Текст книги "Пустое место"

Кстати, Юдин. Я ведь так и не позвонил ему за всеми этими событиями. Нужно обязательно позвонить, для виду. Палыч теперь точно проверит. Надеюсь, что пока ему было некогда, также как и мне. И хотя можно сослаться на форс-мажорные обстоятельства, все равно подставляться не следует.

– Вы так считаете? – Вова испуганно посмотрел на меня.

– Формально, мы двое, но по существу только вы. Впрочем, не отчаивайтесь. Не думаю, что все примет серьезный оборот. Спустят на тормозах.

– Уверены? – Уткин взволнован, он боится, я чувствую это по его слабому голосу.

– Судите сами, Владимир Валентинович, серьезных прегрешений за вами нет. На место ваше никто не претендует. Раздувать скандал дальше никому не нужно. У Яблонской-мамаши есть еще какие-то иллюзии, но я думаю, что ей поставят голову на место и Палыч, и Сигизмундович. Ну и все-таки нельзя отрицать того, что момент, когда Яблонская начала руки резать вы пропустили.

– То есть вы считаете, что Вова во всем виноват? – обиделась Ольга Геннадьевна.

– Где я сказал, что виноват, Ольга Геннадьевна. Во всем виновата сама Яблонская и ее родители, которые воспитали такую дочь. Я лишь указал на то, на что вам будут указывать, когда начнут составлять «обвинительный приговор». Это же факт, и скорее всего, все ребята в классе его подтвердят. Вы отвлеклись на Кудашева.

– Но я не мог…

– Конечно, – не стал я дослушивать Уткина. – Но здесь вас никто не поймет и не поддержит. Самое большое посочувствует. Как я сейчас сочувствую вам. «На вашем месте мог бы быть каждый». Поэтому, собственно, вас никто и не поддержит. В душе многие, не все подумали: «хорошо, что это произошло у него на уроке».

– Николай Петрович!

Я уже оправился от первоначального испуга и, ощутив, что мне в текущем раскладе ничего не грозит, начал анализировать ситуацию отстраненно, как бы объективно.

– Ольга Геннадьевна, подумайте, ну разве я не прав.

– Такого не может быть. Ну, есть же у людей совесть, в конце концов, я не знаю. Почему Владимир Валентинович должен страдать из-за того, что какой-то дуре вздумалось такое учинить именно на его занятии?

– Ольга Геннадьевна, – спросил я. – А вот скажите, положа руку на сердце, если бы на месте Владимира оказалась Лариса Александровна, вы бы так переживали?

Она замялась. Заметна была внутренняя борьба. Правильный ответ она знала, но собственная совесть мешала ей соврать, сказать, то, что напрашивалось. Я не стал мучить красну девицу, помог ей.

– Нет. И я нет. И он нет, – я показал на Вову. – Хорошие ли мы или плохие, но так получилось, что никто из нас не встанет на защиту абстрактных принципов справедливости, честности, порядочности. Мы будем кричать только тогда, когда нам сделают больно. Или нашим родным, близким, дорогим нам людям. Но и это последнее уже признак птицы высокого нравственного полета по нынешним временам.

– Неужели вы от нас отступитесь, Николай Петрович? Неужели не поможете?

– Не знаю, чем бы я мог помочь, а что не брошу вас, это точно. Да мне, как видите, и не дают. Пока остаются две кандидатуры на место главного мучителя – моя и Владимира Валентиновича. По большому счету, никто не мешает им раскинуть и вину на двоих.

– Вы так думаете?

– А кто их знает…

Я естественно врал. Ситуация мне была ясна, и я видел, что для Вовы Уткина из нее нет никакого выхода. Его уже заочно осудили и приговорили. Не попадайся с поличным! Впредь тебе наука!

Но разве такое скажешь открытым текстом? Я промолчал. И сказал несколько малозначительных ободряющих фраз. Какой-то набор пошлостей, даже приводить здесь совестно.

– Давайте, все-таки поддерживать между собой связь, пока эта свистопляска не закончилась. Если я что-то узнаю, то буду сообщать вам, если вы что-то услышите, то скажете мне. Идет?

