Текст книги "Пустое место"

23 сентября

Формально Палыч нас должен был собрать после уроков, чтобы объявить результаты. Но я, а уж тем более другие, из неофициальных источников уже все знал утром. Я попал в серединку – золотое место, не бежишь впереди паровоза, но и не плетешься в хвосте. То и другое – одинаково плохо. Всегда было плохо. В любые времена. Попасть в болото, а не к жирондистам или якобинцам – голубая мечта любого нормального человека. Быть как все на самом деле не такая уж унизительная вещь, если все это где-то близко от нормы. Сейчас «все» значит нечто иное, но умеренности не потеряло.

Самая большая сенсация – Вова Уткин попал в пятерку лучших по итогам рейтинга. Пьедестал почета, естественно, заняло руководство школы. Уж не знаю, каким макаром Уткин оказался наверху. Наверное, Олечка изо всех сил подсуетилась для своего любимого. Иногда я смотрю на нее, и мне кажется, что она и собой торганула бы ради него. Не потому что сильно любит, я уже выше как-то объяснял, а потому что воспринимает его как часть самой себя. А для себя ничего не жалко.

Вова – самый любимый педагог. Анекдот, да и только. Однако когда первое впечатление устаканилось, и изумление прошло, подумалось, что это, в общем-то, символично и укладывается в рамки закрепившейся с давних лет традиции. Так уж устроено все в человеческом обществе, что любят наименее достойных. С их портретами идут по улицам, их славят в храмах и на партсобраниях. Кажется, неправильно, неверно, кощунственно, антипедагогично. Но, с другой стороны, а зачем человеку достойному все эти почести. Он их всячески избегает, и люди, кажется, это отлично понимают, поэтому и носятся с теми, кто к славе мира неравнодушен.

Ход мысли верный, но опасный с точки зрения социальной, потому что ложные герои плодят ложные представления и неверный путь развития общества.

Но опять же: а что поделаешь? Других героев у нас нет.

Нет, я слишком серьезно к этому отношусь. Надо смотреть на вещи проще, надо соответствовать тому виду, который я сам на себя напускаю: Печорин нашего века.

Понятно дело, что я не Печорин. Но, наверное, люди со стороны сказали бы, что сходство имеется. Не портретное, сущностное.

Лишний человек? Теперь мы уже так это не проходим. Да и свысока так освещать русскую литературу не рекомендуют. У нас лишних людей нет, у нас их всегда не хватает. Да отчего же не хватает? Наоборот, избыток. В новостях так и читаешь: сократили, уволили, закрыли. Скоро и нас заменят уроками по интернету и телевизору. Фантасты давно предсказали: «Какая прекрасная школа!» Количество лишних людей множится день ото дня. Лишним человек становится не только в плане духа, не только с точки зрения своего положения в обществе. Теперь он физически лишний. Давно ли писали в интернете о сорока миллионах сосредоточенных вокруг трубы, достаточных нам для жизни? Это никуда не ушло. Просто говорить об этом стало неприлично. А так, все правильно. Не так уж нужно нам граждан. И в прямом, и в переносном смысле.

Но, если подумать, разве лишний человек это всегда безвинная жертва? Выхолащивание человеческого в нем действительно делает его лишним. «Зачем живет такой человек?» Этот вопрос резче, прямее, мечтательно-интеллигентского «каков смысл моей жизни?» «Зачем?» – это вопрос практический. Он обращен извне, это обвинение со стороны, требование аргументации. И надо ответить, надо на деле подтвердить «зачем». Смысл всегда можно выдумать, «зачем» выдумать нельзя, «зачем» можно только продемонстрировать. Вот работа, вот семья и дети «мал мала меньше», вот «зачем». Это отрицать трудно, невозможно, немыслимо. Они перед глазами, и всякий гневный крик повисает в воздухе.

В учительской только и разговоров о том, что вышло. Обсуждают все, и на этой почве даже некоторое примирение между враждующими лагерями.

– Слушайте, я даже поверить не могу, как так вышло, Вова у нас популярный.

– Это в Вас уязвленная гордость говорит.

