Читать книгу "Судоходство в пролет"

Холуйская кровь

Магазин.

Передо мной – дама с поджатыми губами. От упаковок в глазах рябит, но берет только развесное и разливное, как будто оно из-под нее самой.

Ей напрудонили литровую банку сметаны, закупорили. Сбоку капнуло.

– Оботрите банку, пожалуйста, – процедила дама.

Моя рука машинально метнулась в карман за носовым платком.

Диагностическая фильмоскопия

Из-за чего, собственно говоря, случилась катастрофа с моими плеерами, торрентами и кодеками? Из-за неумения посмотреть с их помощью два ужасно интересовавших меня фильма. Точнее, три. Их ничто не брало.

Первый – двойной и короткий, экспериментальный, 1973 года: «Саломея» и «Запретное», причем «Запретное» доснять не успели. Снято было режиссером-писателем-психом Клайвом Баркером и – вот откуда растут булавки у Восстающих из Ада – его дружком Дугом Брэдли. К ним примкнул Пит Аткинс. Начали они в цвете, но потом перешли на чернуху, зачернившую цвета красные и черные, по теме лесбийского вампиризма в формате сюрреализма с черными лебедиными крыльями.

Это не фильмы, а скорее, перформансы. Без пары поясняющих титров я бы вообще не понял, в чем дело. Это все было как-то связано с рождением Пинхеда – Булавчатоголового. Это он Восстает из Ада в восьми одноименных сиквелах-сериях. Так что есть предыстория, имейте в виду.

Некую даму сначала вампирили в цвете, а потом в черно-белом лабиринте не то она, не то не она шлялась, пока не нашла себе молодого человека, и у них была, скажем так, не любовь, а близость с частичным изъеданием. Некоторые люди часто принимают любовь за близость с поеданием и наоборот. Это сопровождалось какими-то танцевальными па, за которые Ирод, конечно, не погубил бы Крестителя.

Потом же, уже в «Запретном», как я сообразил, стали показывать фрика, справедливо запертого в дурдоме – наверное, это был уже плод подземной любви или все еще ее утомленный и постаревший объект. Он рисовал на стене иероглифы. Иногда появлялись малопонятные страшные хари, они следили. А потом каким-то образом создался гомункул, и это уже был точно фильм «Запретное». Его как будто вызвал к жизни тот самый запертый фрик, и гомункул трахнул какую-то покусанную, но возможно, что трахал ее сам фрик во сне, задумывая гомункула. По-моему, гомункул был во сне гермафродит. Вдруг откуда-то возникла женская-грудастая, сюрреалистическая, и выщипала из спящего фрика все волосы и бородавки. А мозаику из иероглифов кто-то продолжал настойчиво складывать, и кто был кем, уже не удавалось разобрать. Создавалось, короче, некое существо с иероглифами на руке. А за решеткой билась страшная черная птичка, зависая.

Потом в изоляторе возник сосуд и появился гомункул с мужской гениталией. И четырехсосковый. Фрик-создатель проснулся и был в легком смятении. И после гомункул, себя поизучав, очень долго и пластично плясал, крайне долго, в состоянии эрекции. Его вызвал к жизни, как я понял, своими чертежами этот самый запертый фрик. За это отпрыск, наплясавшись, отпрепарировал папашу по всем правилам кожно-пластической хирургии – и дальше, чему фрик не противился. Вероятно, теперь гомункулу понадобилось узнать, что внутри.

Непонятно, откуда в дурдоме взялся хирургический инструментарий – ну, так сюрреализм. Я встречался в жизни с чем-то похожим, еще будучи врачом. Потом папаша-фрик стоял без кожи и дрожал. И вдруг мозаика разрушилась. Фильм «Запретное» остался недоснятым. Очевидно, приятелю Баркера, Брэдли, уже начали втыкать булавки в голову.

На экране появились сами участники и в цвете стали объяснять, что же они имели в виду. Баркер сознался, что черпал идеи из Библии и хотел переиграть Мефистофеля из «Фауста». Что-то рассказывал про красоту мяса. Аткинс говорил, что разрисовывал себя ради создания позитивного из поганого. А о чем говорил Пинхед Брэдли, я понять не сумел. Я вообще их не понял, ибо не имею опыта общения с носителями английского языка. Так что, может быть, они все сделали правильно.

