Текст книги "Как это сделано. Темы, приемы, лабиринты сцеплений"
Автор книги: Александр Жолковский
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)
Эта пуанта, построенная по известному принципу «перемена в последний раз», опирается на аналогичный, хотя и вполне натуральный, сдвиг в конце песенки «И кто его знает…», где при финальном проведении припева подхватываемый из куплета глагол (таяло – тает) в первый и единственный раз описывает действия не героя, а тронутой им, наконец, героини.
Прецедентом по отношению к лимоновскому стихотворению песенка на слова Исаковского является и по линии неграмматичности: в 3‐м проведении припева (И кто его знает, Зачем он теряет…) глагол теряет копируется из предыдущего куплета обрывочно, без дополнения (сердце), то есть на грани грамматической нормы, хотя благодаря контексту смысл не страдает.
Перекличка двух текстов не чисто словесна, а вполне функциональна. Песенка последовательно играет с загадочной «неопределенностью/негативностью» всех знаковых действий (ходит возле дома – не скажет ничего – кто его знает – отвернется и вздохнет – потерял – теряет – загадочных – только точки – догадайся – мол – намекает – разгадывать не стала – почему-то таяло), позитивный любовный смысл которых тем не менее прозрачен благодаря контексту. Стихотворение Лимонова переводит эту элементарную «ухажерскую» игру в высокий план диалога о «загадочном гении». Но в обоих регистрах «неграмматичность» оказывается сильной нотой в иконизации «загадочности».
Литература
Алданов М. А. 1977. Самоубийство. 2‐е изд. Paris: Les Éditeurs Réunis.
Жолковский А. К. 2005. Избранные статьи о русской поэзии. М.: РГГУ.
Жолковский А. К. 2021. Заметки о «поэзии аграмматики» Эдуарда Лимонова // «Лианозовская школа»: между барачной поэзией и русским конкретизмом / Под ред. Г. Зыковой, В. Кулакова, М. Павловца. М.: Новое литературное обозрение. С. 638–663.
Лимонов Э. В. 2003. Стихотворения. М.: Ультра. Культура.
Зощенко М. М. 2008. Личная жизнь: Рассказы и фельетоны 1932–1946. М.: Время.
Исаковский М. В. 1965. Стихотворения. Л.: Сов. писатель.
Мягков М. Ю. 2014. Полководцы Великой Отечественной. Книга 4. Георгий Жуков (https://coollib.net/b/373426). М.: Комсомольская правда.
Словарь 2001. Словарь языка русской поэзии XX века. Т. 1. А – В / Сост. Григорьев В. П., Шестакова Л. Л. и др. М.: ЯСК.
Слонимский А. Л. 1959. Мастерство Пушкина. М.: ГИХЛ.
Riffaterre M. 1978. Semiotics of Poetry. Bloomington & London: Indiana UP.
17. Инклюзивность, эксклюзивность и «Мы»[446]446
Впервые – Новый мир. 2023. № 3. С. 194–211.
[Закрыть]
Из заметок о поэзии грамматики
1. Основатель поэзии грамматики Роман Якобсон подчеркивал особую роль в ней личных местоимений[447]447
Якобсон 1983. С. 469–472.
[Закрыть]. По словарному смыслу они предельно абстрактны, универсальны, способны, подобно джокерам, заменять любых потенциальных пользователей («я» – всякий, кто говорит я[448]448
Подробнее см. Успенский 2012. С. 15–33.
[Закрыть]), но предстают совершенно конкретными, в высшей степени личными, как только пускаются говорящими в ход.
А где личность (и, прежде всего, «я»), там эгоцентризм, проблема идентичности, силовые взаимоотношения с Другими (с «ты», «мы», «вы», «они»), территориальные тяжбы. Можно сказать, что самим термином «местоимение» ставится вопрос о том, сколько места может занимать обозначенная им личность.
С одной стороны, характерно всяческое яканье, самовозвеличение, нарушение границ. В высоком варианте – по образцу: Государство – это я (Людовик XIV); Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон (Брюсов), а в комическом – а ля Ноздрев:
Ноздрев доводит до абсурда стремление к максимальной – и часто сугубо вербальной – экспансии «я» в области владения собственностью, ядовито отмеченное Холстомером:
<Л>юди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать <…> что-нибудь, сколько возможность говорить <…> условленные между ними слова. Таковые <…> суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы <…> Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил – мое. И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое, тот считается у них счастливейшим[450]450
Толстой 1951–1953. Т. 3. С. 382; этот пассаж восходит к «Рассуждению о происхождении неравенства» Руссо.