– Конечно.

Этим наше мини-совещание завершилось. Я собрал свои вещи и отправился домой. Жене, наверное, о том, что у нас здесь происходит говорить, пока не следует. Поступим так же, как поступят ученики 7-го «В» Штиль и Кудашев. Не будем волновать маму. Зачем ее тревожить по пустякам? Мама устала, у нее много работы, много забот и хлопот. Может быть, у нее тоже неприятности на работе. Она ведь не все говорит про это, правда?

Вот и мы организуем маленькую-маленькую тайну. Совсем крошечную. Совсем незаметную. Она ведь никого не касается, никого не затрагивает.

Пусть мама спит спокойно, ни о чем не беспокоясь, ходит на работу, и думает, что все у ее любимого хорошо.

1 октября

Черт! Я опять забыл позвонить Юдину. Мысль об этом пришла мне в голову уже утром, когда я вышел из дому.

На улице шел сильный дождь. Стоя под навесом карниза, у собственного подъезда, перекладывая телефон из кармана кожаного пальто в сумку, я только сейчас об этом вспомнил. Посмотрел на часы. Еще восьми нет, не очень хорошее время для звонков по всяким пустякам. А в том, что эта авантюра с филологическим классом по этой категории и проходит, можно не сомневаться. И почему я все время забываю созвониться с Юдиным? Наверное, причина в том, что я уже окончательно перешагнул через свою тоску по кафедре. Фантомные боли, связанные с университетом, ушли в прошлое. Я полностью вычеркнул себя оттуда. Постоянные провалы в памяти и ничего не оставившее в моей памяти недавнее посещение университета говорит о том, что та моя история завершена раз и навсегда.

Слава Богу, я шагаю в ногу со временем. Живу настоящим. Будущего для меня еще нет. Я вообще не вижу, что случится со мной завтра. В наше время может быть все. Когда-то меня это радовало. Теперь я поумнел и знаю, что это «все» лежит в плоскости только дурного. Новые цены, новые налоги, новые дополнительные обязанности. «Мужайтесь, худшее еще впереди». Одна радость – прошлого уже нет. Я забываю. Это хорошо, это нормально. Значит, я еще здоров, не впал во всеобщую одержимость вчерашним днем. Я не верю во вчера.

Между прочим, я забыл еще об одном звонке. Сталина Григорьевна. Надо как-нибудь побалакать со старушкой. Просто так, нужны же человеку хоть какие-то отношения и связи. Она права, что-то я совсем выпал из жизни. Но это потом, когда на работе все утрясется. Она тоже мне не звонит. Значит, занята. И я занят. Все заняты, а результата нет. Суета сует.

Дождь не сильный, но идти под зонтом мне все равно неприятно. Я люблю свободные руки. Для этого и сумки все время себе покупаю на лямках. Повесил – и иди. Не как Юдин – все портфели. У него дума о солидности. У меня об удобстве. Статус против практичности и функциональности. Уже по одному этому легко установить различие в характерах и наклонностях, в жизненных приоритетах.

Дождь. А люди бегут, торопятся. На работу. Не так много, как в годы моего ученичества и студенчества. Но достаточно.

Почему мало? Здесь много причин. Раньше торопились рабочие на смену. Я помню, как школьником, шагая к первому уроку, невольно смешивался с этой текущей на работу толпой рабочего люда. В восемь часов, как и в школе, как раз начало смены. А завод недалеко, в двух остановках, если ехать на трамвае или автобусе. Это в другую сторону, прямо противоположную той, по направлению к которой движусь теперь я. На том заводе, металлургическом, работал когда-то, совсем давно, отец. Среди прочих других заводов: алюминиевого, аглофабрики, потом машиностроительного. Он нигде в молодости подолгу не задерживался. Искал, где лучше, где больше платят. Это потом, когда появилась семья, остепенился, перестал скакать с места на место. Но на этот завод, с которого едва ли не начинал, не вернулся.