– Да здесь гордится нечем. Я не о том выше или ниже меня он стоит, я в целом об итогах. Как так могло получиться?

– А то, что у нас все руководство вверху, вас не удивляет?

– Это-то как раз, напротив, ожидаемо. Опытные педагоги.

– Еще бы.

Дружный смех всех сторон, даже лизоблюды участвуют. На то они и лизоблюды, что хорошо сознают слабости своих патронов. Сегодня смеются, завтра побегут доносить, кто крамольные речи распространял. Но сегодня никто об этом не думает. Расслабились. Сил нет держать оборону. Завтра снова бой, вражда, взаимные нападки. А сегодня легкое перемирие. Вернее, война без лагерей, каждый сам за себя.

– А кто там внизу у нас оказался, девочки? Кто в отстающих?

– Низ и «отстающие» – понятие относительное.

– Глупости, о каких отстающих может идти речь. Абсолютно субъективные оценки.

– Это Вы так говорите, потому что сами среди последних очутились.

– Ну, это резко.

– Да, так нельзя. Давайте соблюдать приличия, в конце концов. Это не повод для ссоры.

– А никто и не ссорится. Просто надо придержать свой язычок.

– Коллеги, коллеги, не будем ругаться.

– Конечно, не будем. Что нам ругаться? Кто-то к этому делу по-честному, то есть спустя рукава отнесся, а кто-то постарался изо всех сил.

– На кого намекаете, если не секрет?

– Да, есть у нас здесь комсомольцы-молодогвардейцы. С виду честные-благородные, но как дело до их любовей доходят, так несутся изо всех сил, сбиваясь с ног.

– Вы это сами придумали или подсказал кто?

– Увидела, услышала.

– И все-таки, что будет с теми, кто оказался в конце списка?

– Расстреляют в школьном подвале. Сергей Сергеевич – трудовик закопает. Вместе с ребятами. Снимет с алгебры или русского и закопает.

– Ну и шуточки у вас.

– Да ничего не будет. Себя премируют, а остальным скажут работать над собой.

– Тогда еще ничего, а то я думала, чем-нибудь нехорошим дело кончится.

– Хуже нашей работы ничего не может уже быть.

– Это верно.

– А я не согласна. Почему считается, что у нас работа плохая?

– Уважаемая, для того, кто сразу после уроков убегает и проверяет тетради раз в четверть, работа, может быть, и в самом деле отличная.

– Вы хотите сказать, что я ничего не делаю…

– Нет, я просто поясняю окружающим, при каких условиях наша работа начинает казаться отличной.

– А вы бы не наваливали на себя по две ставки, тогда наверняка поняли бы, что не все так плохо.

– А я бы не наваливала, если бы мне одной ставки хватало.

– Еще раз, не ссорьтесь.

– Интересно, как это учитываться будет при начислении зарплаты?

– Расскажут, наверное, на сегодняшнем педсовете. А что никто не знает хоть что-нибудь? Может уже все придумали.

– Может и придумали. Только нам не сказали.

– Подождите, что вы такие нетерпеливые.

– Нет, вы как хотите, а я на свой класс обижена. Я для них старалась…

– А они не оценили.

– Да, не оценили.

– А вы не старайтесь, просто поднажмите на них, или пообещайте им что-нибудь. Так многие, наверное, сделали.

– Слушайте, хватит наговаривать. Я понимаю, что вы расстроены, но это не повод, чтобы вбрасывать какие-то грязные домыслы.

– Да, не повод. Надо бы сперва покопаться в себе.

Ну вот, они уже до этого дошли. До самокопания. Поразительно, на какие глубокие подвиги самопознания толкает нас чье-то предубежденное субъективное мнение. Человек никогда сам на этакий подвиг не отважится. А ради другого, под влиянием мнения другого – пожалуйста. Будет смотреть, вглядываться в себя. Искать дракона. Не туда смотреть, не там искать, не там копать. И ведь найдет что-нибудь, встанет на путь исправления в ненужную сторону, естественно.