[Закрыть].
С другой стороны, действует трезвая постановка «я» на место:
– репрессивная, одергивающая «я» извне, типа: Я – последняя буква в алфавите и Без меня меня женили (с бессильным протестом «я» против нарушения границ его личности),
– или оборонительная, идущая изнутри: Я не я, и лошадь не моя; Моя хата с краю и т. п.
Сигнатурное стихотворение Ходасевича «Перед зеркалом» посвящено рефлексии о смысле слова я и о собственной идентичности: Я, я, я. Что за дикое слово! Это первая строка, а во второй появляются и сомнения относительно соотношения «я» с «он»: Неужели вон тот – это я?
Ходасевичу вторит Лимонов
– и в проблематизации идентичности: Это я или не я? Жизнь идет – моя? («Ветер. Белые цветы. Чувство тошноты…»),
– и во взгляде на свое «я» со стороны: Зато я никому не должен / никто поутру не кричит /<…>/ зайдет ли кто – а я лежит («Я был веселая фигура…»), где аграмматичная последняя строчка получается из наложения двух грамматически правильных; я лежу + <пришедший видит, что> некто лежит.
Впрочем, этот взгляд – «Я – это я или некий он?» – не так уж нов, ср. у Пушкина: Я ей не он, которым лирическое «я» с сожалением завершает стихотворение под местоименным заглавием «Она»[451]451
См. об этом Жолковский 2010. С. 175–176.
[Закрыть].
Выход «я» за свои границы может быть и не экспансионистским, а, напротив, альтруистичным, как, например, в лозунге Je suis Charlie Hebdo, давшем языковой формат провозглашению гражданской солидарности «я» с другими людьми и явлениями (и, по-видимому, восходящем к исторической фразе президента США Кеннеди Я – берлинец!).
Комический вариант экспансии «я» – в песне Галича «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира», перволичный герой которой зачитывает по бумажке речь, написанную не для него:
Вот моргает мне, гляжу, председатель:
Мол, скажи свое рабочее слово!
Выхожу я, и не дробно, как дятел,
А неспешно говорю и сурово:
«Израильская, – говорю, – военщина
Известна всему свету!
Как мать, – говорю, – и как женщина
Требую их к ответу!
Который год я вдовая,
Все счастье – мимо,
Но я стоять готовая
За дело мира!»[452]452
http://rulibs.com/ru_zar/poetry/galich/0/j300.html.
[Закрыть]
Высказывание прямо противоречит дейктическому смыслу я, и получается троп – оксюморон: «я-мужчина = женщина-мать».
Вообще, нарушение границ естественно предрасполагает к переносности, то есть тропике, и отсюда столь важная роль местоимений в поэтическом языке – сфере изощренных силовых взаимодействий.
2. Так в общих чертах обстоит дело с «я», но далее речь пойдет в основном не о «я», а о «мы» – местоимении тоже 1‐го лица, но множественного числа, в состав которого входит и «я». В общем случае «мы» = «я» (говорящий) + «кто-то еще». Впрочем, «кто именно еще» входит или не входит в «мы», и даже всегда ли туда входит «я», – существенные территориальные вопросы, возникающие в связи с «мы».
Динамика силового поля вокруг «я/мы» определяется двумя взаимно противоположными базовыми желаниями: с одной стороны, отстаивать свою отдельность/идентичность от чужих посягательств, с другой – принадлежать к мощному межличностному сообществу, а то и подчинять его себе.
«Кем-то еще» могут быть:
– какие-то дополнительные со-говорящие, от имени которых употребляется «мы», плюс собеседник(и), то есть адресат(ы) речи («ты/вы»), но не «он/она/они» (некие подразумеваемые не-участники акта речевого общения),
– или какие-то дополнительные со-говорящие, но за исключением не только 3‐х лиц («их»), но и адресат(а/ов), выступающ(его/их) во 2‐м л. («ты/вы»).
Первый тип «мы», включающий собеседник(а/ов), называется инклюзивным, второй, собеседник(а/ов) исключающий, – эксклюзивным.
Заметим, что исключение 3‐х лиц («их») происходит в обоих случаях. «Включение/исключение» – типовая властная игра, сопровождающая употребление «мы».
Одним из приемов в этой игре является употребление всякого рода отрицательных конструкций, поскольку речь, как правило, идет именно о «не-включении» тех или иных претендентов на участие в речевом акте. Как мы увидим, в простейших случаях эти отрицания вторят исходной, словарной установке «мы» на «(не-)включение», а в более интересных вступают с ней в конфликт/контрапункт.
