до дна, она не минует меня, как бы мне этого не хотелось, и как бы я об этом не молил.

У нас на кафедре тоже сидела новая секретарша. Старая, проработавшая пару лет еще при мне, Мариночка, так ее вроде звали, уволилась. Скорее всего, нашла настоящую работу с окладом повыше шести тысяч рублей. Или выскочила замуж. Тоже выход. И опять, как не позавидуешь женщинам, все заботы по собственному матобеспечению свалила на мужа. Новая совсем молоденькая. Скорее всего, студенточка. Никого другого уже на эту работу не сыщешь. Смущается и благоговеет, наверное, перед Юдиным, великим светилом филологии. Я это понял по легкому румянцу на ее лице. По нему же стало ясно, что пока он ее в свою постель не уложил. Может быть, времени не было, может не в его вкусе, а может просто, взобравшись на относительный и безопасный верх решил не падать с него из-за такой мелочи, марать теперь уже высокую репутацию о какую-то очередную девицу.

Я вошел в юдинский кабинет. Никогда не думал, что произнесу или напишу эту фразу. Для меня, когда я здесь работал, он всегда был абстрактным кабинетом заведующего кафедрой. В нем, наконец, сидели только на моей памяти аж три человека, а теперь вот я не мог назвать его иначе, чем «юдинский». Войдя в него, я понял, что оказался прав. Иное определение трудно было подобрать. За те два года, что я не заглядывал сюда, Юдин ухитрился сделать ремонт. Все сияло чистотой, порядком и новизной. «Почти как у Палыча», – подумал я про себя. Типовой проект преуспеяния. Казенные помещения всегда отличаются безликостью, индивидуальность они обычно приобретают под влиянием своего хозяина. Работая в университете, я не раз ловил себя на мысли, что кабинеты разных начальников – (руководитель УМО, начальник отдела кадров, главный бухгалтер) несут на себе отпечаток их статуса и их представления о том, как будет удобно. Безликость помещений только поощряла к проявлению индивидуальности. Современные интерьеры напротив кричали о ее отмене. Можно захламить столы, или, напротив, поддерживать стерильность и абсолютный порядок. Но это ничего не меняет по существу. Кабинет все равно был мертв, он был лишь местом, где стояли столы, кресло, шкафы с папками и больше ничего.

У Юдина царил порядок. Но я иного и не ожидал. Это вполне соответствовало его характеру. Пунктуальность, аккуратность, деловой стиль, внимательное отношение к внешнему виду.

При этом, всякий раз натыкаясь на такого рода людей, я инстинктивно ожидаю хаоса и беспорядка, грязи внутри. Вспоминаю старую легенду одного из северных народов. Бог создал людей из белой глины и положил их сушиться. Пока Бог занимался своими делами, прибежал злой дух, и, естественно, испачкал фигурки. Бог увидел, что произошло, и вывернул людей наружу. Чистой стороной наружу, а грязной внутрь.

Красивая и, кажется, вполне правдоподобная легенда. Глубокое знание человеческой природы отразил в ней северный народец.

Юдин почти не изменился. Все такой же сухощавый, моложавый. Короткая стрижка. Он никогда в отличие от меня не носил длинных волос. Приглядевшись, я заметил седые волоски. Возраст. У меня тоже есть. Первые признаки старения. А в душе ты не чувствуешь этого.

– Николай Петрович? – заметил он меня. – Здравствуй, рад, что зашел. Присаживайся, пожалуйста.

Странное сочетание обращения на «вы» и «ты». Но оно мне понятно. Я бы тоже не знал, что выбрать. С одной стороны мы слишком давно и хорошо знаем друг друга. С другой, между нами пробежала черная кошка. Кто мы теперь? Друзья? Враги? Чужие люди? Но то, что не коллеги – это точно.

– Тоже рад встрече, – откликнулся я.

А ведь это и впрямь вопрос: как к нему обращаться? Павел Иванович?

Я уселся на крепенький офисный стул, стоявший прямо у его стола.

– Чай, кофе?

– Нет, спасибо. Ты же знаешь, я не любитель.

