Текст книги "Пустое место"

Сказал другое:

– Скандал нам не нужен, я понимаю. Но с Яблонской нужно что-то делать. Это большая проблема, и мы просто так ее по ходу обычной рутинной работы не решим. С ней нужно совершенно по-другому работать. Если ее судьба нас действительно волнует, мы должны признать, что ей здесь не место.

– А где ей место? – перебил меня Сигизмундович.

– Не знаю. Там, где ею могут заняться специально. Мы не справляемся. Это очевидно. Тратим время на нее – упускаем из виду весь класс, занимаемся классом, она идет вразнос.

– Говорите за себя, Николай Петрович, – это уже Лариса Александровна встряла.

– Я, в том числе, не справился, если вам так будет угодно, Лариса Александровна. Но ведь она до меня начальную школу здесь закончила. Не надо уж так просто подходить: кто последний, тот и виноват. Я говорю о коллективной ответственности, если вы ее считаете ученицей нашей школы, а не моей дочерью, конечно.

– Ладно, ладно. Давайте не ссорится. Мы не для этого собрались. Вопрос непростой. Не могу с вами согласиться, Николай Петрович. Но позиция мне ваша понятна, – своеобразно дал знак «брэк» Палыч.

– Подождите, Геннадий Павлович, я еще не закончил, – не смог остановиться я. – Здесь еще вот что. Если вы, наконец, уберете Яблонскую из класса, то увидите, что он изменится к лучшему. Там половина проблем как минимум из-за нее. Она явно нуждается в помощи, выходящей за пределы наших возможностей. И то, что случилось, лишний раз это доказывает.

– Все-все, Николай Петрович, ваша позиция ясна, – заткнул меня Палыч. – Что скажете вы, Владимир Валентинович?

– Яблонская, конечно, класс портит, здесь Николай Петрович прав, но ведь мы можем поставить вопрос о ней и безотносительно к этому случаю, позже, если она не прекратит подобные выходки.

– Прям подобные? – уточнил я.

– Я хотел сказать свои, обычные, – продолжил Вова. – Сейчас в любом случае надо попытаться не выносить сор из избы. Анатолий Сигизмундович очень хорошо обрисовал ситуацию. Мы все только проиграем, если пойдем по линии официального разбирательства. Я бы только добавил к предложению Ларисы Александровны, то, что нужно и с самой Яблонской поговорить. Она – девочка неглупая, мне кажется, одумается, поймет, что сегодня зашла слишком далеко.

«А Вова ловок, ничего не скажешь», – подумал я, пока он все это излагал. – «И линию партии поддержал, и себя умело выгородил, переместил свой вес на нужную сторону. А я, дурак, опять в гордом одиночестве. Не секу момент, не секу».

– Я так понимаю, у нас сложились два мнения, одно – Николая Петровича – дать ход делу официально, оформлять все как положено в таких случаях, и другое – не вынося сор из избы, в целях сохранения репутации школы и заботы о дальнейшем будущем Симоны, постараться решить вопрос неформально.

«Так, надо вступиться за себя, а то опять затолкают в вечную оппозицию», – решил я про себя, а вслух сказал:

– Геннадий Павлович, у меня не мнение.

– Как это прикажете понимать?

– Соображение. Я просто поделился своим соображением о том, как нам следует поступить в том случае, если нам придется разбираться с этим случаем так, как этого обычно требуют правила. Вы же просили просчитать все варианты.

– То есть вы не против другого предложения?

– Нет, естественно, я признаю, что, несмотря на его неудобоваримость, оно имеет под собой основания.

– То есть вы согласны с остальными.

Я на секунду засомневался: «Неправильно все это». Но так не хочется становиться доктором Стокманом. Ради чего? За что бороться, что защищать? Кто поймет? Кто оценит? Кто поддержит? Среди сидящих, насколько я понимаю, таких нет. А ведь решение принимают они. Так зачем вставать в позу?

– Да, согласен.

Чего уж там. Раз все решили сделать так, а не иначе, зачем я буду упираться, мне еще здесь зарплату получать и получать. Но Палыч с Сигизмундович все равно косо на меня посмотрели. А как им не посмотреть, если я их в прошлом году забомбардировал просьбами заняться Яблонской по-настоящему. Я-то был прав. Я и сейчас прав. Почему я поддерживаю их стремление сделать все шито-крыто? Да потому что «а все-таки она вертится». Плетью обуха не перешибешь. Нет, путь Галилея предпочтительней.