Другой частый прием – смена точки зрения (как в Я ей не он), иногда обостряемая до полемики, в которой не просто меняются местами говорящие, но и обыгрывается – обнажается, подрывается – референтная привязка употребляемых ими местоимений.
А иногда противопоставление «инклюзивность/эксклюзивность», наоборот, смазывается, нейтрализуется. Это случаи, когда одно и то же высказывание в 1‐м л. мн. ч. может быть обращено как исключительно к «своим», – и тогда мы звучит инклюзивно (говорит «нам» о «нас» же), так и к любым потенциальным адресатам, – и тогда мы звучит эксклюзивно (= сообщает «им» о «нас»).
3. Бегло рассмотрим несколько наглядных случаев. Начнем с эксклюзивных «мы».
Было ваше, стало наше — эксплицитное противопоставление; агрессивное самоутверждение «мы» и отрицание прав «вы», подчеркнутое фонетически минимальной контрастной парой: ваше/наше.
Мы – умы, а вы – увы (Н. Глазков) – аналогичное противопоставление «мы» и «вы» и самовосхваление «мы», вдвойне усиленное каламбурным отрицанием: у-мы/у-вы.
Где нам, дуракам, чай пить – противопоставление «нас» имплицитным «вам»; напускное самоуничижение «мы», усиленное иронической гиперболой: якобы «мы» неспособны на простейшее: питье чая.
За вашу и нашу свободу – эксплицитное противопоставление «мы» и «вы» и эксплицитное же примирение их интересов: отчетливо эксклюзивное в этом контексте значение притяжательного наша преодолевается смыслом высказывания – программно инклюзивным, объединяющим «наше» и «ваше».
Перейдем к «мы» инклюзивным.
Он – наш человек; Наших бьют – имплицитное противопоставление «чужим», обращенное к «своим» (= нашим).
Заметим, что сходные обороты: Наше дело правое, мы победим! и Знай наших! могут прочитываться как инклюзивно – если они обращены только к «своим», так и эксклюзивно – если обращены в том числе и к «чужим».
Инклюзивное «мы», на первый взгляд, вполне доброжелательно и безобидно, и отказ от него как от тесной человеческой близости – тяжелая потеря, ср. популярную формулу: Ведь больше нет никакого «мы». Но и инклюзивность чревата проблемами с нарушением личностных границ.
Начать с того, что в пределах такого «мы» возможны дальнейшие градации близости: вспомним знаменитое «Зачем мы перешли на ты?» Агнешки Осецкой / Булата Окуджавы. Лирическое «я» обращается к близкому человеку (другу, подруге, возлюбленной…) на инклюзивное «мы», но о переходе с ним/ней на слишком интимное «ты» сожалеет[453]453
Подробнее см. Жолковский 2010. C. 176–177. Ср. варьирование подобных тем в анекдотах:
– женщина – одноразовому партнеру в ответ на его публичное приветствие: – С каких это пор половая близость – повод для знакомства?
– муж жене – партийной начальнице: – Можно к вам второй раз по тому же вопросу?
– девушка в кинозале: – Уберите руки! Да не вы, а вот вы!
[Закрыть].
Естественный следующий шаг в отстаивании личностных границ – отказ от инклюзивного «мы», типа: Ты мне свое «мы» не навязывай; Вы за меня, пожалуйста, не мыкайте и т. п.
Подобные протестные высказывания отрицают законность территориальных притязаний, прикрываемых употреблением «мы», и тем самым обнажают его метафоричность: за «мы» выдается что-то, что им не является. Таково, например, известное демагогическое разоблачение статистики:
Если я съем одну за другой две булочки с маком, а Вы, глядя на меня, будете глотать слюнки, то статистика скажет, что на нас пришлось в среднем по булочке.
4. Займемся анализом особо интересных случаев и первым рассмотрим старый советский анекдот:
Зайчик проголодался, заходит в столовую, заказывает морковку. Ему отвечают, что морковки нет, он говорит, как же, вон же сидит Суслик, ест морковку. Ему отвечают, ну, Суслик – это же наш повар. Зайчик заказывает капустку – капустки нет – вон Белочка ест капустку – а-а, Белочка – наш бухгалтер. Зайчик просит еще что-то – этого тоже нет – а вон Лиса ест это самое – ну, Лиса – наш директор… Зайчик, жалобно: А что же буду есть я? – А кто у нас не работает, тот не ест!