Сборище после уроков ничего не добавило к тому, что я услышал в учительской. Палыч разглагольствовал о том, что надо поднимать и подтягивать нашу популярность в глазах ребят. Училки соглашались, но лишь для того, чтобы перейти к вопросу о том, как результаты проведенной процедуры отразятся на зарплате.

Мне было все равно, и я слушал долгие прения вполуха. Я – середнячок, середнячок-боровичок, не укусишь за бочок.

24 сентября

Неожиданно я опять в кабинете у Палыча.

Неизменный комфорт. Хозяин кабинета традиционно гостеприимен в самом начале разговора. Мне на Палыча сердиться и вовсе нет причины. Грехов у меня нет, долгов у него передо мной тоже. Зачем позвал? Говори, дорогой!

– Николай Петрович. У меня к вам две темы для разговора. Одна касается вас непосредственно, другая относится скорее к делам общешкольным.

– Я слушаю, Геннадий Павлович.

– Наверное, лучше начать с той, что касается непосредственно вас.

– Вам виднее.

Мог бы и промолчать. Зачем вякнул? Все рот не закрывается.

– Это точно. Начну с темы, которая у нас с вами повисла еще две недели назад. О поэтическом кружке. Вы, как я понимаю, так и не изменили своего решения.

– Нет, не изменил.

– Ясно. Тогда дальше развивать эту тему не будем. Напоследок лишь еще раз замечу, что не могу одобрить вашего решения. Вы своим присутствием значительно бы облегчили труд Светлане Сергеевне и Татьяне Николаевне. Не сомневаюсь, что и тот уровень познаний, которыми вы обладаете, был бы полезен ребятишкам. Но нет, так нет.

Ясно, судя по тому, как быстро мы проскочили вопрос номер один, «лучшее конечно впереди».

– Второй вопрос, который также вас касается. Он связан с результатами мониторинга. В целом, вы неплохо выглядите. Но есть один тревожащий меня момент.

– Какой?

– Если вы обратили внимание на весь список, то получается следующий результат: среди учителей-словесников вы находитесь на последнем месте. Ваши коллеги, формально уступая вам в уровне образования и познания, тем не менее, находят более прямой путь к ребятишкам.

Что за ерунда? Больше уже придраться не к чему? Вслух я, конечно, ничего подобного не сказал, а сказал другое:

– Геннадий Павлович, ну это же некритично.

– Верно-верно, некритично. Если не видеть за результатами того, что очевидно и без этих данных.

– Вы это о чем?

Я начал все-таки закипать: придирается, как есть придирается.

– Я о проблемах педагогического характера.

– То есть?

– Успокойтесь, Николай Петрович, я не отрицаю ваших заслуг, глубины ваших познаний, не сомневаюсь и в ваших способностях как методиста. Но дело не только в этом. Педагогика – это не только искусство передачи знаний. Это искусство влияния. Нужно вести детей за собой, такова, вроде бы, этимология этого слова. А дети за вами идут, похоже, не так охотно, как за вашими коллегами. Это не очень заметно, конечно, но это есть. Вы не смотрели ваши результаты подробно?

– Нет, не успел посмотреть.

Он протянул мне распечатку:

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Я уставился на нее как баран на новые ворота. А он продолжал:

– У вас один из самых низких по всем преподавателям уровень доверия. Ученики вас побаиваются, они опасаются идти с вами на контакт. Это очень плохой знак, особенно сейчас, когда мы выстраиваем партнерские отношения между учащимися и преподавателями, когда говорим о педагогике диалога.

Где он слов-то таких успел нахвататься?

– Геннадий Павлович, как-то вы категоричны в выводах.

– Это не я категоричен. Это ученики. Я лишь комментирую то, что вы перед собой видите, и как директор говорю: вам нужно работать в этом направлении. Вам нужно сближаться с учениками, а вы, наоборот, возводите стену между ними и собой. Подходите к своей работе формально. А мы ведь с детьми работаем. Как сказал кто-то «сегодня дети, завтра народ».

– Михалков сказал, – я напомнил ему первоисточник.

– Да, верно, запамятовал. Какой же народ у нас с вами получится, если рассматривать его сквозь призму формальной успеваемости?

Тут я уже не утерпел.