Теперь на металлургический мало кто спешит, в этом объяснение малолюдности улицы в сравнении с днями моей школьной юности. От былого гиганта остались рожки да ножки. В какой-то степени закономерно. Строили его в тридцатые, в эпоху индустриализации. Затем он перенес войну. Сталь. «Все для фронта, все для Победы!» Как напоминание о славном прошлом, до сих пор у окон заводоуправления знаменитая тридцатьчетверка. Мы туда бегали мальчишками со всех окрестных домов в детстве, ездили на трамвае. Ну как же! Самый настоящий танк, с башней, с пушкой, со стволом, на котором можно повисеть, или оседлать его также, как писатель Константин Симонов на фотографии. Славное, весьма славное прошлое. Рабочий, замурованный в стенах туннеля, ведущего на ту сторону завода. Таинственное место, место грязи, пара, раскаленного металла и живой жизни. Когда-то, не сейчас. Завод пережил реконструкцию в семидесятые, а потом, после краха всего, его выжали до конца и бросили гнить. Нет, заводоуправление с танком стоит новенькое и выглядит много лучше прежнего. Но мертвенная пустота перед ним смотрится тяжело на фоне старых воспоминаний, о грязной шумной, кишащей людьми и машинами заводской площади прошлого. Рабочий шум сменился траурной тишиной. Вместо молодых сильных ребят – одинокие, растерянные пошорканные жизнью антабусы, алкаши, люмпен – пролетариат вместо пролетариата настоящего.

И все же не все так отчаянно. «Гнить» – хорошее слово. Оно говорит о том, что что-то еще продолжает существовать. Впрочем, содержание существования сводится только к разложению. Жить, чтобы гнить – это стало сутью бывшего металлургического титана. Закрыть, разом оборвав его постыдное существование, власти города побоялись. И хозяину, не вылезающему из парижей и лондонов, не позволили. Социальная политика. Вместо того, чтобы отсечь голову гильотиной одним разом, двадцать лет отрезали от старческого немощного тела по кусочку. Теперь, когда ничего не осталось, бросили догнивать останки.

Раньше, когда я шел в школу, ту самую, куда теперь бегает Маша, я видел по утрам ручейки рабочих людей, тянувшиеся к остановкам, к проспекту, чей конец упирался прямо в серое здание заводоуправление. Заходя в школу, я слышал гудок, и думал, что вот также, как я сейчас, в цеха и помещения завода заходят тетя Аня с второго этажа, дядя Вася с пятого и дядя Вова с третьего. А через час прибежит в бухгалтерию заполошенная тетя Наташа, соседка по площадке.

Мы все начинали вовремя. Вместе. Вся страна, от мала до велика.

Теперь этого единства нет. Кто в лес, кто по дрова. Общество потеряло ритм. Все зажили наособицу. И, глядя на то, как не слишком много людей торопится сейчас на работу, сравнивая с их избытком днем на улицах, уже не можешь понять, кого все-таки больше: тех, кто работает, тех, кто уже остался без работы, или тех, кто никогда не работал.

Впрочем, наверное, я слишком мрачно смотрю на то, что происходит. Это жизнь. Все не может оставаться также как в детстве. Время черных гигантов прошло. Людям не нужно столько танков и рельс. Одни летают по воздуху, большинство сидит в своей берлоге. Эпоха единого людского порыва миновала. Век общества, работающего четко и верно, как часы, подошел к концу. Все изменилось. Все должно было измениться.

Но не так.

А как? Вряд ли кто знает. Никто не подумал. Но что толку осуждать других, когда сам таков. Разве я сильно задумываюсь о будущем? Сегодня школа, а завтра что? Лишь бы сегодня продержаться. А завтра, Бог весть. Свобода от будущего – это на самом деле никакая не свобода. Скорее, наоборот. И тот покой, который я ощутил, который охватывает день за днем все общество – состояние забытья, сродни хмельному. Что будет с Машей? Я никогда всерьез не задумывался. Еще несколько лет – и она невеста. Своя жизнь, свое место для нее. Что я для этого приготовил? Мне от родителей досталась квартира. Конечно, можно долго рассуждать о том, что не будь дяди Саши, мы бы так и жили единым колхозом. Но даже если и дядя Саша всему виной. Разве это не показатель того, что мои родственники все для меня сделали. Живи, плодись и размножайся.