– Тогда на этом и остановимся, – подвел итог Палыч. – Кто будет общаться с матерью Яблонской, как ее кстати, зовут?

– Анна Алексеевна, – подсказал я.

– Спасибо. Так кто поговорит с ней? Обычно это классный руководитель делает. Но тут, у нас случай неординарный. И Марина Владимировна еще и месяца с классом не работает. Молодой специалист. Я думаю, что надо кому то из нас троих, из представителей администрации школы. Так, Анатолий Сигизмундович?

– Да, похоже, что так будет лучше всего, – потерев лоб, согласился Сигизмундович. – Это касается всей школы. Кроме того, если она не внемлет нашим аргументам, то ей все равно придется к нам обращаться, так что уж лучше сразу напрямую. Не будем разводить лишнюю канитель.

Обычно Сигизмундович неохотно взваливал на себя работу, старался, наоборот, умело перекинуть на подчиненных. Но здесь, и в самом деле, не тот случай. Еще непонятно как все раскрутится. Надо скандал погасить в зародыше. Но легкую попытку передвинуть груз ответственности все равно сделал.

– Может быть, Лариса Александровна займется, все-таки завуч по воспитательной работе, – продолжил он.

– Я? – удивилась Лариса Александровна. – Мне кажется, что это лучше сделать Вам самому. Яблонская – женщина простая, она, скорее, мужчину послушает.

– Не хотите?

– Нет, здесь речь не о том, хочу я или не хочу, а о том, что результата положительного от моего разговора, я думаю, не будет. Нужен кто-то потверже и пожестче.

Палыч вопросительно поглядел на Сигизмундыча: «Ну, что скажешь?»

Сигизмундыч потер глаза своими длинными пальцами и сказал:

– Ладно, я поговорю с ней.

– Замечательно, просто замечательно, – проговорил Геннадий Павлович. – Что ж, давайте с этим разойдемся. Марина Владимировна, постарайтесь как-нибудь на перемене поговорить с ребятами из 7 «В». Попросите, потребуйте, там сами определитесь, чтобы они не болтали о случившемся по школе и вообще постарались выбросить этот случай из головы. Хорошо?

– Да, разумеется, Геннадий Павлович.

– Тогда все.

Мы вышли из кабинета директора. Вова Уткин уже окончательно пришел в себя и почти приобрел свой обычный невозмутимый вид.

– Ну и как вы? – спросил я его, когда мы зашагали по коридору.

– Да вроде, нормально. Даст Бог обойдется.

– Хотелось бы. Так мы и не поговорили.

– А, это то, про шутки. Да это ерунда уже сущая в сравнении с сегодняшним происшествием.

– Кто бы мог подумать?

– Рано или поздно все должно было именно так кончиться, вы все верно сказали, – вздохнул Вова. – Вам ли не знать. И я с вами согласен, Николай Петрович, насчет Яблонской. Но разве нашему руководству что-то объяснишь?

– У вас урок?

– Нет. Но я еще немного здесь побуду.

– А мне в девятый класс. Надеюсь, там никто ничего такого не выкинул.

– Да, нет, там все нормально должно быть.

Мы попрощались.

Я поднялся к себе в кабинет и своих детей не обнаружил. Только закрытая дверь. Судя по всему, Светлана Сергеевна забрала их в свой класс.

Так и оказалось. Когда я заглянул к ней в кабинет, он оказался набит до отказа.

Она увидела меня, и сделал знак: «оставайтесь, мол, там, снаружи».

Я так и сделал. Она вышла в коридор.

– Здравствуйте, Светлана Сергеевна. Ну как у вас…

– Да, сидят, делают упражнения из прошлогоднего сборника ГИА, больше ничего другого для такой оравы не придумаешь. Я сюда их переместила, чтоб не бегать на два класса. Они если порознь будут сидеть, то ни там, ни здесь работать не будут.

– Это точно, – согласился я.

– Ключ у меня от кабинета, возьмите, пока не забыла.

Она протянула мне ключ с биркой, который до этого держала зажатым в своей руке.

– Хорошо, спасибо.