– А какой получится, если не рассматривать?

– Плохой. Николай Петрович, плохой. Но научить жизнь научит, а вот воспитать ребят мы должны. У нас не университет, мы должны с ребенком работать, а вы от детей бегаете.

Это он опять на шестой «В» намекнул.

– Впрочем, Николай Петрович, ничего серьезного, конечно, пока нет. Но вы подумайте. Вы ведь учитель, вы должны быть близким другом и товарищем, а не небожителем, вещающим с кафедры.

Надо бы огрызнуться. Но я сдержался. Ишь ты, все мне припомнил. Университетским прошлым в нос тычет.

– Хорошо, я обдумаю эту информацию.

– Рад, что мы нашли общий язык.

Я подумал, что это все, и уже было дернулся прочь, как Палыч меня остановил.

– Погодите, Николай Петрович. Это еще не все. Я еще не перешел ко второму вопросу.

У него что-то с арифметикой? Он же сказал два.

– Николай Петрович, – тут Палыч располагающе улыбнулся. – Мне вчера позвонил ваш бывший коллега. Юдин Павел Иванович.

Черт? Я совсем забыл про этот дурацкий филологический класс.

– Я сперва не понял, о чем он, – продолжал Палыч. – Но потом разобрался. Плохо, конечно, что вы меня не предупредили об этой прекрасной инициативе. Но я думаю, это очевидно, связано с мониторингом. Вы наверняка волновались, и как оказывается, не зря, так что я на вас не в обиде. Бывает. Все мы люди. Любой может забыть, закрутиться.

Он с наслаждением расковыривал мне рану. Отлично знал, что я редко о чем забываю. Садист.

– Да, запамятовал, Геннадий Павлович. Моя вина.

– Зачем вы так, пустяки. Благодаря вашей оплошности он мне и позвонил. И мы с ним о многом договорились. Я считаю это очень перспективный проект, очень хорошее, почетное для нашей школы предложение. Сейчас приходится бороться практически за каждого ученика. И здесь все средства хороши. А Павел Иванович предлагает очень хороший, можно сказать привлекательный вариант…

«Почему Юдин не перезвонил мне?» – думал я, не слишком внимательно следя за разглагольствованиями Палыча. – «Это же самое очевидное, спросить у того, с кем договаривался. Неужели он с самого начала не рассчитывал на меня, а пригласил только так, из любопытства? Вряд ли. Слишком это хлопотно для Юдина. Значит, что-то изменилось. Или это связано с тем, что он считает ниже своего достоинства звонить мне. Но ведь в первый раз позвонил. Что случилось? Скорее всего, я не узнаю. А надо ли узнавать? Как бы ни повернулось дело, я на нем заработал только штрафные очки. Такая блестящая инициатива, – вон Палыч соловьем разливается, а я проворонил. Может это неспроста. Может это, как в 37-ом, саботаж с моей стороны, диверсия?»

Рассуждения подобного рода могут показаться глупостью, но я слишком хорошо знал Палыча и Сигизмундовича. Весь тот ход мысли, который я проделал, вполне в их духе. И если они не подумали так сейчас, то, далее, в свое время, они выстроят эту цепочку, и занесут мне потом в учетную карточку. Со стороны так и выглядит: важное – замолчал. Черт, почему у меня память стала такая дырявая?

Я вернулся к реальности и к болтающему Палычу.

– … Короче, Николай Петрович, мы посоветовались тут с Анатолием Сигизмундовичем и пришли к выводу, что раз Светлана Сергеевна и Татьяна Николаевна занялись факультативным направлением, то для работы с основными классами остаетесь только вы. Кроме вас нам больше поручить процесс формирования филологического класса некому. Опять же вы с Павлом Ивановичем бывшие коллеги, вам нетрудно будет взаимодействовать и находить общий язык. С нашей же стороны, стороны администрации вам двоим всецелая поддержка. Прежде всего, организационная. Ну как вы смотрите на это? Беретесь?