Комизм достигается перестановкой всего пары слов: вместо ожидаемого коммунистического: «У нас (то есть в Советском Союзе) кто не работает, тот не ест» говорится: «Кто у нас (то есть в нашей столовой) не работает, тот не ест»[454]454
Об анекдотах на эту тему см. Мельниченко: 122 (это мотив № 231).
[Закрыть].
Перестановка, действительно, небольшая, почти незаметная, но семантически очень важная. В первом, стандартном советском варианте местоимение нас (= мы) – инклюзивное, включающее, наряду с говорящим (и, возможно, кем-то еще), его собеседника, в данном случае Зайчика, а по смыслу лозунга (с его почтенной евангельской родословной) – и вообще всех граждан, в частности потенциальных посетителей столовой. Во втором же варианте, казалось бы, то же самое нас предстает эксклюзивным, включающим говорящего и других работников столовой, но исключающим собеседника – Зайчика и любых «не наших» посетителей.
Заметим, что, как и во многих других примерах, критическая эксклюзивность местоимения поддержана подчеркнутой отрицательностью языковой конструкции, организующей весь сюжет: «Кто не… – тот не…». В подразумеваемом стандартном тексте эта конструкция звучит сравнительно невинно: исключению из числа едоков подвергаются лишь некие виртуальные бездельники, в анекдоте же исключается реальный герой, голодный Зайчик.
5. Интереснейший пример работы с эксклюзивностью/инклюзивностью «мы» являет местоименный подсюжет чеховской «Душечки»[455]455
Подробнее см. в статье 7 настоящей книги.
[Закрыть]. Через первые, брачные эпизоды рассказа проходит оборот мы с Ваничкой/Васичкой, сплавляющий героиню, лишенную собственной идентичности, с ее мужьями в единое «мы», не оставляя места для сколько-нибудь отдельного «я». Выражаясь лингвистически, «мы» Душечки – отчетливо эксклюзивное, исключающее собеседников и в качестве «кого-то еще». Но третий партнер Душечки (тоже на В – Владимир – и соответственно Володичка) дает отпор ее попыткам апроприации его профессиональных суждений и бросает ей в ответ ее любимое эксклюзивное местоимение, на этот раз включающее его и его коллег, ее же исключающее: – Когда мы, ветеринары, говорим между собой, то, пожалуйста, не вмешивайся.
6. Среди моих ранних виньеток есть озаглавленная «У нас в Бхилаи»[456]456
Жолковский 2003. С. 150–151.
[Закрыть]:
<…В> 1960‐е годы секретаршей <…> в Лаборатории работала Т<…>, молоденькая, но уже опытная, побывавшая за границей <…> Прямо из десятого класса она вышла замуж и уехала на строительство металлургического комбината в Индию <…>
При всем том, Т<…> сохраняла почти детскую наивность. Охотно делясь своим заграничным опытом, она начинала рассказ словами:
– А вот у нас в Бхилаи…
<…> Как страстных младолексикографов нас восхищало отсутствие в ее словаре абстрактных слов <…>
Мой текст был пронизан духом превосходства молодых интеллектуалов над простушкой Т., с ее наивно претенциозным эксклюзивным «мы», включавшим свойский коллектив советских строителей в Бхилаи, но не нас – ее невыездных слушателей.
Виньетка имела поучительное продолжение.
Недавно, занявшись семантическим ореолом пятистопного хорея[457]457
Подробнее см. Жолковский 2023.
[Закрыть], я наткнулся на стихотворение Тихонова «Земляки встречаются в Мадрасе»[458]458
https://lit-ra.su/nikolay-tihonov/zemlyaki-vstrechayutsya-v-madrase/
[Закрыть]:
Далеко остались джунгли, пальмы, храмы,
Город-сад, зеленая река.
Вечером, примчав с Цейлона прямо,
Встретил я в Мадрасе земляка.
И земляк – натура боевая,
И беседа зыбилась легко —
Мне сказал: – Поедем к нам в Бхилаи, —
Это ведь совсем недалеко.
Все равно лететь вам до Нагпура,
Ну а там с прохладцей, поутру,
Поездом – по холмикам по бурым,
И машиной – там подъем не крут.
Жизнь у нас в Бхилаи неплохая…
Право же, поехали б со мной…
– Мне же нужно в Дели, не в Бхилаи,
Я простился с южной стороной.
Был закат тропически прекрасен,
Думал я: «Просторы полюбя,
Мы уже встречаемся в Мадрасе,
По делам, как дома у себя».
Золотой закат покрылся чернью,
Вдруг и я поймал себя на том,
Что зашел в «Амбассадор» вечерний,
Как в давно уже знакомый дом.
