Текст книги "Как это сделано. Темы, приемы, лабиринты сцеплений"

10. Мотив актерства в эзоповской поэтике Фазиля Искандера[280]280
  Впервые – Вестник Литературного института им. А. М. Горького. 2019. № 4. С. 32–41; раздел 7 – в: Звезда. 2023. № 7. С. 263–267.


[Закрыть]

1. Начну с советского анекдота оттепельных времен.

Мы говорим: Ленин, подразумеваем: партия, мы говорим: партия, подразумеваем: Ленин. И так 50 лет подряд: говорим одно, а подразумеваем саа-всем другое!..

Вроде бы печально, а вроде бы и наоборот – все как в сказке (благодаря чему, согласно моим московским друзьям, жить в России очень интересно).

Какое отношение это имеет к Искандеру? – Самое прямое.

Говоря об Искандере, сразу же указывают на его абхазскость, но абхазскость русскоязычную, так сказать, московского разлива, и на его свободолюбие/диссидентство, но не андеграундное, а подцензурное, эзоповское.

Выделю второй аспект – эзоповский, потому что черта это не национальная и не идеологическая, а собственно литературная, творческая, из области «Как сделана „Шинель“»[281]281
  Об эзоповском письме см. классическую работу Loseff 1984.


[Закрыть]. Выражаясь в духе другого славного анекдота, «Или письмо (там – стекло) такое?!».

Какое же?

Эзоповское письмо – это художественный прием, иносказание, троп: говорим одно, подразумеваем другое.

Троп, вообще говоря, не обязательно подразумевает что-то антигосударственное, но всегда – нечто иное, в частности до какой-то степени запретное, неупоминабельное. Например, сексуальное, поскольку секс – еще одна, наряду с политической неблагонадежностью, охотно табуируемая тема. Ср.

Читаем (у Гоголя): «Пропал нос», – понимаем: «Пропал фаллос».

Читаем (у Пастернака): Ивы нависли, целуют в ключицы, В весла, в уключины…, – видим, как – «сложа весла» – целуются двое в лодке.

Читаем (у Бабеля): «Белая кляча моей судьбы пошла шагом», – догадываемся, что герои занялись, вслед за мопассановскими, любовью[282]282
  Подробнее об эротической иносказательности в связи эзоповским письмом см. статью 15 настоящей книги.


[Закрыть].

В эзоповском письме «подразумеваемое иное» – запретное идеологически, политически, государственно. Эзоповский рассказчик играет в двойную игру: одним глазом честно глядит в лицо официозу, другим подмигивает просвещенному читателю. Турдефорсом становится уже сам факт публикации: рассказ «Летним днем» читался в 1969 г., прежде всего, как удавшийся подцензурный фокус. А знаковая структура этого нарративного тропа состоит в том, что невинный прямой антифашистский (= «советский») слой сюжета служит означающим по отношению к переносному субверсивному (= «антисоветскому») означаемому – подлинному смыслу текста[283]283
  Об эзоповских стратегиях этого рассказа см. Жолковский 2016б.


[Закрыть].

2. Но к эзоповскому письму литературная оригинальность Искандера не сводится. Его проза – своеобразный театр мимики и жеста[284]284
  Об этом см. Жолковский 2011.


[Закрыть]. Его персонажи все время разыгрывают друг перед другом сценические этюды. Часто – молча, принимая красноречивые позы и строя разнообразные мины. А когда говорят, то говорят не столько то, что думают, сколько то, что заставило бы собеседника прийти к желанному для говорящего выводу. И собеседник напряженно вчитывается в разыгрываемые перед ним пантомимы и декламируемые монологи. Текст насыщается лексикой актерства («желая показать», «делая вид», «как бы», «казалось»…) и зрительского истолкования («следил», «замечал», «догадка», «понял»…).

Читая Искандера, мы погружаемся в мир напряженного семиотического взаимодействия; ср.

Тата молча посмотрела вслед уходящему сыну, потом взглянула на его жену и сделала ей многозначительный кивок. Невестка немедленно ответила кивком: сигнал принят. Тогда Тата сделала еще один кивок, на который невесточка ответила радостным кивком <…>. Мой прикидочный анализ кивков в их временной последовательности дал такую расшифровку: приготовь постель… поставь у изголовья тазик… («Табу»)[285]285
  Искандер 1989. С. 157.


[Закрыть].

В этом отношении (как и в некоторых других) Искандер является продолжателем Толстого, ср.

Князь Андрей наклонил голову в знак того, что понял с первых слов не только то, что было сказано, но и то, что желал бы сказать ему Кутузов («Война и мир»; I. 2. 13).

Камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное лицо императора [Наполеона] с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону («Война и мир»; III. 2. 26).

У Искандера этот театр искусных притворств и дешифровок занимает центральное место. Корнями он уходит в воспроизводимую им с любовной иронией традиционную абхазскую культуру. Причем такие театральные сценки часто разыгрываются в ходе борьбы отстаивающего себя подчиненного с пытающейся подавить его властной фигурой (так в «Летним днем» и в «Пирах Валтасара»[286]286
  О «Пирах Валтасара» см. Жолковский 2016а.


[Закрыть]). И на местный колорит часто накладываются подсоветская конспиративность, оттепельная игра с официальными установками и их эзоповский подрыв.

3. Оба приема – эзоповское письмо и театральность – очень эффектны. В прозе Искандера все время происходит словесная или парасловесная игра, персонажи ведут себя творчески, лицедействуют, что-то выдумывают, инсценируют, режиссируют – и с переменным успехом читают/интерпретируют друг друга. Поистине, его мир – театр, люди – актеры.

Эту «театральную» технику я подробно рассмотрел в упомянутых работах (про «Рассказ о море», «Богатого портного», «Пиры Валтасара» и «Летним днем») – рассмотрел так, как если бы это был уникальный искандеровский прием, ну разве что замеченный им у любимого Толстого и развитый по-своему.

На самом деле, такой фокус на «творческой, актерской, авторской активности персонажей» – одна из литературных универсалий. Авторы вообще любят писать об авторстве и использовать персонажей-трикстеров, помогающих им двигать сюжет; драматурги устраивают театр в театре; кинорежиссеры – снимают фильмы о съемках фильмов; поэты – предаются метапоэтическим медитациям[287]287
  Подробнее об этом см. статью 13 настоящей книги.


[Закрыть].

Вот Фет идет к любимой – с чем? С тем, чтобы что-то рассказать. А что именно? Ну, там что солнце встало, по листам затрепетало и т. д., но главное – что песня зреет.

А в чем дело в «Тамани» Лермонтова? Печорин ухаживает за ундиной по схеме романтического сюжета о покорении экзотической барышни, а та прочитывает его как офицера-преследователя контрабандистов.

В чем сюжет «Выстрела»? В том, что Сильвио шесть лет готовит и наконец инсценирует мстительную моральную экзекуцию графа.

А его подражатель, герой «Кроткой», режиссирует всю свою жизнь с молодой женой так, чтобы добиться ее уважения (безуспешно).

Почему рассказ Бунина называется «Легкое дыхание»? Потому что в конце концов оказывается, что вся жизнь героини была продиктована фразой из книги об идеальной женщине, которая дышит именно так.

Гамлет, принц с литературными претензиями, в прошлом актер, ставит целую пьесу в пьесе – «Мышеловку».

4. Про Гамлета это всем известно. А вот за что Дездемона полюбила Отелло (и он ее)? Тоже вроде все знают: Она меня за муки полюбила, А я ее за состраданье к ним[288]288
  «Отелло» (Акт I, сц. 3), цит. по Шекспир 2017. С. 29–33.


[Закрыть]. Ну да, за муки, за состраданье, но, при ближайшем рассмотрении, не это главное. Главное, что пытаются выяснить дож, отец Дездемоны, и другие венецианские вельможи, – это в чем состоит та ворожба, то вуду, которым мавр околдовал Дездемону.

Вчитаемся в его ответ (своего рода показание на суде), выделяя жирным шрифтом все, что касается «колдовства», «говорения» и «слушания», поскольку оказывается, что дело именно в «словесной магии», то есть в «искусстве слова» (= мастерстве Отелло-рассказчика) и слушательской (= читательской) отзывчивости Дездемоны.

Впрочем, начинает Отелло, как всякий опытный оратор, с «отказного движения» (термин Мейерхольда и Эйзенштейна) – с фигуры скромности: уверений в полной безыскусности своих речей:

Я груб в речах; к кудрявым фразам мира Нет у меня способности большой <…> Изо всего, что в мире происходит, Я говорить умею лишь о войнах, Сражениях; вот почему теперь, Здесь говоря за самого себя, Едва ли я сумею скрасить дело. Но пусть и так: я, с вашего согласья, Все ж расскажу вам, прямо, без прикрас Весь ход любви моей…

Лишь заранее отклонив таким образом обвинения в каком-либо лукавстве, возвращается он к поставленному перед ним вопросу о «чарах»:

…скажу, какими Снадобьями и чарами, каким Шептанием и колдовством всесильным <…> Привлек к себе я дочь его <…>, —

и переходит – сначала издалека – к ответу:

Ее отец любил меня и часто Звал в дом к себе. Он заставлял меня Рассказывать историю всей жизни, Год за год – все сражения, осады И случаи, пережитые мной. Я рассказал все это, начиная От детских дней до самого мгновенья, Когда меня он слышать пожелал. Я говорил о всех моих несчастьях <…> Как взят был в плен врагом жестокосердым И продан в рабство <…> Говорил я Ему о том, что мне встречать случалось Во время странствий <…> О каннибалах, что едят друг друга, О племени антропофагов злых И людях, у которых плечи выше, Чем головы…

Издалека – потому что повествование предстает как заказываемое «объективно» – чуть ли не вопреки желанию Отелло – самим дожем (Он заставлял меня Рассказывать…), Дездемона пока что даже не упоминается, и в центре внимания не столько искусство рассказывания и реакции на него, сколько сами рассказываемые факты.

Но вот к слушанию подключается Дездемона, готовая ради этого отказаться от других своих занятий:

Рассказам этим всем С участием внимала Дездемона, И каждый раз, как только отзывали Домашние дела ее от нас, Она скорей старалась их окончить, И снова шла, и жадно в речь мою Впивалася…

Отелло замечает ее интерес и, искусно (!) организовав свое эксклюзивное выступление перед ней одной, наслаждается адекватностью ее эстетической реакции – полным самоотождествлением слушательницы с рассказчиком:

…Все это я заметил И, улучив удобный час, искусно Сумел у ней из сердца вырвать просьбу Пересказать подробно ей все то, Что слышать ей до этих пор без связи, Урывками одними привелось. И начал я рассказ мой, и не раз В ее глазах с восторгом видел слезы, Когда я ей повествовал о страшных Несчастиях из юности моей. Окончил я – и целым миром вздохов Она меня за труд мой наградила, И мне клялась, что это странно, чудно <…> Что лучше уж желала бы она <…> Чтоб Бог ее такою сотворил, Как я…

На следующем витке Дездемона и сама выступает в творческой – повествовательско-актерской – роли. Отстраненно, как бы под маской, она заговаривает о готовности полюбить любого автора/исполнителя текстов, подобных рассказам Отелло:

…потом меня благодарила, Прибавивши, что, если у меня Есть друг, в нее влюбленный, – пусть он только Расскажет ей такое ж о себе – И влюбится она в него.

Тут последний барьер падает, герои, наконец, признаются друг другу в любви и резюмируется разгадка «любовной магии»:

…При этом Намеке я любовь мою открыл. Она меня за муки полюбила, А я ее – за состраданье к ним. Вот чары все, к которым прибегал я. Она идет – спросите у нее.

Добавим, что и нам, зрителям, предлагаются не сами сцены, в которых Отелло очаровывает Дездемону своими рассказами, а рассказ Отелло о таком воздействии его рассказов! Металитературность в квадрате, если не в кубе!

5. После этого длинного теоретического вступления с примерами из русской и мировой классики присмотримся к образцово эзоповскому тексту Искандера – рассказу «Запретный плод». В нем юный герой (= автор-рассказчик в детстве) из мелких чувств доносит отцу-мусульманину на свою сестренку, оскоромившуюся свининой, и отец сурово наказывает его за предательство.

Прозрачный эзоповский смысл рассказа – осуждение советского идеологического доносительства, и в глаза бросаются параллели с «Летним днем», где в центре внимания та же проблема: стучать или не стучать? Сходна и общая эзоповская стратегия: в «Летним днем» советская ситуация перекрашена под тоже тоталитарную, нацистскую, в «Запретном плоде» – под религиозную, мусульманскую. Еще одно сходство – фигура главного героя, человека с творческими, словесническими наклонностями. Сходство не случайное, потому что «словесный» мотив принципиально родственен эзоповскому: ведь суть эзоповства, да и актерства, состоит именно в мастерском обращении со словом, позволяющем одновременно и скрыть, и высказать свои запретные мысли.

Есть и различия. В «Летним днем» герой четко отделен от автора-рассказчика, так что для придания этому немецкому физику черт советского/российского словесника применяется изощренная литературная техника, а в «Запретном плоде» герой отождествлен с автором-рассказчиком, но разведен с ним во времени – взят в детской ипостаси. Разница и в том, что немецкий физик-диссидент всеми силами старается уклониться от доносительства и терпит разве лишь частичное моральное поражение (когда, поддавшись подозрительности, порождаемой тоталитаризмом, чуть не убивает друга-единомышленника), тогда как перволичный герой «Запретного плода», обуреваемый завистью и другими низменными чувствами, доносит-таки на сестренку; извиняет его только незрелый возраст.