Где плодиться той же Маше? В соседней комнате?

Постойте-постойте, но это же не только моя вина. Не стоит взваливать на себя всю ответственность. Легко было моим родителям и дяде добыть все себе и своим детям для жизни. А я, а Таня? Разве мы способны? Нынче надо кого-то убить или ограбить, чтобы добиться хотя бы того, что смогли получить мои родители.

Я не верю в созидательный труд. В труд, ведущий к процветанию личному и общественному. Труд стал бессмыслицей, как и все остальное. Его значимость стала измеряться зарплатой. Это был первый шаг к деградации. После этого трудом стала называться всякая деятельность, приносящая доход.

«Какие профессии вы знаете?», спрашивал я в университете в 90-е. Киллер, путана. Доказать, что киллер не трудится не представлялось возможным. Ну как же, вот деньги. Работать за деньги, ради денег. Деньги главнее работы. Это отношение стало основополагающим для многих карьер. Это раньше стремились к почестям и славе, известности, начальственным должностям. Теперь – главное деньги. «Я получаю хорошо». В этой фразе почти все слова важны. Это крепкая, слитная фраза целостное мировоззрение: Я= хорошо = получаю. Раздробить его на части практически невозможно.

Я был свидетелем таких карьер. Григорий Александрович Шмидт. Работал у нас один такой на факультете психологии. Приветливый веселый мужичок. Умный и остроумный. С ним всегда приятно было поболтать на переменах между парами. Редкий случай простого и адекватного человека в наших интеллигентских буреломах мании величия и непомерного честолюбия. Работал себе и работал. Лет пять-шесть при мне. Числился на кафедре общей психологии рядовым преподавателем. Кандидат наук, защитившийся по молодости, и забросивший науку окончательно и бесповоротно с наступлением новых времен. Превратился в обычную читалку, получающую зарплату. Университет стал для него тепленьким местечком. Он перешел на метод работы с предельно высоким КПД, с невероятной экономией собственной энергии. Примерно, так как у Писарева. Есть там такой эпизод в его мемуарах об учебе в московском госуниверситете, когда он со скепсисом рассказывает о преподавателях из года в год, слово в слово читающих одно и то же. В принципе, даже записывать не надо. Тетрадки средней толщины, засаленные и зажульканные, совершенно как в писаревских мемуарах передавались с курса на курс. Мне такой подход претил. Но я относился к этому снисходительно. Так работали многие. Смысла и повода не было напрягаться. Не тот человеческий материал, да и задачи совсем другие. Имелась и причина субъективного характера. Девяностые сбили Шмидта на самом взлете. Впереди рябила карьера хорошего преподавателя, стажировки, докторантура, продолжение советской сказки о подготовке высокопрофессиональных кадров провинциальных вузов. А оказалась «тьма погребов», безрадостная перспектива вечного тарахтенья перед полупустой аудиторией.

В какой-то момент я обнаружил, что Шмидт исчез из моего поля зрения. Я лишился интересного собеседника, всегда дружелюбного, слегка ироничного, расположенного к тебе.

Мне стало интересно, что же случилось. Не умер ли? Версия вполне возможная от того, что Шмидт себе в радостях жизни не отказывал. Никогда не напивался, но порой бывал в университете слегка навеселе. Оказалось, нет, не умер. Более того, напротив, жив-здоров и процветает. Правда, не здесь, а в Германии.

– Как же он там оказался?

– Так он этнический немец. Но не это главное. Оказывается, что все последние годы, когда он здесь работал, брал взятки. Много, беззастенчиво. У него студенты даже не готовились. Знали, что ему надо занести несколько бумажек определенного достоинства. И готово – экзамен в кармане. Таким образом, он накопил крупную сумму, продал квартиру и уехал туда. Теперь живет там и очень даже неплохо. Присылал не так давно фотографии. Умный человек.