А куда деваться? Положение-то безвыходное. Филологический класс с нашим-то контингентом, затея еще более бредовая, чем поэтическая студия. Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Сейчас в свете перспективы организации этого псевдокласса, не нужного по большому счету никому, поэтическая студия казалась более приемлемым вариантом. Палыч сделал предложение, от которого нельзя отказаться. Нет, формально, конечно, пожалуйста. Но тогда я окончательно попаду в касту неприкасаемых. А это очень опасно с точки зрения моего дальнейшего пребывания здесь. «Нельзя жить в обществе и быть свободным от него». Если я собираюсь и дальше игнорировать пожелания начальства, то мне лучше положить заявление на стол. Жить дальше мне здесь спокойно не дадут. Открытое противостояние не прощается нигде.

Я быстренько взвесил все «за» и «против». По существу ничего серьезного и затратного по времени мне пока не грозит. Изучать бумажки и переговариваться. Поддерживать связь, так сказать. Вот, собственно, и все, что нам удастся сделать до Нового года. Отвлекаться на разную чушь, конечно, неприятно. Но, с другой стороны, дело пока не хлопотное, и под это можно будет попросить прибавки. Опять же это обезопасит меня от других безумных инициатив нашего руководства. Если они торкнуться ко мне, начнут что-нибудь навешивать, я всегда смогу прикрыться. «Извините, не могу, работаю с документами»

– Ну, раз взяться больше некому, то придется мне.

– Вот это дело, Николай Петрович. Рад, что вы согласились. В общем, мы договорились с Павлом Ивановичем, что до ноября они формулируют общую концепцию, а затем, после осенних каникул, вы уже с ним плотно начинаете работать в этом направлении. Этот учебный год начался, нам никто никаких изменений делать уже не позволит. А вот в следующем году хотелось бы, чтобы у нас филологический класс возник.

– Постараемся, Геннадий Павлович.

Понятное дело, что стараться я вовсе не собирался. «Может, все еще обойдется?»

25 сентября

Если в кране нет воды, значит, выпили… соседи.

Сидим без холодной воды, почитай, второй день. Я горячую воду не люблю и использую ее обычно только в двух случаях, когда залезаю в ванну, и когда бреюсь. Поэтому для меня потеря холодной воды – это большая потеря.

То, что холодной воды нет, обнаружила первой еще Маша, когда вчера вернулась со школы. Могла бы позвонить, конечно, в аварийку. Но с другой стороны, что взять с девчонки. Часом позже подошла Таня и сразу же стала названивать в управляющую компанию. У нее на этот счет пунктик. Какая-то невероятная тяга к тому, чтобы требовать свое, даже через «не хочу». Прям как настоящая американка: «я за это плачу».

Признаться, очень не люблю все эти вопросы жилищно-коммунального хозяйства. Образ зловещих слесарей в грязных спецовках, топающих сапожищами по комнатам, пылкающих многолетним устойчивым перегаром, преследует меня с детства. Ну и диспетчеры, эти самоуверенные дамы климактерического периода вообще отдельный разговор. Поэтому я свалил все переговоры с ними на Таню. В какой-то мере это неэффективно, потому что для простого народа, баба, звонящая по поводу отсутствия отопления или текущих стояков – это все равно, что зудение мелкой мушки. Отмахнулся, и ладно. Другое дело – мужик. Когда Таня заходит в тупик в процессе общения с деятелями ЖКХ и в раздражении («разговаривай сам!») бросает мне трубку, я, приступая к беседе, уже сам чувствую, как внутренне подбирается баба на другом конце телефона. Переход подачи. То же и со слесарюгами. Совершенно не обращающие внимание на женский пол (тю, что с бабой разговаривать, дурой тупорылой!), они начинают подробно рассказывать о всех трудностях своей работы любому мужику.

– Почему у нас нет холодной воды? – поинтересовалась Таня, не в силах ни минуты терпеть подобное безобразие.

Я уже пришел к этому моменту домой и сам стал свидетелем разговора.

В трубке начали что-то бурчать про возможную неуплату, но Таня быстро одернула уже обычную попытку съехать с сути происходящего.

– У нас долг только за август, о чем вы говорите? Это даже не долг вовсе.