И в обоих случаях актерский элемент, как это характерно для эзоповского письма, удваивается. По ходу повествования персонажи изобретательно играют свои сюжетные роли притвор-актеров и/или зрителей, умело их притворство распознающих, а автор (в «Летним днем» представленный отдельным персонажем) все это время ведет свою эзоповскую роль, притворяясь наивным носителем официальной идеологии.

В результате текст рассказа оказывается сплетением нескольких мотивных линий (= изотопий), для которых мы введем сокращенные условные обозначения:

[ЭЗ-СОВ] – полностью приемлемый официозно-советский слой;

[ЭЗ-МУС] – исторически приемлемый мусульманский слой;

[ЭЗ-АНТ] – тайный антисоветский слой;

[АК-ИГР] – слой актерской игры;

[АК-ЧИТ] – слой зрительского причтения/осмысления актерства;

[ТВ-ГЕР] – автоиронический слой творческих претензий перволичного героя – будущего писателя[289]289
  В случае героя-рассказчика его творчески-писательское начало [ТВ-ГЕР] органично совмещается с актерскими и зрительскими способностями [АК-ИГР, АК-ЧИТ].


[Закрыть];

[ТВ-АНТ] – слой насмешек над бездарными словесными потугами «антигероя»[290]290
  В «Летним днем» этот слой представлен отзывом физика-диссидента о гитлеровской «Майн кампф» как тексте, позорном со стилистической (!) точки зрения.


[Закрыть].

6. Обратимся к тексту, чтобы детально прокомментировать наиболее красноречивые абзацы рассказа[291]291
  Текст приводится по Искандер 2010. C. 211–218.


[Закрыть] в терминах этих семи изотопий.

По восточному обычаю в нашем доме никогда не ели свинину и детям строго-настрого запрещали [ЭЗ-МУС].

Я до того ясно представлял себе вкус колбасы, что, когда попробовал ее позже [ЭЗ-СОВ], даже удивился, насколько точно я угадал его фантазией [ТВ-ГЕР].

Я никогда не нарушал принятого порядка. В детском саду я вылавливал куски свинины из плова и отдавал товарищам [ЭЗ-МУС]. Я как бы чувствовал идейное превосходство [ЭЗ-СОВ] над ними. Приятно было нести в себе некоторую загадку, как будто ты знаешь что-то такое недоступное окружающим [ТВ-ГЕР].

Соседка тетя Соня говорила всегда тихим голосом. Во время коммунальных баталий с соседями она свой голос почти не повышала [АК-ИГР], что создавало дополнительные трудности для противников, так как часто, недослышав ее последние слова, они теряли путеводную нить скандала и сбивались с темпа [АК-ЧИТ].

Мама говорила, что тетя Соня спасла меня от смерти. Я почему-то не испытывал никакой благодарности, но из почтительности, когда они об этом заговаривали, как бы радовался тому, что жив [АК-ИГР].

По вечерам она часто рассказывала историю своей жизни, главным образом о первом своем муже, убитом в гражданскую войну. Рассказ этот я слышал много раз и все-таки замирал от ужаса в том месте, где она говорила, как среди трупов убитых ищет и находит тело своего любимого. Здесь она обычно начинала плакать, и вместе с нею плакали моя мама и старшая сестра [АК-ИГР, АК-ЧИТ].

Меня всегда поражало [АК-ЧИТ], как быстро после этого женщины успокаивались и могли весело и как-то даже освеженно болтать о всяких пустяках [АК-ИГР].

Тетя Соня курила и подтрунивала над мужем в том смысле, что ничего не получится из его починки [АК-ИГР].

Я всегда радовался за него и улыбкой давал знать, что я тут ни при чем, но ценю то, что он берет меня в свою компанию [АК-ИГР].

Однажды, когда я сидел у них, пришла сестра. Тетя Соня нарезала ломтями нежно-розовое сало. Они и до этого часто ели сало, предлагали и мне, но я неизменно и твердо отказывался [ЭЗ-МУС]. Слегка поломавшись [АК-ИГР], она взяла этот позорный бутерброд и стала есть [ЭЗ-МУС].