– Ну, у нас-то все нормально? А у вас-то, что там произошло, что случилось? Я слышала, Яблонская опять отличилась.

– Ну да, отличилась.

– Мои говорят, что вены резала.

Как же быстро у нас известия по школе расходятся. Да сегодня половина родителей школы это будут обсуждать. А Палыч намеревается все утаить. Впрочем, поболтают и перестанут. Здесь он верно психологию современного человека улавливает. Болтать, шуметь у нас горазды. Один день. А завтра все, уже забыли, о чем вчера бузили. Да и мало ли у нас скандалистов? Все как в большой прессе и политике, только в местных масштабах, одна сенсация сменяет другую. Прав Мик Джаггер, вчерашние газеты, новости, известия, как и вчерашняя девушка не нужны уже больше никому.

– Ну, да, обсуждали, что делать.

– И что решили?

– Пока поговорить с родителями. В принципе, все от них зависит.

– С родителями Яблонской? Ну, как говорится, желаю успеха, – явный, неприкрытый сарказм. – А кто разговаривать будет?

– Не знаю, – инстинктивно соврал я. – Кто-то из администрации. Я там только на правах бывшего классного руководителя присутствовал.

– Ну да, понятно, Мариночка же только-только их взяла, с сентября, а вы все-таки целый год с ними отработали.

– В общем, натворила дел Яблонская.

– Как всегда.

– Не кончит эта девчонка добром, ой не кончит.

– Это понятно.

– Неужели и сейчас ей все это так с рук сойдет?

– Даже и не знаю, Светлана Сергеевна. С другой стороны, а кому у нас нынче с рук не сходит.

– Нам с вами.

– Это точно, – согласился я с ней.

30 сентября

Пришел вчера домой в подавленном настроении. Настолько, что сил еле-еле сил хватило описать здесь случай с Яблонской. То, что она дура, это вне всякого сомнения. «Иди, лечись!» Но у нас все так запутано стало с этим в последние годы. Гуманизм. Пустить психа, чтобы он разгуливал среди людей – вот гуманизм. А приструнить его и оказать соответствующую медпомощь – это антигуманно. Шагу нельзя ступить, чтоб тебя не схватили за руку: «Шурик, это же не наш метод!», «У нас не 37-ой год!». Ну да, у нас НЭП, конец двадцатых. Без него 37-ой, наверное, никогда бы и не наступил. Сперва разводят всякую друянь, а потом начинают яростно ее уничтожать. Ну вот что случилось бы такого, если бы первоклассницу Симону Яблонскую сразу направили бы к психологу, или к психиатру, не знаю, к кому лучше? Определили бы в какую-нибудь коррекционную школу или еще куда-то типа этого? Впрочем, о чем это я. Все спецшколы же у нас, кажется, свернули. У нас же психов нет, только особенности развития. Вот они и режут себе вены от особенностей развития. И ведь недалек тот день, когда и этому помешать будет нельзя: насилие над ребенком. Интересно, кстати, Вове Уткину, что-нибудь будет за то, что он у нее нож отобрал, за то, что руки ей выкручивал? Это же педагогическое насилие. В принципе, он нарушил пункт трудового договора. Я помню, даже идти доставать собственный экземпляр из шкафа не надо, черным по белому написано: «исключаются любые формы психического и физического насилия над ребенком». Так что он выходит ее того, снасильничал. Выгнать Уткина с позором с работы. Повесить молнию: «Выявлен педагог-насильник!» Распространить соответствующую информацию в СМИ. Нынче это так популярно, вызывает дискуссии, поднимает посещаемость сайта.

А что делать? Смотреть, как Яблонская режется, вступить в вежливые переговоры, пока она там подбирает место на руках, где полоснуть, и начинает сцеживать кровь на пол?

Я задумался. Какая сложная теоретическая дилемма получается. С одной стороны – принцип педагогического ненасилия, с другой – на кону жизнь человека, ну и прочая дребедень в таком же духе, с третьей, налицо порча школьного имущества, нарушение учеником пункта устава, кровь не отмывается. Или все-таки я не прав, и ее можно отмыть? Надо будет как-нибудь спросить у Тани. Но я отвлекаюсь. В общем, столкновение двух правовых положений, вмененных каждому из нас в обязанность: педагог должен уважать личность учащегося, педагог должен беречь и охранять школьное имущество и всячески предотвращать попытки его порчи или хищения.