– Нисколько не изменился, значит?

– Нет, нисколько. Стар я, чтобы меняться.

– Как жена, как дочь?

– В порядке. Живы, здоровы.

– Хорошо.

Семья его пунктик, я знаю. Как у всякого одинокого человека у него к ней двойственное отношение. И хочется, и колется. Зависть мешается с презрением. С одной стороны – глупости, трата времени. Тупость, животность, мещанство. С другой – это то, что ему не удалось, и сейчас, Таня права, вряд ли когда удастся. Семья – вот что создает напряженность в наших отношениях. Кто его знает, не будь я женат, будь таким же одиночкой, как и он, возможно, он в большей степени был бы ко мне снисходителен. С тех пор как у меня появилась Таня, а потом Маша, и наши посиделки вдвоем окончательно прекратились, я читал в его глазах одно и то же: «Ты сделал свой выбор. А я свой. У тебя семья, значит мне карьера. Дать и то, и другое одному было бы слишком несправедливо».

Я не спорил, но кто же знал, что мой выбор обернется чем-то фатальным для семьи?

– Значит, чай-кофе не будешь.

– Нет.

– Тогда не стоит терять время, перейдем к тому, ради чего я тебя сюда позвал.

– Я весь во внимании.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Секундное колебание перед тем как начать. Но это естественно, учитывая историю наших с ним отношений.

– Видишь ли, Николай, кафедра наша переживает не самые лучшие времена. Да что кафедра – университет. Ты сам уже это видел, когда уходил. Но тогда кто же знал, что это только цветочки. Нынче наступило время ягодок.

И это все? Меня словно холодной водой окатили. Он позвал меня, чтобы рассказать о тяжелом положении кафедры? Или будет что-то еще? Если ему захотелось вдруг поплакаться в жилетку мне, бывшему другу по старой памяти, то это можно было проделать и по телефону. Зачем нагонял таинственность?

Тоскливое ощущение безвозвратно потерянного времени начало накатывать на меня.

Юдин между тем продолжал:

– Из года в год нам режут квоты на поступление. Предлагают зарабатывать самим. Но бы если все ограничивалось этим, это было бы еще терпимо. Проблема состоит в том, что на филологический не идут даже на бюджет. Конкурс падает из года в год.

Он сделал паузу. Так, необходима реакция. Выдаем.

– Что тут скажешь, остается только вам посочувствовать. И, в свою очередь, спросить: какое это имеет отношение ко мне? Зачем я тебе понадобился? – поинтересовался я.

Излишне прямо, резко, грубовато. Но с ними так и надо разговаривать, пока они тебя не замотали как в кокон, в паутину своих словесных излияний. Их самих надо спасать от них же самих. Всякая суть теряется в этой бесконечной патоке слов, выражений, жалостливых оборотов.

– А ты все также движешься по прямой, – заметил он. – Удивляюсь я тебе, Николай, как ты стал филологом. Тебе надо было идти в математики. Там строгость доказательств, подробные выкладки, система аргументов. Я тебе рассказываю о том, что у меня на душе наболело.

Ерунда. Врет. Опять пустые слова. Души у Юдина нет. «Душа» – это оборот речи. А вслух сказал:

– Хорошо, я слушаю.

– Так вот, Николай, у нас проблемы с набором. Второй год подряд. Уж мы обсуждали и так и сяк, что делать и на совете факультета, и отдельно с Владимиром Григорьевичем – директором института, ну ты его помнишь.

Я не помнил. Но ничего не сказал. Какая разница?

Непопулярно нынче это самое ремесло – филология, – продолжал он. – Прошли те времена, когда мы с тобой шли по конкурсу пять человек на место. Теперь другие приоритеты. Психологический с юридическим разбухают от заявлений абитуриентов.

– А почему не экономический?

– Экономический – это уже вчерашний день. Там бюджетных мест практически не осталось. А число тех, кто хочет выложить деньги за пять лет учебы, а потом торговать в ларьке, с каждым годом сокращается. И Министерство тут опять же давит. Собственно и юридический доживает последние деньки. Но пока идут. Тем более, что нам удалось отстоять его в Министерстве.