А ведь и точно умный. Сиживая порой за экзаменационной ведомостью, тогда еще в университете после экзамена, я всякий раз думал: почему я-то такой глупый? Почему бы вот этих семерых или восьмерых из группы, которым я только что написал «неудовлетворительно» не обтрясти как грушу? С паршивой овцы хоть шерсти клок. Обеспечить благополучие семьи, будущее Маши. Потому что иначе – никак. «От трудов праведных, не наживешь палат каменных». Как отольется мне эта моя слабость, моя пресловутая честность? Рая нет, глупо на него рассчитывать, а Ада от того, что я поступлю как все, не прибавится.

Как жить, если жить невозможно?

После Шмидта у меня словно глаза открылись. «Так поступают все». Легко, непринужденно, естественно, как нечто само собой разумеющееся. А я не мог. До Шмидта я только подозревал, улавливал из намеков. А тут все будто рентгеном просветили. Все предстало ясно и отчетливо передо мной.

Я понял откуда эти заграничные поездки, о которых трындычат на кафедрах мои коллеги, возвращаясь из отпуска, в то время как я скромно отмалчиваюсь о собственных скромных поездках на старую загородную дачу отца. «А вы где были этим летом? В Греции? А я в Словакии. Очень хотелось в Италию. Но не получилось. Думаю, все-таки поеду следующим летом». Мне стало ясно, отчего растет количество машин на университетской стоянке. Кредиты. Да, конечно, кредиты. В большей степени безвозвратные – от тех, кто заглядывает на кафедру уже на сессии, от тех, кто подолгу мнется у ее дверей с черными непрозрачными пакетами. Я понял, почему некоторые преподаватели так любят принимать зачеты во второй половине дня. Дело не только в загруженности.

Мне стало очевидно, чем в университете занимаются люди. Они работают над своим будущим и будущим своих детей. Они трудятся в поте лица, собирая со студентов пакеты, коробки, конверты и бутылочки. А что там делаю я? Я словно поперхнулся. Я поглядел на себя со стороны и таким жалким и глупым сам себе показался. Достоевский, Салтыков-Щедрин. «О, великая русская речь!» В вас поселились опарыши. Ваше мясо, ваши трупы пошли им в пищу. Вы напитали не русский народ, а мириады паразитов, для которых каждое ваше слово, каждая ваша книга – лишь маленькая ступенька к Италии, к комфортной загородной даче, к автомобильчику под окнами университета.

«Но надо же человеку чем-нибудь, да питаться?» Надо. Но поедание себе подобных – это каннибализм. Хотя нет, вряд ли. Где здесь подобное? Разве Шмидт – это Выготский? Разве Паша Юдин – это Чехов? Они – паразиты, едят только то, что выше их, лучше их. Совершенно другой вид. Обратная пищевая цепочка.

Но где, как, когда совершилось это расхождение? В какой момент, они расчеловечились и превратились в падальщиков? Как возможно стало подобное превращение?

Нет, даже те люди, которые встречаются мне сейчас по дороге, наверное, не смогли пасть так низко, рухнуть так абсолютно, как среда, к которой я долгие годы принадлежал, как эта соль земли, цвет общества, обгладывающий до блеска кости гениев и выставляющий напоказ нам всем скелет от них, остов, от которого в ужасе разбегаются и дети и взрослые. Страшное дело они делают. Но потому я и не смог там оставаться. Теперь уже близко время, когда и они ничего уже не смогут. Остов рухнет, истлеет. Паразитировать станет не на чем. Наступит благословенная пустота. Глисты вымрут.

Один вопрос: сможет ли завестись что-нибудь в пустоте? Наверное, нет. Но Бог творит из ничего. На него вся надежда, все упования.

Эти простые люди, шагающие мне навстречу – они тоже другой вид. Они – не ангелы. Но они не сделали поедание других единственным смыслом своей жизни. Они торгуют, но торгуют плодами труда и сами еще помнят, что это такое – труд.

Даже Яблонская способна дать что-то новое. Мне понятно ее бешенство. Анна Николаевна права. Она задыхается. Она не может здесь жить. Также как не могу и я. Но я привык, я повзрослел, отчасти примирился, отведал человеческой плоти, превратил святое причастие в каннибализм. А она еще нет. Во всяком случае, не до конца.