В трубке начали что-то бурчать про двадцать шестое число и последний день платежа, но Таня пресекла и эту попытку уйти от темы разговора. Тогда диспетчер сменила тактику и начала рассказывать о том, что причину отсутствия надо устанавливать. В итоге все кончилось тем, что нас попросили перезвонить через минут десять.

– С ними еще хуже стало, чем с ЖЭКом, – раздраженно заметила Таня. – Как ни позвонишь, ничего они не знают, все им нужно уточнять. Но про деньги обязательно вспомнят.

– Так вода – это же вообще не они, – заметил я.

– В том-то и дело. Понять не могу, какие они с меня деньги требуют. Их это вообще не должно волновать.

– А они теперь за долги отключают, – подала голос из своей комнаты Маша.

– Кто?

– Которые холодную воду поставляют.

– А ты откуда знаешь?

– Маша верно говорит, – вспомнила и согласилась с дочерью Таня. – Местные новости все только об этом и пишут. Отключают людей за долги.

– Как это они интересно делают?

– Не знаю. Может, трубы обрезают.

– То есть ты хочешь сказать, что к нам пришли и обрезали трубы только за то, что мы не заплатили за август. И при этом никто ничего не слышал. Ну, дают.

– Я ничего не хочу сказать. Может быть, это авария, а может быть, кто-нибудь из соседей отключил, что-нибудь делает. Сейчас же все умные, все вентиля крутить умеют. Кто-нибудь из нашего подъезда спустился в подвал и перекрыл весь дом, чтобы прокладку поменять.

– Так контрольные краны есть же для этого.

– Есть. А у тебя самого они работают?

Контрольные краны у меня по старости лет не работали, и я замолк. Надо менять. Да на это деньги нужны и тот, кто это сделает. Можно было обратиться к отцу. Но после весенней многочасовой возни с батареей на кухне, когда надо было разобраться с вышедшей из строя прокладкой, я стал сомневаться в его сантехнических способностях.

Десять минут прошли. Таня позвонила снова. По ее «да» и «ага», я понял, что воды дожидаться бесполезно.

– Короче, это авария, – пояснила она после того, как закончила разговор. – Соседи с третьего этажа заливают всех, кто ниже. Слесаря приходили и отключили воду во всем доме.

– Как? Почему?

– Потому что, течет труба, заделанная под кафель. Долбить соседи не позволили. Ну и чтобы не лилось дальше, слесаря из аварийки всю воду и отключили.

– Ясно. А когда все наладят?

– Пока неизвестно. «Ребята работают». Позвоню вечером, если воду не дадут. Сходи на всякий случай, купи бутылированную, чтобы нам хоть на чай было что вскипятить.

Воду не дали. Так что в магазин за пятилитровой бутылью я сгонял не зря. Дополнительный расход. Но, с другой стороны, куда деваться. Хорошо еще у нас есть привычка набирать воду в две большие кастрюли впрок. Так что не погибнем от засухи. А вот в туалет придется с ведерком.

За ночь ситуация не изменилась. Все то же слабое, еле различимое уху сипение из крана поначалу, а потом тишина.

Еще до моего ухода утром на работу Таня позвонила в аварийку.

Как всегда, все пришлось объяснять с самого начала. Пришла новая диспетчерша и о наших проблемах, естественно, мало что знала. Наконец она разобралась в записях и пометах своей предшественницы и заверила нас, что воды не будет.

– Как, почему? – начал закипать я.

– Сам спроси, – Таня передала мне трубку.

– Здравствуйте, – поприветствовал я даму на другом конце провода скорее по привычке, нежели из добрых чувств. – То есть в холодном водоснабжении вы нам отказываете?

– Молодой человек, мы вам ни в чем не отказываем. Я уже объяснила вашей жене, что вода перекрыта, потому что соседи с третьего этажа заливают квартиру ниже.

– А мы причем?

– Мы подаем воду по всем квартирам, а не отдельно в каждую.

– То есть вы почти за сутки так ничего и не сделали.

– Я уже объясняла. Мы не можем. Квартира, которая топит, не желает впускать наших слесарей, чтобы они устранили аварию. У них там какой-то кафель дорогой, и они не хотят его ломать.