Налево пойдешь – голову потеряешь, направо пойдешь – убиту быть.

Крутое же мы общество построили. Как не поступи, награда одна – «смерть».

Впрочем, я сгущаю краски. Кто им следует, этим правилам и законам? Палыч хоть кого отмажет, было бы желание. На все закроют глаза, все замнут, все отретушируют. Но вот проблема, вся беда в том, что никогда не знаешь, когда захочет Палыч и вскочит, а когда не захочет.

Все по воле монаршей.

Вот поэтому и приходится перед «великим и ужасным» вытанцовывать. Он карает и милует, а бумажки и правила это так, инструмент для осуществления властных полномочий.

Самое интересное, что с самим Палычем все также обстоит. Я уже писал, что неизвестно, каким ветром его к нам занесло, неизвестно каким и унесет, если, конечно, Сигизмундович не поможет. Там, выше и выше все также. Мне ли не знать, падшему ангелу.

Но так было, так есть и так будет. Директоров не выбирают, в них живут и умирают.

Я так и не узнал, чем вчера в итоге с мамашей Яблонской кончилось. Приехала она тогда, когда у меня урок был со Светланой Сергеевной. Хороший урок, следует отметить. Открыли мы дверь к нашим чудо-девятиклассникам, чтобы из коридора видно было, чем они занимаются, да так и простояли, болтая до самого конца. Потом у меня еще урок литературы в восьмом, после чего я спустился к кабинету директора и прошелся так, на всякий случай. По виду все стихло, а заглядывать и интересоваться, на чем в итоге остановились, я не стал, все равно все из сарафанного радио узнаю. Да и как это меня, в сущности, касается? Произошедшее у меня должно вызывать чисто спортивный интерес.

Дома я ничего рассказать не смог. Хотелось побаловать жену ужасами нашего городка. Но Таня задержалась на работе, и пришла уже совершенно вымотанная и безразличная к окружающему. Я это настроение легко узнаю, сам часто прихожу таким же. Ничего не хочется знать и слышать, тупо поесть, включить телевизор и посмотреть какой-нибудь недолбящий комедийный сериал по американскому кабельному каналу. На это ушло два часа, а там уже спать. Маша сидела в своей комнате и опять что-то возводила в своей виртуальной реальности с помощью маленьких строителей. Все были заняты. Ну и я занялся этим дневником, записав вчерашние события.

А наутро снова в бой.

Я зашел в школу не без некоторого любопытства. Но в сравнении с предшествующими неделями там мало что изменилось. Судя по всему, больше никто вены с самого утра не резал, кровь ручьями по полу не текла, и в холле не висело никаких молний. Типичное сонное царство, с редкими всплесками активности от учеников, идущих в началку. Торопящиеся мамы, непомерно энергичные, метущиеся из стороны в сторону, отпрыски.

На следующей перемене я попытался выведать что-нибудь о происходящем у Трофимыча. Но он вчера весь день мариновался на каком-то общегородском спортивном состязании со старшеклассниками, поэтому вообще был не в курсе происходящего. Так что, скорее, я его просветил, чем он меня. Надо было сразу идти к Ольге Геннадьевне, но отчего-то не хотелось. В общем, я затягивал, проболтался в гордом одиночестве следующие две перемены. Ничего. Никто меня не беспокоил.

Я рассудил, что, по всей видимости, все успокоилось. Сигизмундыч произвел неотразимое впечатление на мамашу Яблонской, и та, завороженная словом великого педагога, на все согласилась и признала собственные недоработки в воспитании дочери. «Буду, буду я посуду и любить, и уважать», «да здравствует мыло душистое» ну и все в таком духе. Короче, победа российской педагогики, гуманизм шагает по планете.

Но на предпоследней перемене Ольга Геннадьевна зашла ко мне сама.

Здрастьте-здрасьте, застенчивый обмен любезностями, и переход к главному:

– Ольга Геннадьевна, – спрашиваю, – ну чем там кончилось с Яблонской.

– А вы не знаете? – она, судя по всему, взаправду удивилась.

– Не знаю, я вчера домой ушел и все. Ну как, уладили?