Сказок край по-бытовому ожил,
Вплоть до звезд, до трепета травы,
Путь к нему по воздуху уложен
В шесть часов от Дели до Москвы.
Но сердец еще короче трасса,
Как стихи, приносим мы с собой
В пряный дух весеннего Мадраса
Запах рощ, что над Москвой-рекой!
Стихотворение помечено 1958 годом и, наверно, было популярно в советской колонии в Бхилаи, так что, скорее всего, Т. процитировала, сознательно или бессознательно, стихи знаменитого поэта. То есть возвысилась еще и по интертекстуальной линии: тогда – над нами, много о себе понимавшими мэнээсами, а затем, и на много лет вперед, – надо мной, ироничным, но, увы, плохо осведомленным автором метасловесной виньетки. Любопытно, что в последующие десятилетия я перепечатывал этот текст несколько раз, и никто – ни друзья, ни враги – не указал мне на позорно упущенный первоисточник его заглавия. Но раз уж он обнаружился, присмотримся к нему и проследим за игрой местоимений 1‐го и 2‐го лица.
Лирическое «я» рассказывает о встрече в Индии с человеком тоже из СССР (Встретил я в Мадрасе земляка) – тот заговаривает с «я» (мне сказал) – и становится говорящим, со своим эксклюзивным «мы», не включающим лирическое «я», но не отталкивающим его, а приглашающим присоединиться (Поедем к нам в Бхилаи), – обращаясь к «я» на вежливое «вы» (= 2‐е л. ед. ч.), то есть не включая его в свое эксклюзивное «мы» (лететь вам <…> Жизнь у нас в Бхилаи), – но продолжая настаивать на соединении с ним (Право же, поехали б со мной), – лирическое «я» отклоняет это приглашение (Мне же нужно в Дели, не в Бхилаи, Я простился с южной стороной), – но, приехав к себе в Дели и проанализировав лингвистическую подоплеку слов собеседника (у нас в Бхилаи), осознает, наконец, и формулирует таившуюся в них глубинную общность (Думал я <…> Мы <…> уже <…> в Мадрасе <…> как дома у себя»).
Возникающее в результате лирическое «мы» стихотворения оказывается инклюзивным уже по-новому: оно включает не только мадрасского собеседника лирического «я», но и всех потенциальных советских адресатов его стихотворения (Как стихи, приносим мы с собой В пряный дух весеннего Мадраса Запах рощ, что над Москвой-рекой!). Этот эффект с самого начала готовился ключевой аттестацией земляк (тоже словом местоименного типа: земляк – уроженец той же страны, местности и т. п., что и лицо, упомянутое раньше) и серией исходивших от ее носителя приглашений. Перед нами имперскость/неоколониализм с искусно выписанным человеческим лицом – инклюзивным 1‐м лицом мн. ч.
7. Экспансия естественно предрасполагает к комическому подрыву. Классический пример – ставшая провербиальной реплика из басни И. И. Дмитриева «Муха» (1805):
Бык с плугом на покой тащился по трудах;
А Муха у него сидела на рогах,
И Муху же они дорогой повстречали.
«Откуда ты, сестра?» – от этой был вопрос.
А та, поднявши нос,
В ответ ей говорит: «Откуда? – мы пахали!»
От басни завсегда
Нечаянно дойдешь до были.
Случалось ли подчас вам слышать, господа:
«Мы сбили! Мы решили!»[459]459
Дмитриев 1986. С. 126–127.
[Закрыть]
В мы пахали! местоимение 1 л. мн. ч. – формально эксклюзивное: свою сестру-собеседницу заглавная героиня в состав «мы» не включает. Главный фокус, однако, не в этом, а в том, что себя-то она в это «мы» включает – на том основании, что она сидела на рогах действительно работавшего быка. Основание сомнительное, но мотивирующее типовой метонимический ход: перенос по смежности – ложный и тем более яркий[460]460
Заметим, что эта ложная причастность предстала бы формально инклюзивной, если бы басенный нарратив был построен немного иначе, и муха обращалась бы за подтверждением своего вклада в пахоту к быку: *– Скажи ей, бык, не правда ль, мы пахали?
[Закрыть].
8. Бегло наметим еще несколько случаев употребления «мы», в буквальном смысле – неадекватного и, значит, переносного, то есть поэтически значимого.