«Нам удалось». «Мы пахали». Ты-то с филологии какое отношение к юристам имеешь?

– Ясно. Буду знать. Маша на экономический поступать не будет.

– А что, уже такая большая?

– Да нет, я пошутил.

– Понятно. Так вот, я о ситуации у нас на факультете. Поступающих становится с каждым разом меньше и меньше. Поэтому мы решили наладить работу со школами.

Ха! Так вот, оказывается, зачем меня сюда пригласили. Не чтобы мне помочь, а чтобы я им помог. Да, наглости Юдину не занимать. А отец-то мой вот дурак, просил его меня в университет обратно пристроить. Может быть, Юдин бы обо мне еще сто лет не вспомнил, а тут надоумил старый хрен, навел на мысль. Вспомнил Юдин на ком проехаться можно. Нет, я искренне завидую этим «людям с прыщавой совестью». Раздевают тебя догола, донога, гонят взад пинками, а потом, как ни в чем не бывало, обращаются к тебе за помощью. «Отечество в опасности».

Этот сказочный сюжет с мужиком, солдатом и хлебопашцем, которого из ссылки царь вызывает как последнее средство против супостата, уже порядком поднадоел. Он смотрится пошлостью, символом бессилия уже в самих сказках. Неудивительно, что самодержавие рухнуло. Царь в мужике, понятное дело, нуждается, а мужик в царе?

Но как же отвратительно чувствовать себя, находясь в шкуре этого солдата. Спасать вас? Что мне за дело? Чем быстрее утонете, тем меньше крыс будет в округе. Но так говорить нельзя. Некультурно. И я опять молчу. Надо по-другому, вежливо, этикетно. Мы же цивилизованные люди.

– Хорошо, – говорю, уже понимая, что, действительно, только потерял время и уважение к самому себе, появившись здесь. – Я-то здесь причем? Я же не директор школы.

– Это так. Но мне больше обратиться за советом и помощью не к кому.

– Почему не к кому? Разве у нас мало выпускников по школам работают? Разве весь свет на мне клином сошелся.

– Нет, ты не понимаешь. Прежде чем выходить с инициативой создания профильных классов, поставляющих нам будущих абитуриентов, нужно переговорить со всеми, кто нам может помочь, о том, насколько реально можно воплотить в жизнь эту идею. К директорам надо выходить уже с конкретными предложениями. А пока еще мы в стадии обсуждения.

Стадия обсуждения это, конечно, самое важное. Когда-то она проходила по-настоящему, с выдвижением альтернативных вариантов, спором, полемикой. Я застал еще элементы всего этого на кафедре, когда пришел со студенческой скамьи. Шли годы, и с каждым новым календарным листом вся полемика сходила на нет. Поддержать точку зрения шефа становилось много важнее того, чтобы разобраться в вопросе по существу. Сперва непонимающих этой простой стратегии слушали с недовольством, потом воспринимали как надоедливых мух, местных дурачков и юродивых. Затем, как начались сокращения, переписали их во врагов. Эти люди вечно недовольны. Несогласие как преступление. «Шеф, шеф, кто ударил шефа?»

Теперь, когда от нечистых избавились, в «обсуждении» заключен только один смысл – это стадия затягивания любого проекта, хорошего или плохого, неважно. Руководит этим затягиванием опять-таки сам шеф. Как самый опытный. Как мастер этого дела. По еле различимым знакам вся кафедра старается уловить движения начальственной воли: обсудить – это одобрить в течение минуты или наоборот затянуть, заболтать? С филологическими спецклассами Юдин, наверное, дал установку пока затягивать. Занятие очень хлопотное, переговоров много, работы много, много аргументов. Это не красивые спичи перед руководством толкать.

Затянуть – самая распространенная нынче стратегия. Ведь делать реально обычно никто не хочет. И так забот полон рот. Да и зачем торопиться? Сейчас любая инициатива – это прихоть руководства. А оно, может как захотеть, так и расхотеть. Расторопный чаще всего попадает впросак. Силы затрачены, а уже ничего не надо. Концепция изменилась.