– И что, теперь мы будем сидеть без воды?

– Мы ничего сделать не можем, – проигнорировала она мой вопрос. – Спуститесь сами вниз и попытайтесь договориться с соседями.

– Я не понял, почему я должен с ними договариваться?

– Вода же вам нужна. Так что это в ваших интересах.

– Стойте– стойте, а вы тогда мне зачем? Это вы должны заставить вас впустить.

– У нас нет такой возможности.

– А у меня откуда возьмется такая возможность? Что я им скажу?

– Попробуйте договориться по-соседски.

И она повесила трубку.

– Нет, ты слышала? – спросил я жену. – «Договориться по-соседски». Они там с ума, посходили, что ли? Они – управляющая компания, Аварийная ситуация. И они просят нас обеспечить им доступ к соседям в квартиру. Абсурд какой-то.

– И что ты будешь делать?

– Не знаю.

– Мы ведь так и будем сидеть как в Сахаре. Не помыться, не убраться, не сготовить.

– А что ты предлагаешь?

– Я предлагаю все же постучаться к ним и объяснить ситуацию. Аварийке-то что, они отключили, никого не топит, и ладно. Их, и в самом деле, все устраивает.

– Постучать-то я постучу, рука не отвалится. Но что же получается, опять мы?

– Да, опять наша квартира самая активная.

– Что у нас за подъезд бараний такой собрался: никому ничего не надо. Электричества нет, всем все равно. Отопление дали как попало, опять всем наплевать. Теперь холодную воду отключили, все прямо на седьмом небе от счастья.

– Такие соседи.

– Да нормальные раньше были соседи. Я всех знал, и все меня знали. К тете Наташе бегал с ведром за водой на второй этаж в детстве, когда давление маленькое было. Всех бабок знал, и все бабки меня знали. А теперь не поймешь, кто живет. Ты, кстати, Таня знаешь, кто там живет в той квартире?

– Понятия не имею. Раньше Елена Александровна жила.

– Ее я помню. А теперь, теперь же она вроде съехала?

– Еще в позапрошлом году. Не то продала, не то сдает. Туда какая-то семья молодая въехала, мне Оля говорила из соседней квартиры. Коля, ну ты же помнишь, что в прошлом году с отоплением произошло?

Я не забыл. Как такое забудешь. Тепло нам подали как обычно, а стояк в спальне так и не заработал. А это две батареи, одна в зале, другая в спальне, где Маша спит. Сперва мы на этом не стали циклиться. Решили, народу достаточно на стояке сидит, кто-нибудь наедет на управляющую компанию. Да и осень теплая. Не поджимает. Прошла неделя. Стало попрохладнее. Смотрим мы с женой, а никто и не шевелится. Не то пингвинчики, которым не холодно, не то англичане, воспитанные по доктору Споку. Делать нечего, стали жаловаться. Прошла еще неделя. Никакого движения. И весь подъезд по-прежнему стоически выносит уже конкретное такое похолодание. Тогда уже стали просто скандалить со слесарями. Только после этого все с мертвой точки сдвинулось.

Сейчас, судя по всему, опять придется нам солировать. Но, как справедливо заметила мадам диспетчер, «воду-то нам надо». Остальные – монстры, не пьют, не моются, не стираются.

Спускаюсь по ступенькам и привычно уже закрываю окна в подъезде. Время не ранее, а ни одна зараза не прикроет, чтоб хоть чуть-чуть потеплее было. Я вдруг подумал о том, как странно все это получилось. Столько лет орали с пеной у рта про хозяев на своей земле. И вот стали хозяева. Не земли, конечно, а квартиры. Заселились. Двери понаставили красивые, ремонты понаделали, а хозяевами так и не стали, не научились добро беречь. Здесь всего-то ничего, при нынешнем уровне прогресса. Сними трубочку и потребуй законного оказания услуги, идешь покурить в подъезд, так хоть окно за собой закрой, удовлетворив неодобряемую Минздравом потребность. Бумажку в урну, ссать, ну хотя бы в кусты, а не на лестничную площадку в подъезде. Подъезд на замке, ну кто еще кроме своего может нагадить? Что за народ пошел? Собаки и то на улице гадят.