Можно ли на нее за это обижаться? Скорее обижаться следует на Палыча и Сигизмундовича. Вот они да, мечтают стать совершенными паразитами. Нет, отчего мечтают, они уже паразиты, только не такие нажористые.

В школе меня ожидала просьба секретарши Даши зайти к Сигизмундычу. Почему не к Палычу? Вопрос глупый, если помнить нашу реальную табель о рангах. Значит, обер-завуч взял все в свои руки и теперь уверенно ведет всю эту историю к концу. Хотелось бы знать, что ему от меня понадобилось. Но поскольку велели явиться в большую перемену, пришлось немного обождать.

Я совершенно не думал о деле Яблонской. Для меня оно уже стало историей. Все мысли крутились вокруг утрешнего. «Маленький человек, что дальше?» Какие, однако, перелеты настроения. Еще вчера я ощущал установившееся во мне равновесие, укорененность в сегодняшнем дне. А теперь вот, задумался вдруг о будущем.

Завтра наступает уже сегодня. Это верно. Но не слишком ли большое самомнение брать на себя задачу вглядывания в будущее во времена, когда никто ее не берет? Бежать впереди, в одиночку. Сомнет. А то кто-нибудь из своих сзади выстрелит тебе в спину. Перебежчик. Ну, куда, куда? Наша Родина здесь, в отсутствии всякого завтра, в ежедневном сегодня.

Они правы. Потому что их сегодня не закончится никогда. А у меня и этого по большому счету нет. Мое сегодня – это жизнь от зарплаты до зарплаты в ожидании, что ничего не случится, что меня не выгонят, что меня стерпят, сочтут, что я еще, ничего, временно годен. Вот чем я здесь занимаюсь. А разве не эта же установка руководила мною в университете? Я устал так жить. И вот расплата. Я в еще худшем и бесправном положении. Всякая попытка двигаться дальше только заставляет меня вязнуть глубже и глубже в этом бытовом болоте. Выхода нет. Возможно только одно – отключить постоянно зудящий внутренний голос. Но я не могу. Я раздираем противоречиями. С одной стороны – мне нужны тишина и покой, с другой – я не могу молчать, прям как Лев Толстой. И чем больше я говорю, здесь, в основном, чем больше читаю то, что вывел, написал, зафиксировал, тем тягостнее мне становится. Впрочем, даже если не записывать, мало что изменится по существу. Просто тогда эти мысли, события, их оценки и вовсе начнут роиться у меня в голове. Записав, я хоть на время о них забываю.

Но это неудачная психотерапия. Потому что любое слово, выхваченное, тогда, когда я вновь открываю свою тетрадку, лишь глубже ранит меня.

Следует ли все бросить? Перестать вести дневник? Заняться не сеансами психотерапии, а вполне сознательным самоотуплением. Завести новых друзей, начать пить пиво, вернуться в виртуальный мир. Оглушить свое я, забить его. Какое простое и элегантное решение нашла жена. «Бедная Настя» каждый день по телевизору. Ходящие без всякого смысла по экрану фигуры, полная атрофия чувств. Галеты для ума. Самоубийство без всякого шоу с резаными и колотыми ранами. Тихое, мирное, узаконенное.

Яблонская выразила своим поступком все то, чем мы занимаемся последние годы. Она сделала то, о чем я давно мечтаю, но так и не могу сделать – самоубийство. Беда ее в том, что она не поняла, что можно отделаться самоубийством чисто духовного порядка. Отупеть. Стать стопудовой купчихой, о которой мечтал черт у Достоевского. Не думать, не слышать. Немногое из этого мне уже удалось. Надо тренироваться. Для себя? Нет, скорее для дочери.

– Николай Петрович, – говорит мне Сигизмундович, как только я оказываюсь сидящим перед ним на стуле. – Прежде чем начать разговор, мне хотелось бы ознакомить вас с одним документом.