– Я, Николай Петрович, так сама и не поняла. Мать Яблонской вчера здесь была. Крикливая тетеха. Пока дошла до кабинета Геннадия Павловича, всю школу на уши подняла.

– Да, это у нее есть. Не отнимешь. Впрочем, чего вы хотите, работник российской торговли все-таки.

– Она чем хоть торгует?

– Фруктами. Не парфюмом же. Стоит в ларьке. Хозяин – чурка. Они давно уже приноровились вот таких баб русских себе подбирать. Чурок многие сторонятся. А тут все чинно-благородно: русская торговля на русской земле. Народ-победитель.

– Тогда понятно.

– Хорошим манерам там не обучишься. Да они и не нужны.

– Так вот, я о ее визите к директору, – продолжила Ольга Геннадьевна.

– А почему к директору? – удивился я. – Вчера же договорились, что Анатолий Сигизмундович с ней поговорит.

– Не знаю, может быть, все переиграли, а может Геннадий Павлович просто присутствовал при разговоре.

– Ну, да, наверное, так решили. Но даже лучше, пусть они этим занимаются. А Уткина не вызывали?

– Нет, его не трогали. Мы вчера здесь долго еще были. Но нас никто так никуда не позвал.

– Так откуда вы тогда все знаете?

– Я у Даши, нашей секретарши все разузнала. Все к ней так свысока относятся. А напрасно, девушка она неплохая.

Я не стал комментировать это высказывание, потому что имел как раз противоположное мнение. Хотя осуждать Дашу, по большому счету, и в самом деле нет никаких оснований. Она была просто глупой. Но разве это не входит в ее профессиональные обязанности? Ладно, не будем вдаваться в подробности.

– И что же она сказала?

– Весь разговор она не слышала. Сперва мамаша Яблонской громыхала на повышенных тонах, а потом стало почти не слышно, что они там говорили. Как я в общих чертах поняла, они все-таки с ней договорились, потому что вышли они вполне спокойно из кабинета, да и завуч с директором вели себя нормально, без особых волнений, разошлись после разговора с ней через полчаса по домам.

– Ха, то есть в итоге неизвестно, чем кончилось.

– Кажется, все обошлось. Я так думаю.

Дашенька – дура, или Олечка – дура, здесь разбираться смысла нет. То, что разговор состоялся, это и без них ясно. Присутствовал на нем Палыч или нет – не суть важно. Намного важнее, до чего сумели договориться.

– А Уткин что говорит?

– Владимир Валентинович? А я его еще сегодня не видела. У него только сейчас первый урок был. Но я вместо него к вам.

– А почему не к нему?

– Может быть, он сам на перемене зайдет и разузнает. Давайте на после этого урока у меня соберемся в кабинете. Раз уж вчера не получилось. У меня как раз никого не будет. И выгонять никого не придется.

– Хорошо, я подойду Ольга Геннадьевна.

Она упорхнула. А я остался наедине со своими мыслями.

Зачем я лезу? Каким боком меня это касается? Я же как раз потому и отказался от 6-го «В», что чувствовал, долго все эти детские игры тянуться не могут. Ребята растут, гон начинается. Рано или поздно рванет. Рвануло в самом предсказуемом месте. Если бы я вчера все жене рассказал, то она наверняка бы обрадовалась. Нет, не тому что Яблонская полоснула себя по руке. Жена, может быть, даже от горла не отказалась. Столько у меня крови в том году попила эта Симона. «Симона, Симона» – только и разговоров было. Таня возненавидела это имя. Нет, она была бы счастлива, что я вовремя с себя этот класс скинул. Что произошло, в целом, не без ее участия. И мытьем, и катаньем она пыталась всячески отговорить меня от классного руководства. Я, в общем-то, и не хотел этой почетной обязанности. Тем обиднее звучали ее упреки. Но и сил отказаться не находил. Надо было с самого начала отказаться. Но я не рискнул пойти против. Работа на дороге не валяется. Я тогда еще боялся, что меня выкинут, если я не соглашусь. Таня, когда услышала, обозвала дураком. Звание умницы ко мне вернулось только год спустя. Впрочем, роль сыграло не только ее давление. Я сам пообжился, увидел, что здесь не все так жестко, и, как принято говорить, принаглел. «Не хочу учиться, а хочу жениться» Выбор стоял между школой и семьей. «Либо я, либо Симона» Ну и я, естественно выбрал семью.