Начнем с упоминания так называемого королевского «мы» – лишь грамматически множественного, а семантически сугубо единственного числа. Никакого «кого-то еще» это «мы» не включает и не подразумевает – оно лишь чисто риторически умножает авторитетность монаршего «я». Ввиду редкости в современном контексте это «умножение личности» впечатляет своей странностью, хотя, по сути, ничем не отличается от столь же фиктивной – но привычной и потому стертой – арифметической операции, стоящей за употреблением 2‐го л. мн. ч. «Вы» в роли вежливого обращения к единственному адресату[461]461
Ср., впрочем, Успенский 2012. С. 23–27.
[Закрыть].
Но это крайности, где участие в формах якобы множественного числа «кого-то еще» чисто риторично, а фактически равно нулю. Чаще неадекватность «мы» состоит не в полном отсутствии одного из соучастников, а в том или ином силовом дисбалансе между ними, – вспомним выдачу «я», реально съевшего две булочки, за «мы», якобы съевших в среднем по одной, и притязания мухи, якобы пахавшей наравне с быком.
Так, в случае «мы», которое можно назвать академическим, главную, если не единственную, роль играет авторское «я», а в качестве «кого-то еще» выступает неопределенная группа второстепенных лиц – потенциальных читателей, от имени которых подчеркнуто инклюзивно ведется речь. Ср.
В настоящей статье мы рассмотрим… Согласимся, что… Обратим внимание на… Заметим… И тогда мы неизбежно придем к выводу…
Тут «я» как бы незаметно, с молчаливого согласия «вы», апроприирует их волю и соучастие, и равнодействующей становится своего рода скромность паче гордости («Интеллектуальная заслуга не только моя, а целого коллектива»).
Что касается гордости, то иногда грань между академическим «мы» и «мы» королевским практически размывается – в том случае, когда автор текста последовательно сосредотачивается лишь на своих личных мнениях и поступках, не оставляя места для подразумеваемого соучастия «кого-то еще». Ср. обнажение редукции «мы» до «я» у повествователя «Голубой книги» Зощенко:
Вот уже пятнадцать лет мы, по мере своих сил, пишем смешные и забавные сочинения и своим смехом веселим многих граждан <…> Перелистав страницы истории, мы отыскали весьма забавные факты и смешные сценки <…> Каковые сценки мы также предложим вашему вниманию <…>
То есть я (!) не знаю, может, наш (!) грубый солдатский ум, обстрелянный тяжелой артиллерией на двух войнах, не совсем так понимает тончайшие и нежнейшие поэтические сплетения строчек и чувств. Но мы осмеливаемся приблизительно так думать благодаря некоторому знанию жизни <…>[462]462
Зощенко 2008. С. 301–302, 393.
[Закрыть]
Такое «мы», то есть особое риторическое «я», разумеется, уже не инклюзивно, а эксклюзивно (если применительно к 1‐му л. ед. ч. вообще имеет смысл говорить об инклюзивности/эксклюзивности).
9. Но и когда речь ведется в рамках корректно инклюзивного множественного академического «мы», территориальная напряженность готова проявиться в любой момент.
Позволю себе привести характерный обмен мнениями, последовавший за моим докладом по поэтике в байройтском
Институте Иностранных Языков, где немецкие друзья устроили мне, неимущему эмигранту (в первый мой европейский семестр, осенью 1979 г.), лекцию. Лекция изобиловала структурно-семиотической терминологией, и когда дело дошло до вопросов, мистер Филипс [тамошний преподаватель английского], с изысканными до манерности интонациями оксфордского «дона», спросил:
– Do we really need a metalanguage? («Действительно ли нам нужен метаязык?»).
Устав от сомнений в пользе науки еще в России, я обратил на мистера Филипса накопившийся запас иронии, причем постарался облечь ее в «британские» тона.
– Это зависит от того, кто «мы». Если «мы» – рядовые читатели, то метаязык нам ни к чему. Если «мы» – специалисты в области литературы (критики, литературоведы, преподаватели), он может быть полезен, хотя «мы» этого, как правило, не подозреваем. Если же «мы» – теоретики литературы, метаязык совершенно необходим[463]463
См. виньетку «Мы» (Жолковский 2003. С. 415).
[Закрыть].
Стратегия моей отповеди противнику метаязыка состояла в переводе разговора на, вот именно, метауровень, результатом чего было постепенное, но неуклонное выдавливание собеседника из состава «мы», в его устах полемичного, но безусловно инклюзивного, а в моих – де-факто, хотя и не де-юре – безжалостно эксклюзивного.