– Каким? – мне абсолютно неинтересно, я измотал себя утренними размышлениями, но этикет требует проявить хоть какую-то ответную реакцию.

– Это ксерокопия заявления Анны Николаевны Яблонской о том, что случилось позавчера на уроке истории.

– Хорошо, спасибо – сказал я, машинально взяв листочек у него из рук. – А мне-то оно зачем?

– Ознакомьтесь, и тогда вам станет.

В общих чертах я уже все знаю. Но вида не подаю. Следует ознакомиться. Вдруг со вчерашнего дня у них концепция опять поменялась.

Нет, ничего не изменилось. Все то же. «Доведена до отчаяния…», «…со злобы, неудачно махнула ножом и порезала себя…», «критическое положение» (это из гинекологии что ли). Бла-бла-бла, та-та-та. И список врагов народа в конце. Расстрелять?

– Я прочитал, – сказал я, пробежав взглядом по каракулям Яблонской-старшей до конца.

– Ваше мнение?

– Что я Вам могу сказать, Анатолий Сигизмундович, все ложь от начала и до конца. Ну да мне ли вам это рассказывать, вы сами в прошлом году все видели.

– Видел, и не могу не согласиться с автором письма.

– Так вы же сами с Геннадием Павловичем не против были.

– То, что мы никак не прокомментировали ваших действий в отношении 6-го «В», это скорее наше упущение. Иначе такого письма бы не было.

– А его и не должно быть, – вырвалось вдруг у меня.

– Что вы хотите этим сказать?

Вот дурак, не сдержался все-таки. О чем хотел вести речь? Да о том, что вы – дурни всю эту чушь и породили. Но, памятуя о том, как моя точка зрении на Яблонскую была встречена, сказал вслух другое.

– Ничего такого. Просто мы вроде бы договорились, что никаких официальных разбирательств вокруг этого вести не будут.

– Николай Петрович, о таком мы не могли договариваться, – не моргнув глазом, соврал он. – Более того, ситуация изменилась. Мы с подачи Уткина говорили о попытке самоубийства. В реальности все оказалось не так. Поговорив с матерью ученицы, мы выяснили, что эту историю Уткин, у которого проблемы с ведением уроков в данном классе, выдумал, чтобы избавиться от девочки.

– Как же так, постойте…

Но Сигизмундыч уже пер по заданному маршруту.

– И сама девочка, и мать, и даже ее одноклассники подтвердили, что никакой попытки самоубийства не было. Яблонская достала из сумки нож – это факт, мы уже, кстати, сделали по этому поводу соответствующее внушение Анне Николаевне. Но дальше все было не так, как рассказывал Уткин, а так, как описано в заявлении.

– То есть Уткин врет?

– Получается, что так. Только не врет, а вводит в заблуждение.

– Зачем?

– Как зачем? Несчастный случай на уроке. Это его упущение. Посторонних предметов, тем более таких, быть не должно.

Сигизмундыч с такой легкостью прямо у меня на глазах переписал историю, что я просто потерялся, даже не знал что сказать. Версия Уткина казалась неоспоримой. И вот, уже собран целый ворох доказательств, свидетельств, что все происходило совсем иначе. Кому верить? Уткину, чье стремление приврать известно? Или Сигизмундычу, который еще вчера явно заявил о намерениях любой ценой замолчать происшествие? А здесь и цена небольшая, слегка надавил на одних, чуть подмаслил других. И уже совершенно другая картина.

Нет, Уткин, скорее всего, не соврал, хотя даже я, под влиянием слов Сигизмундовича, на минуту заколебался в своей уверенности. Разузнать, что случилось взаправду – совершенно невозможно. Можно поймать кого-нибудь из 7-го «В», Брусникину, Малашенко, или того же Штиля. Они ребята вредные, но правдивые. Однако после вмешательства нашего местного Победоносцева избавиться от легкой тени сомнения даже в их словах вряд ли удастся. Штиль не лживый мальчик, но он способен соврать своим родителям из страха наказания. Что мешает ему врать из страха во всех остальных случаях?

Я опять копаю очень глубоко. Вполне вероятно, что все много проще.