И все-таки, пусть не сердце, но совесть моя осталась в 6-ом «В». Они все понимали, я все понимал. Видимо, трудно из себя выдавить по капле совестливого человека. Судьба их была мне небезразлична. Во всяком случае, пока.

Понимаю, это довольно странная позиция: ни туда, ни сюда. Но ничего не могу с собой поделать. И самое главное, что это вылезло вот так, вдруг, сейчас, после того, что случилось вчера. Марина Владимировна. А что Марина Владимировна? Не для нее и не под нее этот класс. Допускаю, что она сможет с ними сдружиться, как-то их успокоить. Но вряд ли она понимает, насколько это уникальный класс. Ребята там тяжелые. Но с ними интересно, не то, что с остальными. И кто знает, может быть, как только снимут, уберут эту «тяжесть», рухнет, потеряет свое очарование весь класс. Вполне вероятно. Ведь в работе настоящего человека именно это и привлекает – борьба, преодоление. Но много ли у нас настоящих людей? Все хотят поглаже, без конфликтов. Вот и становится вся педагогика у нас одним сплошным читерством. Но ведь это и не педагогика никакая.

С другой стороны, можно ли одному свезти весь этот воз проблем? Надорвешься. Погибнешь раньше времени. Оставшаяся семья и дети-сироты. «Он был героем», венок на могиле, а жизнь и дальше идет своим чередом. И все кто доживает до лет мафусаиловых, жили легко, как майские жуки в «Дюймовочке».

На следующей перемене я, как и договаривались, пошел к Ольге Геннадьевне. В отличие от вчерашнего дня, Вова Уткин уже сидел здесь, и они переговаривались с хозяйкой кабинета.

– Николай Петрович, прикройте за собой дверь, пожалуйста. Я имею в виду на замок.

– Хорошо.

Я защелкнул замок. Теперь ни один враг не проберется и не подслушает все то, о чем мы собрались поговорить. Если конечно кто-нибудь не поставил предварительно жучки. Палыч, кстати говоря, собирается все, видеокамеры поставить в классах. «Большой Брат смотрит за тобой». В коридорах-то уже есть, еще от выборов остались. Но он хочет непременно в кабинетах установить. Чтобы все видеть и слышать, не выходя из директорской. Страшное дело. Разжиреет ведь. Глаза испортит.

Но пока не поставил, у нас есть возможность уединяться и говорить между собой свободно, что хотим.

Я сел за первую парту среднего ряда:

– Ну, как, Валентин Владимирович, вас можно поздравить с успешным разрешением кризиса?

– Э-э-э, не совсем.

– Как это понимать?

– Да там все сложно у них. С одной стороны, мать Яблонской согласилась шум не поднимать, с другой требует наказать виновных.

– Нет, оцените хамство, – вмешалась Олечка.

– Виновных в чем? – не понял я.

– В том, что ее дочь довели до такого состояния. В общем, она согласилась не раздувать версию насчет попытки самоубийства. Но взамен написала, что над ее дочерью издеваются, что ее всячески третируют в классе.

– Это же полный бред. Она сама там всех третирует.

– Бред не бред. Но такой расклад наших руководителей вполне устраивает.

– А как же вены?

– Теперь версия такая, никаких вен не было, она просто порезала себя от злости, или случайно, по неосторожности. Еще не решили, что выбрать. Но общая версия – нервы сдали.

Я чуть со стула не упал. Вот это дают ребята!

– И Палыч с Сигизмундычем с этим согласились?

– А куда им деваться? Если они не согласятся, то им придется разбираться по полной. Так же внутришкольное дело. Психанула девка, нож откуда-то достала, сама себя нечаянно порезала.

– Как же нечаянно. Все видели.

– Нечаянно. «Упал на нож и так семь раз».

– Прямо дело о невинноубиенном царевиче Димитрии, – сыронизировала Ольга Геннадьевна.

– Да, только наоборот, – отозвался Вова Уткин. – Там, наоборот, на самоубийство выруливали. А здесь дело, похоже, дело шить кому-нибудь будут.

– Все равно, причина одна – падучая, психоз, – возразила Ольга Геннадьевна.