Я чувствовал, с каким удовольствием она ест. Это было видно и по тому, как она ловко и опрятно слизывала с губ… и по тому, как она глотала каждый кусок, глуповато замирая и медля, как бы прислушиваясь к действию, которое он производит во рту и в горле, – вернейший признак того, что она получала удовольствие [ЭЗ-МУС, АК-ИГР, АКТ-ЧИТ].

При этом она с чисто женским коварством [АК-ИГР] рассказывала про то, как мой брат выскочил в окно, когда учительница пришла домой жаловаться на его поведение.

Рассказ ее имел двоякую цель [АК-ЧИТ]: во-первых, отвлечь внимание от того, что сама она сейчас делала, и, во-вторых, тончайшим образом польстить мне, так как на меня жаловаться учительница не приходила [АК-ИГР].

Рассказывая, сестра поглядывала на меня, стараясь угадать, продолжаю ли я следить за ней или, увлеченный ее рассказом, забыл про то, что она сейчас делает. Но взгляд мой совершенно ясно говорил, что я продолжаю бдительно следить за ней. В ответ она вытаращила глаза, словно удивляясь, что я могу столько времени обращать внимание на такие пустяки. Я усмехался, смутно намекая на предстоящую кару [АК-ИГР, АК-ЧИТ, ЭЗ-АНТ: первое предвестие доносительства].

Я чувствовал [АК-ЧИТ, ТВ-ГЕР], что кусок, который застрял у нее в горле, все еще на месте.

Делая вид, что порядок восстановлен [АК-ИГР], она снова откусила бутерброд.

Теперь она особенно вдумчиво жевала и после каждого куска так долго облизывала губы, что отчасти просто показывала мне язык [АК-ИГР].

И вот она его проглотила, облизнув губы, словно вспоминая удовольствие, которое она получила, и показывая, что никаких следов грехопадения не осталось [АК-ИГР].

Сестра приступила к чаю, продолжая делать вид, что ничего особенного не случилось [АК-ИГР].

Я бы предложенного сала, конечно, не взял [ЭЗ-МУС], но для нее это был бы хороший урок принципиальности [ЭЗ-СОВ].

– Мне надо уроки делать [ЭЗ-СОВ, ТВ-ГЕР], – сказал я с видом праведника [ЭЗ-МУС], давая другим полную свободу заниматься непристойностями [ЭЗ-СОВ, ЭЗ-МУС].

Придя домой, я быстро разделся и лег. Странные видения проносились у меня в голове [ТВ-ГЕР]. Вот я красный партизан, попавший в плен к белым, и они заставляют меня есть свинину. Пытают, а я не ем. Офицеры удивляются на меня, качают головами: что за мальчик? [ЭЗ-СОВ, АК-ИГР].

Я сделал вид, что сплю [АК-ИГР]. Сестра тихонько погладила меня по голове. Но я повернулся на другой бок, показывая, что и во сне узнаю предательскую руку [АК-ИГР, ЭЗ-СОВ].

Я готовился за обедом рассказать о проступке сестры [ЭЗ-МУС, ЭЗ-АНТ], но теперь понял, что говорить не время [АК-ИГР]. Все же я поглядывал иногда на сестру и делал вид, что собираюсь рассказать [АК-ИГР]. Я даже раскрывал рот, но потом говорил что-нибудь другое. Как только я раскрывал рот, она опускала глаза и наклоняла голову, готовясь принять удар [АК-ИГР, ТВ-ГЕР, АК-ЧИТ].

Порой она надменно встряхивала головой, но тут же умоляющими глазами просила прощения за этот бунтарский жест [АК-ИГР]. Она плохо ела.

– Ну конечно, – сказал я, – она вчера так наелась у дяди Шуры [ЭЗ-МУС, ЭЗ-АНТ].

Мать тревожно посмотрела на меня и незаметно для отца покачала головой [АК-ИГР].

Между первым и вторым я придумал себе новое развлечение. Я обложил кусок хлеба пятачками огурца из салата и стал есть, деликатно покусывая свой зеленый бутерброд, временами как бы замирая от удовольствия. Я считал, что очень остроумно восстановил картину позорного падения сестры [ЭЗ-МУС, АК-ИГР, ТВ-ГЕР].

Она поглядывала на меня с недоумением, словно не узнавая этой картины и не признавая, что она была такой уж позорной. Дальше этого ее протест не подымался [АК-ИГР, АК-ЧИТ].

Она стала рассказывать какую-то школьную историю, то и дело призывая меня в свидетели, как будто между нами ничего не произошло [АК-ИГР].