Но какое это имеет значение, если правду можно всякий раз переправить? Разве я сталкиваюсь с этим впервые? Сегодня правда – это одно, завтра – совершенно другое.

Мы ничего не знаем. Мы ничего не можем узнать в таких обстоятельствах. Но разве мы хотим знать? Разве так теперь не везде?

При таких условиях бессмысленно подходить к вопросам знания чисто теоретически. Что случилось – это совершенно неважно. Намного важнее, что из этого следует.

«Вова Уткин попал» – вот что главное. Что случится далее? Часть меня вздохнула с облегчением. «Разве я сторож брату своему?» Я почувствовал этот вздох, потому что молчание приучает слишком пристально вглядываться в самого себя. «Гляди в себя, гляди вокруг». Мы часто забываем об этом совете из старого детского мультика о драконе. Да и когда глядеть за суетой дней, за вечной войной, которая не прекращается ни на минуту. Когда идет война, потерей не считают. Ты жив, да и ладно. Это потом, если совести хватит, станешь думать о погибшем ближнем. «На его месте должен был быть я» – это мышление пост фактум самодовольного морального сознания, стремящегося извлечь выгоду, даже из собственной подлости.

– Что я могу сказать? Неожиданно, Анатолий Сигизмундович.

– А, вы тоже поверили исповеди пламенного сердца?

– Как не поверишь. Очень похоже. Да и грань тонка.

– Верно. Разобраться очень трудно.

Какое трудно… Все ты врешь, пес паршивый.

Но что делать? Спорить? Какой смысл, если виновный уже назначен. «Прости Вова, тут ничего нельзя сделать. Ты это переживешь. Молодой». Это с точки зрения опыта и разума. Но отчего же доводы рассудка не могут заглушить неприятных ощущений, стыда?

Сказать или нет? Зачем? Вечно этот вопрос. Не что, а зачем. Мы подменили вопрос и живем в мире неверных ответов. Но поставить вопрос верно, значит выпасть из реальности.

«Я буду с Христом, а не с истиной». Опасный тезис, разводящий тождественные понятия. Истина сразу попадает в тот, не от Бога, лагерь. Бог становится обманщиком. Вместо истины – любовь. Вместо единения с миром в той же истине, тепло ницшеанских последних людей. Правильный выбор очевиден. Но мы делаем всегда неправильный. Неправильное в моде. Все пройдет.

Я понимаю, что топчусь на месте. Но то, что произошло у Сигизмундовича в кабинете, все же не дает мне покоя. Я знаю, что иначе поступить нельзя. Снова и снова: сегодня не убит, и ладно. И все же не могу прогнать это чувство, которое владеет мною весь день. Чувство, что то был не я. Это не я «поверил». Это не я успокоился и отошел от ближнего своего. Со стыдом, вспоминая то, чему меня учили и чему учу сам, но отошел. Сделал обычное предательство. Еще петух не прокричал три раза, а я уже…

Мгновение отделяет тебя от праведного пути и от злого. Каждое из них выстраивает лестницу на небеса или спуск в Ад. Люди болтаются посередине и не достигают ни того, ни другого. «Не холоден и не горяч. Зато как все». Но ведь семья, дети. Что станется с ними, если я перестану строить каждое мгновение волнистую линию, если я буду последователен. А что будет со мною, с таким, какой я есть. Может, без меня такого получится много лучше?

Я не могу откинуть весь этот моральный вздор, который начал стучаться ко мне в голову, как только я понял, что козлом отпущения назначен Уткин и принял новые правила игры.

– А я?

– Вы в какой-то мере тоже ответственны за случившееся, Николай Петрович.

Черта с два!

– Может быть, – промямлил я и попытался отбрехаться. – Но одного не пойму, каким образом.

– Это же очевидно. Слишком жесткие методы работы. Я понимаю, что вам тяжело после вуза адаптироваться к нашей обстановке. Вы привыкли работать со взрослыми людьми. Но все же, Николай Петрович, не забывайте ни на секунду. Перед вами дети. А дети ждут от нас любви и понимания, а не тычков и затрещин.