К академическому «мы» близко еще более размытое, почти безличное общечеловеческое «мы» (которому во французском соответствует on, а в немецком man), фигурирующее в таких общеобразовательных – а потому и общеинклюзивных – утверждениях, как:
В радуге мы различаем семь цветов; Из геометрии мы знаем, что сумма углов треугольника равна…; Что же мы имеем в результате…?
На противоречии между этим безразмерным «мы» и «мы», контекстуально вполне конкретным и территориально ограниченным, строятся такие комические конфликты, как в следующей записи Ильи Ильфа:
Но не исключено и бесконфликтное соседство и даже слияние двух подобных «мы». Ср. у Пастернака в «Волнах»:
Первое мы достаточно конкретно: оно состоит из лирического «я» и его спутников, одного или более. Если читать стихотворение как воспоминания, обращенные только к былым спутникам, это мы будет звучать инклюзивно (как: *помните, как мы с вами…); если же воспринимать опубликованные стихи как в общем случае обращенные ко множеству потенциальных читателей, то же самое мы окажется эксклюзивным. Но в любом случае следующее мы и связанные с ним глагольные формы 1‐го л. мн. ч. относятся уже ко всей читающей публике и, шире, ко всему мыслящему человечеству, являя типичный случай общеобразовательного (в духе школьного урока математики: помножим…, возьмем…, и получим…) и потому инклюзивного «мы». Причем перетекание одного «мы» в другое проходит практически незаметно и бесконфликтно.
10. До сих пор речь шла о непропорциональном перевесе «я» в составе «мы». Другой характерный вариант неравномерности участия «я» и «кого-то еще» в субъектности «мы» строится, напротив, на незначительности, если не сугубой формальности вклада «я» по сравнению с решающей ролью некого институционального мы (учреждения/коллектива/государства), с которым «я» себя грамматически отождествляет. Ср.
В 1904 году войну с Японией мы проиграли, но сорок лет спустя взяли реванш; Ну, в том чемпионате мы разгромили и американцев, и канадцев; Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут[466]466
Сталин 1951. С. 39.
[Закрыть].
Это институциональное «мы» может употребляться как инклюзивно – при обращении к «своим», так и эксклюзивно – в разговоре с «чужими»[467]467
Так, институциональное «мы», вырастающее за лирическим «я» в знаменитом ахматовском «Не с теми я, кто бросил землю…» (1922; Ахматова 1998–2000. Т. 1. С. 389), подчеркнуто эксклюзивно – противопоставлено не только «им», но и «тебе»-адресату:
Не с теми я , кто бросил землю <…> Им песен я своих не дам <…> Темна твоя дорога, странник, Полынью пахнет хлеб чужой <…> Остаток юности губя, Мы ни единого удара Не отклонили от себя <…> Но в мире нет людей бесслезней, Надменнее и проще нас.
[Закрыть]. Но в любом случае имеет место преимущественно символическое самоотождествление говорящего с «мы», фактическая же принадлежность «я» к этому «мы» не обязательна, – как, например, в случае с «нашей» спортивной командой[468]468
Ср. свидетельство иностранцев об удивившем их восприятии московского метрополитена жителями другого региона СССР:
«Одна англичанка рассказывала мне [дело происходит в 1937 году. – А. Ж.], что в Тифлисе какой-то крестьянин спросил ее, видела ли она „наше“ метро. Она ответила; метро, как ей кажется, есть только в Москве. „Ну да, – кивнул крестьянин, – я говорю: наше московское метро“» (О’Махоуни 2010. С. 136).
[Закрыть].
Разумеется, и тут есть простор для территориальных игр. Приведу еще один эпизод из собственного опыта:
Преподавая в 1987 году в Констанце, на юге Германии, я <…> жил в загородном доме отсутствовавшей коллеги и ездил в университет на ее машине. В первый же день я пришел в ужас от настырности немецких водителей. Этими впечатлениями я поделился с коллегами по кафедре.
– Наверно, – сказал я <…> – я чего-то недопонимаю? Может, статистика катастроф не такая плохая?
– Статистика ужасная, – раздался хор голосов.
– Тогда в чем же дело? Или у вас агрессия в крови, и вам кажется, что вы на танке? Так все равно войну-то выиграли мы!
– Вы? А кто «вы»?
Вопрос был поставлен грамотно. Все-таки передо мной сидели не какие-то вообще «фрицы», а слависты, филологи, семиотики. Я нашелся:
– Кто «мы»? Мы – русские, мы – американцы и мы – евреи!
<… Мой> ответ был подготовлен давним осознанием того, что из России я уехал по еврейской линии, в Америке воспринимаюсь как русский, а в Европе схожу за американца[469]469
Виньетка «Мы» (Жолковский 2003. С. 412–413).