И вот если почти каждый день такое, то что толку с такими-то взаимодействовать. Какое тут соседство возможно? Они мне лужу под нос. А я им добрососедство? Непротивление злу силою. Или надо также как они? Они лужу, я – кучу.

Нет, не могу. Родители изуродовали, неправильно воспитали.

Не будь у нас дочери, может быть, нам тоже на все было бы наплевать. Но как появилась Маша, даже я, вполне неприхотливый, озаботился нормализацией быта. И ремонт мы сделали первый, ну тогда какой получилось, на сколько денег хватило, своими руками. «Ребенки, они в грязи расти не могут».

Семья делает человека ответственным, семья отрезвляет человека, заставляет его более здраво смотреть на то, что происходит. Таня тогда очень заботилась, чтобы Маше тепло было.

В общем, с тех пор и пошла наша забота о жилищно-коммунальных условиях. Маша выросла, а привычка осталась. От нее и тошно, а по-другому уже не можешь. Сам за порядком следишь, и на других с этой же точки зрения смотреть начинаешь. Смотришь, и видишь, а люди-то совсем никудышные стали.

Я постучал в злополучную квартиру. Дверь хорошая. Елена Александровна не поскупилась в свое время, ставила прям как на века. А в итоге продала. Или нет? Впрочем, какая разница.

Мне не открыли несмотря на то, что я слышал за дверью явное шевеление. Мне даже показалось, что слегка мелькнул глазок, как будто к нему подошел кто-то и посмотрел.

Я постоял еще некоторое время у двери, повторно постучал для порядка и зашагал дальше на работу.

В школе, на перемене мы с Трофимычем обсудили сложившееся положение. Трофимыч любил темы хозяйственные. За долгие годы своей жизни он успел в разговорах перетереть и женщин, и политику и вопросы мироздания, и, по-видимому, нашел все удовлетворявшие его ответы. Нет, как можно заметить из предыдущего он не отказывался от хорошего разговора на все вышеуказанные темы. Однако быт привлекал его больше всего. За спиной богатый жизненный опыт – как не поделиться? И Трофимыч всякий раз оживлялся, как только речь заходила о даче и огороде, посевах, сантехнике и особенностях интерьера.

– Это еще хорошо, что воду перекрыли, – заметил он, выслушав мою историю. – У меня у соседки Клавдии Ивановны так и текло по стенке несколько месяцев.

– Как же так? – спрашиваю.

– А обыкновенно. Над ней какая-то молодая девка жила. Течет в перекрытии где-то, надо разбираться. А девка не дает, не пускает – « у меня, говорит все сухо». Так-то. Беда прям это стала. Раньше люди по-простому жили. Теперь – все хозяева, частная собственность, что хочу, то и делаю.

Трофимыч еще долго распространялся насчет нравственной деградации человечества в лице русского народа, в диалогах и сценках. Но я не слушал, а думал о том, что вот придется мне сейчас покупать, как и вчера, новую бутыль воды.

Слупить бы с этих горе-соседей деньги за это удовольствие. Но как слупишь? Это, типа, твои проблемы. Не пей. Морду лопатой сделают, и хоть трава не расти. Впрочем, даже и морды делать не надо. Поцелуйте дверь, как я утром.

После школы, до того, как забежать в продуктовый, я звякнул жене.

– Ну и как?

– Все так же. Ты что, думал, что-то изменится разве? Сегодня пятница, сокращенный день. Никто тебе ничего делать не будет. А завтра выходной, Божий день.

– Ясно. Значит, опять воду покупать?

– У меня осталось немного. Но на завтра, на утро уже не хватит.

– Ладно, принесу тебе.

– Почему это мне? Ты больше всех воду лычешь. И купи что-нибудь, чтоб воды поменьше тратить.

– Рожки?

– Можно и их. Только тогда что-нибудь к ним еще докупи, сосисок, например, или колбасы.

– Дорого.

– Это ты соседям скажи.

– Сейчас уже никому ничего не скажешь.