Это были лучшие глянцевые тетради [ТВ-ГЕР – будущему писателю дороги письменные принадлежности]. Их было девять штук, и отец раздал их нам поровну, каждому по три тетради. Такая уравниловка показалась мне величайшей несправедливостью [ЭЗ-СОВ].

Дело в том, что я бывал отличником [ТВ-ГЕР], брат же одним из самых буйных лоботрясов [ЭЗ-СОВ]. [О]н с четвертого класса мечтал стать шофером. Каждый клочок бумаги он заполнял где-то вычитанным заявлением:

«Директору транспортной конторы.

Прошу принять меня на работу во вверенную Вам организацию, так как я являюсь шофером третьего класса» [ТВ-АНТ].

И вот меня, почти отличника [ТВ-ГЕР], приравняли к брату [ЭЗ-СОВ].

Или к сестре, которая вчера уплетала сало. Я отодвинул от себя тетради [ТВ-ГЕР] и сидел насупившись.

– А у меня две промокашки! – неожиданно закричала сестра.

Это было последней каплей. Я встал и дрожащим голосом сказал, обращаясь к отцу:

– Она вчера ела сало… [ЭЗ-МУС, ЭЗ-АНТ – донос].

Отец глядел на меня тяжелым взглядом из-под припухлых век. Глаза его медленно наливались яростью. В следующее мгновение отец схватил меня за уши, тряхнул мою голову, приподнял меня и бросил на пол [АК-ИГР].

– Сукин сын! – крикнул отец. – Еще предателей мне в доме не хватало! [ЭЗ-СОВ, ЭЗ-АНТ]

Помню, больше всего меня потрясли не боль и не слова, а выражение брезгливой ненависти. С таким выражением на лице обычно забивают змею [АК-ИГР, АК-ЧИТ].

С тех пор прошло много лет. Я давно ем общедоступную свинину [ЭЗ-МУС, ЭЗ-СОВ]. Но урок [ЭЗ-АНТ] не прошел даром. Я на всю жизнь понял, что никакой высокий принцип [ЭЗ-СОВ] не может оправдать подлости и предательства [ЭЗ-АНТ], да и всякое предательство – это волосатая гусеница маленькой зависти, какими бы принципами оно ни прикрывалось [ЭЗ-АНТ, АК-ИГР][292]292
  Развязка с наказанием юного рассказчика отцом-резонером и ретроспективная благодарность повзрослевшего рассказчика могут восходить к зощенковской «Елке» из цикла «Леля и Минька». Ср.:
  «Но вдруг в комнату вошел наш папа. Он сказал:
  – Такое воспитание губит моих детей. Я не хочу, чтобы они дрались, ссорились и выгоняли гостей. Им будет трудно жить на свете, и они умрут в одиночестве.
  И папа подошел к елке и потушил все свечи. И сказал:
  – Моментально ложитесь спать. А завтра все игрушки я отдам гостям.
  И вот, ребята, прошло с тех пор тридцать пять лет, и я до сих пор хорошо помню эту елку. И за все эти тридцать пять лет я, дети, ни разу больше не съел чужого яблока и ни разу не ударил того, кто слабее меня. И теперь доктора говорят, что я поэтому такой сравнительно веселый и добродушный» (Зощенко 2008. С. 439).


[Закрыть].

Шекспир отдыхает?..

7. «Театральность» не всегда ставится у Искандера на службу эзоповскому письму. Но тот или иной элемент «властной игры» для нее характерен.

В рассказе «Чик и Пушкин» есть второстепенный, казалось бы, пассаж об учителе истории, странность поведения которого Чик (= еще одно юное alter ego автора) разгадывает под руководством более наблюдательного одноклассника.

<У>читель рассказывал об одном древнегреческом полководце. Чик <…> взглянул на Севу <…> Оказывается, Сева уже вовсю улыбается и кивает на учителя <…> уже давно видит смешное. Но это был очень хороший учитель, и полководец, о котором он рассказывал, был грозный полководец. Чик <…> прислушивается <…>: ничего смешного! <…> Скоро урок кончится, а Чик ничего не поймет!

И вдруг его осенило! Очень уж горячо учитель истории рассказывал о греческом полководце! А сам по национальности грек! Своих нахваливает, своих! – вот что означали улыбки и кивки Севы.

И в самом деле <…> о полководцах других древних народов он так горячо не говорил. Ну, там Дарий, Цезарь, Ганнибал. Было от чего погорячиться, но там он что-то не слишком горячился <…>

А ребята <…>, конечно, знали, что учитель грек, но им и в голову не приходило, что он болеет за древнегреческого полководца. Очень уж далеко это было! Но он был грек и болел за древнегреческого полководца[293]293
  Здесь и далее рассказ цитируется по Искандер 1994.