– Так-то оно так. Только от этого не легче. Потому что виноватые будут. Яблонская прям жаждет крови.

– Чьей?

– Моей, – ответил Уткин. – Марины Владимировны, Ларисы Александровны, да и вашей тоже. Она там такую бумагу накатала, что весь класс под монастырь хочет подвести. И в особенности Кудашева с Краснухиным, Штиля – главного активиста.

– А его-то за что?

– А просто так, за компанию.

Причина, впрочем, имелась, имелась. Юра Штиль относился к Яблонской всегда свысока, и не стеснялся в выражениях. Дочка, похоже, подробно, обильно рассказывала маме обо всех своих обидчиках. Да, влетел Юра Штиль. «Стоп», – подумал я. – «А я-то тут причем?»

– И меня назвали? – уточнил я.

– Так я говорю, и вы в число мучителей нашей бедной Симоночки попали.

– Я-то каким боком? Я же у них даже теперь не преподаю.

– По старой памяти. «По результатам работы за год» – горько пошутил Вова Уткин. – Так что вы думаете, я зачем сюда вас позвал, нам теперь решать надо, как выкручиваться из всего этого безобразия.

– В смысле «выкручиваться»?

– Яблонская намерена до самого верха дойти, если кого-нибудь по доске пройтись не заставят. А нашим, как вы вчера сами слышали, шуму не надо. Вполне могут пойти ей навстречу.

Я понимаю, звучит дико. Но таковы, в принципе, реалии. Поразмыслив, уже сейчас, записывая все это, я прихожу к выводу, что такой поворот событий нетрудно было предугадать. Что нужно Палычу с Сигизмундычем? Замять дело. Мы и сами об этом говорили. С бумагой Яблонской оно уже практически закрыто. Ни о какой попытке самоубийства разговор не идет. Значит, вмешательство сторонних лиц и разного рода надзорных органов отменяется. Даже если все закрутится, как и должно… А с чего бы оно закрутилось? Нет, все-таки аявление Яблонской старшей прикрывает и ее саму, и нашу администрацию, и даже саму Симону. Создали невыносимые условия, довели до нервного срыва, классический случай того самого психологического давления, которое нам воспрещено трудовым договором под страхом статьи и увольнения. Кто виноват? Вот, вот они – холопы нерадивые: Лариска да Володька, Маринка да Колька. Можно всех высечь скопом, можно на выбор. Кого любо?

Можно ли как-то повлиять на ситуацию? Если раскинуть мозгами, то вряд ли. Все ходы за Палычем и Сигизмундовичем. Поэтому, в принципе, зря мы тут с Уткиным и Олечкой собрались. Ничего это не даст. Ничего мы не придумаем, пока не узнаем, что там наверху делать решили. Судьба наша от завуча с директором зависит, да еще от этой Симоны, что она там наговорит, как ее подучат.

Никаких иллюзий насчет того, что Симона пойдет и все честно расскажет, у меня не существовало. Не из таковских. Никогда такой не была. А теперь, при поддержке матери и вовсе запрется, начнет сочинять фантазировать, плести небылицы о том, как ее тут насиловали.

Вова прав, надо выкручиваться. А как?

Впрочем, мысль на счет понимания ситуации у него работала четко. Я признаюсь, несколько растерялся, услышав, что меня в эту историю вмазали, да еще так густо. Попал, как братец Лис или братец Кролик.

– Я думаю, что ни Ларисе Александровне, ни Марине Владимировне ничто серьезное не грозит. Марина всего лишь месяц работает, с нее все взятки гладки. Пожурят, поставят на вид, но даже с класса не уберут, – продолжал рассуждать вслух Вова.

– Да, – согласился я. – Охотников работать с ними немного, точнее никого нет.

– С Ларисой та же история. Ну скажут, ты дискотеками и вечерами увлекайся, да не забывайся. Месяц походит она осторожно, а потом все опять по старой колее, по заведенному.

– Я знаю, почему ее вписали, – дошло вдруг до меня. – Это потому что она Яблонскую раза три со школьных тусовок в том году выдворяла, а потом, когда Яблонская, какого-то пацана с собой привела не из нашей школы, и они на вечере буянить начали, и вовсе выгнала. Вот отомстила.