[Закрыть].
С точки зрения рассматриваемой здесь проблематики, мой риторический маневр состоял в нахальном овеществлении моей сугубо символической причастности к судьбам сразу трех великих наций. Действительно, я лично не пострадал от Холокоста, не воевал на фронтах Второй мировой и к победе над нацизмом имел лишь самое отдаленное отношение.
Совмещение в одном тексте коллективного «мы» с «мы» институциональным, да к тому же еще и с безосновательным выпячиванием символического «я», доведено до комизма в песне Визбора «Рассказ технолога Петухова о встрече с делегатом форума» (1964)[470]470
https://www.culture.ru/poems/47691/rasskaz-tekhnologa-petukhova.
[Закрыть]:
Сижу я как-то, братцы, с африканцем
<…>
Потом мы с ним ударили по триста
<…>
Зато, говорю, мы делаем ракеты
И перекрыли Енисей,
А также в области балета,
Мы впереди, говорю, планеты всей
<…>
Он говорит: вообще ты кто таков?
Я, говорит, наследник африканский.
Я, говорю, технолог Петухов.
Вот я, говорю, и делаю ракеты,
Перекрываю Енисей,
А также в области балета,
Я впереди, говорю, планеты всей.
Я впереди, говорю, планеты всей!
Заметим, что первое мы четко прописано как коллективное и эксклюзивное, включающее собеседника-африканца (мы с ним), но не слушателей песни (братцев), а второе (мы делаем, мы перекрыли, мы впереди) – как институциональное советское, исключающее африканца, но, скорее всего, включающее братцев. Их подразумевающаяся принадлежность к институциональному советскому «мы» оттеняет комическую узурпацию лирическим «я» роли этого второго мы (я делаю ракеты — как бы даже не «мы пахали», а «я пахал»)[471]471
В том же направлении ненавязчиво действует и династическая ипостась африканца, имеющего гораздо большее право представлять свою страну, нежели технолог Петухов – свою.
[Закрыть].
Силовая диспропорция между институциональным «мы» и его рядовым членом «я» может быть и не столь масштабной.
Так, чем скромнее численность «мы», тем значительнее, при определенных прочих условиях, роль «я». Например, надпись У нас не курят на стене небольшого служебного помещения (а тем более, соответствующее устное замечание одного из тамошних сотрудников) погранично между массовым институциональным «мы», обезличивающим своих членов, и простым коллективным «мы», объединяющим группу более или менее равно-активных индивидуальных «я»[472]472
Именно на этом построен анекдот о голодном Зайчике, где формула: У нас кто не работает, тот не ест, с инклюзивным институциональным нас, подменена эксклюзивной «свойской»: Кто у нас не работает…
[Закрыть].
Впрочем, и в случае мощного институционального «мы» роль «я» может оставаться полноценной и даже ведущей, по-своему нейтрализуя различие между институциональностью и простой коллективностью. Ср.
………………… И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу,
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе[473]473
Пушкин 1977–1979. Т. 4. С. 274.
[Закрыть].
Может показаться, что пушкинский Петр употребляет здесь чуть ли не королевское «мы», но последняя форма 1 л. мн. ч., запируем, уже совершенно недвусмысленно предполагает и каких-то других участников, помимо самого монарха. И это действительно множественное мы может пониматься не только как обычное коллективное (= «я» и другие русские), но и как институциональное (= государство Российское), в составе которого говорящему принадлежит не чисто символическая, а главная роль[474]474
Естественно возникающий вопрос о природе «мы», вынесенного в заглавие замятинского романа здесь не рассматривается; о нем, в частности о том, что повествование в «Мы» ведется от имени «я», а между собой герои общаются на «вы», см. Жолковский 2010. С. 181–184. Там же (179–181) см. о «Воззвании Председателей Земного Шара» Хлебникова (1920), написанном от имени футуристическо-коммунистического «мы», – подчеркнуто эксклюзивного.
[Закрыть].
11. Характерный случай манипулирования составом «мы» – типовое обращение авторитетного старшего (родителя, врача, учителя, няньки) к зависимому младшему (ребенку, пациенту), так называемое bedside «we»: Ну, как мы себя сегодня чувствуем? Что у нас болит? Как наша головка? и т. п. Здесь инклюзивное «мы» складывается из реального «ты/вы» и чисто риторического «я», которое присоединяется к «ты» в порядке покровительственного – то есть одновременно дружеского и контролирующего – соучастия.