[Закрыть].

И тут меня (то есть автора этих строк. – А. Ж.) тоже осенило: в глаза бросилась параллель между школьным историком и самим Искандером, «болеющим» в «Пирах Валтасара» – за «своего» Дария (перса, как и отец автора), – ход в определенном смысле силовой!

Что мне в глаза не бросилось (но бросилось моему любимому корреспонденту), – это что у эпизода с историком есть классический подтекст:

«Рассказы о Чике» <…> наполнены явными и скрытыми отсылками к школьной русской классике, и портрет учителя истории – реминисценция из «Ревизора»:

«Городничий. <Д>олжен вам заметить и об учителе по исторической части. Он ученая голова <…> но только объясняет с таким жаром, что не помнит себя <…Н>у, покамест говорил об ассириянах и вавилонянах – еще ничего, а как добрался до Александра Македонского, то я не могу вам сказать, что с ним сделалось. Я думал, что пожар, ей-богу! Сбежал с кафедры и что силы есть хвать стулом об пол. Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?..»[294]294
  Имейл Михаила Безродного ко мне (19.04.23); приводится реплика городничего, обращенная к смотрителю училищ Хлопову («Ревизор», I, 1).


[Закрыть].

Перекличка тем очевиднее, что, акцентируя горячность учителя (Очень уж горячо учитель истории рассказывал о греческом полководце <..> о полководцах других древних народов он так горячо не говорил <…> Было от чего погорячиться, но там он что-то не слишком горячился), Чик, а за его спиной Искандер, вторит гоголевскому городничему (…объясняет с таким жаром <…> Я думал, что пожар, ей-богу!).

В чем же функция этой отсылки? Думаю, что она не сводится ни к общехудожественной опоре на классику, ни к более специфической, но тоже типовой, задаче «нанесения литературы малого народа на литературную карту мира»[295]295
  Об этом см. Панова 2019.


[Закрыть], а имеет еще и совершенно особый искандеровский привкус – этнический и театральный.

По ходу непосредственного сюжета Чик обнаруживает, вслед за одноклассником Севой, неожиданную – недоступную другим ребятам – связь между национальностью учителя и национальностью полководца. Связь наглядную, интригующую, но не обязательно каузальную. Факт – что, когда грек говорит о греке, он горячится. Но потому ли (propter hoc?) он горячится, что они оба греки, остается заманчивой – мальчишеской – гипотезой.

К неожиданному открытию подталкивает и интертекстуальный поворот сюжета, возникающий из переклички с «Ревизором». Полководца городничий и Гоголь называют (в отличие от искандеровского рассказчика) по имени, а вот о национальности учителя умалчивают. Не должны ли мы – в свете урока истории в мухусской школе – прийти к выводу, что он тоже был грек? И тогда уже не абхазскому школьнику (Чику) придется поспевать за русским (Севой), а русскому классику (Гоголю) учиться у абхазского (Искандера).

Этакий пир великолепных догадок, на который приятно почувствовать себя приглашенным. Резюмируем этот метакогнитивный, театрально-семиотический сценарий:

Сева своими улыбками подначивает Чика разгадать шараду, невольно разыгрываемую учителем истории, а им, Севой, видимо, уже разгаданную.

Чику это, правда, не сразу, но вроде бы удается, и мы, читатели, разделяем его успех, по-кольриджевски воздерживаясь от недоверия к причинно-следственному истолкованию горячности одного грека по поводу подвигов другого.

Вскоре – или после небольшой задержки и с подсказки более проницательного читателя – мы припоминаем, что где-то, а именно в «Ревизоре», мы нечто похожее уже читали.

И тогда, кто попроницательней, делаем следующий дерзкий шаг: заключаем, что тем самым Искандер задал нам еще и метаинтертекстуальную шараду о гоголевском учителе истории.

Сформулировав ее, мы быстро – по аналогии с предыдущей – ее решаем.

У читателя (этих строк) может возникнуть вопрос: не слишком ли много в этих построениях выдумки? (или, как писал Александр Раскин, пародируя Евгения Евтушенко, «А это все не липовое?»). Попробуем разобраться.

Начнем с учителя истории. Не выдумка ли он и его горячность по поводу Александра Македонского, особенно ввиду переклички с «Ревизором»?! А ведь чем текст литературнее, интертекстуальнее, тем он шикарнее, но тем и сомнительнее в смысле достоверности.