– Точно-точно, – оживилась Олечка. – Так и было. Это еще в том году, в декабре случилось. Под новый год.

– Ну да.

– В целом, понятно. Но их, в любом случае, вписали до кучности. С одноклассниками тоже разговор короткий будет: проведут беседу, в крайнем случае, у пары-тройки вызовут родителей.

– Думаю, даже до этого не дойдет, – перебил я. – Зачем им усложнять задачу. Там из родителей кто-нибудь возмутится, что-нибудь начнет в ответ бузить. Народ простой, горячий. Молчат, молчат, а потом как развоняются. Тем более, Яблонская там реально уже всех достала. Нет, даже родителей не будут приглашать. А Штиль и Кудашев выслушают и дома отмолчатся. И у того, и другого родители жесткие. Лишний раз только влупят им, чтобы с Яблонской не связывались.

– Выходит, остаемся мы, – подвел итог Уткин.

– Да. Только я все равно не могу понять, каким боком я могу пострадать.

– Не знаю. Но, видать, крепко на вас обиделись. Раз решили к произошедшему примешать.

– Не обижайтесь, Владимир Валентинович, но мне в любом случае ситуация со мною кажется надуманной. Остаетесь в конечном итоге, только вы.

Уткин отлично сознавал, что я прав. Все произошло на уроке у Вовы. Про то, что у него не ладится с Яблонской и вообще с шестым «В» любой из ребят покажет. Затем опросят других учителей, работающих с классом. Разумеется, окажется, что у всех все просто великолепно на уроках. У нас только в учительской в простом разговоре все плохо, а официально – все просто замечательно. Только Уткин не справляется. Ну а если насобирать с других классов рассказов о том, «каким тоном и в какой манере он общается с учениками» (в действительности, не хуже и не лучше любого другого преподавателя), то все станет яснее ясного.

Вова Уткин, недавний триумфатор рейтинга популярности, станет козлом отпущения.

Справедливо это? Конечно же, нет. Но кто теперь задается вопросами справедливости? «Не меня, и ладно» – вот такая философия. Признаться, я и сам сейчас так думаю. Мы все так думаем. И окажись любой из нас завтра в положении Вовы Уткина, все также (ничего личного) отойдут подальше, чтобы их не забрызгало, и больше ничего. Жить хочется каждому, получать зарплату тоже. И, хотя это не жизнь, по большому счету, а прозябание, мы привыкли.

Впрочем, ничего трагичного. Нынче трагедий не бывает. Эпоха не та, герои не те. Вова упадет, отряхнется и пойдет дальше. Может быть, это даже пойдет ему на пользу. Запятнанная репутация – это только плюс в нашем обществе. Здесь можно целую историю на этом себе сделать – от «пострадал за правду» до «возьмите меня в долю, я тоже плохой». Плохой, это нынче как знак качества, порченный, значит свой, мужик, тертый калач. В белом, наоборот, никому не нужны. Слишком маркое. Заметно будет.

Ну и опять же, что ему грозит? Палыч с Сигизмундычем сильно поднимать пыль не будут. Самый вероятный, и не такой фатальный для Вовы исход – выговор с занесением в учетную карточку и отстранение от ведения уроков в этом классе. Олечка возьмет часы на себя. Мамаша Яблонская, конечно, страшно возмутится подобного рода снисходительностью. Но ощутимых бонусов она все равно не добьется. Кому захочется связываться с ее дочуркой в дальнейшем, после всей этой истории. Правда, я не знаю, как вообще Яблонская сможет ходить в эту школу. С другой стороны, она будет ходить, куда ей деваться? Этот случай – пусть и не самая надежная, но гарантия того, что Симона благополучно доползет до ГИА и исчезнет из школы после девятого класса. Нет, все так и случится. Палыч и Сигизмундыч заключили хорошую сделку. Они дали мамаше Яблонской то, что и так собирались дать. А она получила то, что ей нужно. Им бы в торговле работать, топ-менеджерами. Заодно сейчас и меня с Вовой Уткиным прижмут. Хорошо, когда на каждого человека есть дело, лежит надежная бумажка, которой как ниточкой можно дергать, и вести в том, в каком кукловоду нужно, направлении. Впрочем, я готов. Иногда страшно хочется, чтоб тебя вели. Свобода – слишком утомительное дело.