Перейдем к Севе. Да был ли мальчик-то?! Ведь, рассуждая структурно, Сева нужен Искандеру лишь для того, чтобы оттенить исходную недогадливость Чика и драматизировать игру в загадки.

Ну, на самом деле не только. Своими заговорщическими улыбочками Чик и Сева перемигиваются еще с одним текстом школьной программы:

Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные своим вечером.

Мы – это, конечно, Печорин и Вернер (где Пушкин и Гоголь, там жди и Лермонтова). Кстати, те же авгуры есть у Пушкина, на них указывает в книжке о древнем Риме М. Л. Гаспаров:

Римляне славились <…> неслыханным даже в древности суеверием. <…> Теперь можно сказать, какие в Риме были гадатели. Их было две коллегии – авгуры и гаруспики.

Авгуры гадали по птицам. <…> Если птицы появлялись слева, с востока, это считалось хорошо, если с запада – плохо. <…>

Плутовство здесь было обычным. Подчас римляне дивились, как может авгур на авгура смотреть без смеха. «Смех авгуров» стал поговоркой о людях, которые знают кое-что о проделках друг друга.

 
Святая дружба, глас натуры.
Взглянув друг нá друга потом,
Как Цицероновы авгуры,
Мы рассмеялися тайком…
 

(А. С. Пушкин. Черновые строфы к «Путешествию Онегина»)[296]296
  Текст на этот раз не хрестоматийный, но Искандер был с детства очень начитан.


[Закрыть].

Впрочем, сами римляне чаще упоминали в этой поговорке не авгуров, а гаруспиков – гадателей по внутренностям животных[297]297
  См. Гаспаров 2008.


[Закрыть].

Наконец, проблематичны и обе «разгадки» – как горячности искандеровского учителя истории, так и тем более национальности гоголевского.

Речь ведется об истории и автобиографии, то есть, по идее, о подлинных лицах и событиях, а получается, что, о чем ни спросишь, в натуре ничего вроде и нет. Но что точно есть, так это любовь Искандера к загадкам-разгадкам, театральности и, last but not least, мотиву этнической идентификации с великими предками. Учитель-грек болеет за древнего грека (= Александра), а перс Искандер за древнего перса (= библейского Дария, вернее, если держаться исторических фактов, за тоже перса, Кира II Великого, исторического победителя Валтасара и покорителя Вавилона, 539 год до н. э.).

А два пересмешника (Сева и Чик) подражают римско-лермонтовским авгурам – правда, не по этнической линии, а по литературно-классической и «театральной». Причем их побочные перемигивания служат предвестием переглядываний Чика с режиссером школьного спектакля в основной фабульной коллизии рассказа (еще один театр – и на этот раз с отчетливо «властным» элементом!):

После Чика еще двое мальчиков <…> читали стихи и басни. Но это было жалкое зрелище. Евгений Дмитриевич во время их чтения несколько раз находил глазами Чика и, качая головой, смотрел на него, как Посвященный на Посвященного. Чик<у…> ужасно понравились эти взгляды. Чик давно заметил, что так переглядываются интеллигентные люди, когда другие люди <…> начинают умничать и рассуждать.

<…Евгений Дмитриевич> радостно клекотнул и не забыл посмотреть на него, как Посвященный на Посвященного. Чик с удовольствием принял этот взгляд и ответил ему таким же. Это было все равно как с Севой <!> Только там дело касалось смешного, а тут искусства. А в остальном одно и то же. <…>

Чик <…> поправлял чтеца, стараясь <…> переглянуться с Евгением Дмитриевичем взглядом, подтверждающим правильность его, Чика, Посвященности. Евгений Дмитриевич отвечал <…> несколько утомленными, но не отвергающими Посвященность Чика взглядами. <…>

Пока еще разучивали текст <…> он продолжал переглядываться с Евгением Дмитриевичем взглядом Посвященного. Этот взгляд <…> Чик <…> ухитрялся распространять даже на постановку старшеклассников <…>.

Чик почувствовал бездарность своего исполнения, однако все еще <…> продолжал бросать на Евгения Дмитриевича уже давно безответные взгляды Посвященного. В конце концов Евгений Дмитриевич не выдержал и на один из Посвященных взглядов Чика так клекотнул ему навстречу, что Чик вынужден был погасить в своих глазах это приятное выражение.

Типично авгурские переглядывания Посвященных даются c самого начала в ироническом ключе, и серия этих мизансцен заканчивается позорной деавгуризацией героя – юного alter ego автора[298]298
  Подробнее об авторских играх Искандера см. Жолковский 2023.


[Закрыть].