Жестокая рукопись

Вчерашним вечером, уставший от дел, я стоял в магазине и думал, как сейчас вернусь домой и стану смотреть первую экранизацию «Мастера и Маргариты». Ее сделал Анджей Вайда в 71 году, и там только библейская тема, никакого Мастера и уж подавно – Маргариты, нет даже кота, не говоря о Воланде, и вообще фильм целенаправленно антисоветский.

И на меня закричала дама из категории уничтожающих эрекцию.

Ей нарезали и нарезали колбасу за ветчиной и следующей колбасой, остроокружной машинкой, диском таким с педалью, а она кричала на меня:

– Мужчина, да что вы все на меня толкаетесь!

А я и не прикасался к ней, там и было-то три человека, я прохаживался и разговаривал по телефону.

– Размечталась! – крикнул я в ответ, и вполне справедливо, но не милостиво, а Он – милостив, хотя и не справедлив, иначе бы рыло этой покупательницы уже прикипело к машинке и шинковалось следом за ее колбасой, на закуску потребителям из соседнего отдела, которым закусывать вообще в диковину.

И я вернулся, и чтобы унять агрессию, начал смотреть «Бойню блюющих куколок», фильм Христиана Люцифера, и через двадцать минут их порномучений изгладил куколок из реальности и стал смотреть, как и хотел, Вайду, «Пилат и другие».

А там, действительно, Иешуа говорил про Матвея, что тот все неправильно за ним записывает. И Пилат упрекнул Матвея, сказав, что Матвей жесток, а Иешуа не был жестоким.

И вот я такой же, я слушаю и вечно не то пишу.

«Сожги ты эти страницы», – молил меня Иешуа. А Воланд нашептывал мне, что рукописи не горят. Вернее, это мурлыкал мой гигантский черный кот.

Атомная станция

Меня обидели: назвали блоггером.

Тут же погладили: пригласили посмотреть на ЛАЭС.

Эта дорога! Мне ли ее не знать? Вкруг Финского залива, электричкой, в петергофскую поликлинику да больницу, по прищуру-наряду Родины, три года от звонка до звонка. Естественно, начал приглядываться из окошка: а что изменилось?

А ничего.

Ну, Константиновский дворец в Стрельне – это да. Раньше хотелось подойти и толкнуть его ногой, чтобы уж совсем развалился. А теперь тебе и ногу не позволят поставить. Но в остальном – то же самое! Буквально то же самое!

Автобус нарочно притормозил на повороте к поликлинике. Я отвернулся.

Да, еще увидел я там, что взяли в полон небольшой и низкорослый литературный ансамбль, затянули потуже забором от зорких глаз… уж натешатся! уж напилят себе ежей для увеселительного качания в чаепитие во благо зодчих здоровья, пока очередь ждет в коридоре…

Я закрыл глаза и ехал так до самого города Соснового Бора, где построили одну ЛАЭС и теперь строят вторую.

Рядом с нами очень долго ехали два автофургона с ОМОНом. Когда все вместе остановились, окно на моем уровне немедленно поехало в сторону, и вынулась лапа (глаза я приоткрыл). Я надеялся, что они едут арестовать Дорожное Радио. Оно играло.

На подъезде стоял плакат, звавший меня к будущему. Как будто солдат. Мне очень не понравилось выражение его лица и то, что он держал в руках. Да еще примерещился подосиновик на обочине. Но мне очень понравился Финский залив. Как обычно.

Ну а потом нас завели на станцию, раза по три обыскали на предмет ужасов и посадили в конференц-зал, где я немедленно напился воды из бутылочки, хотя так не делают, они просто стоят, я сам видел по ящику. Вошел замначальника станции и сказал, в частности, как мне услышалось, такое: «У нас и молодежь уже подросла, у меня уже и волос на голове не осталось». Выглядел молодцом.

А я как раз бледновато сидел. Я перед станцией стоял и думал, что я крупинка под Эверестом.

Ну, дальше потянулась бодяга. Начались разговоры-отчеты. Мне стало скучно, я ни хера не понимал, и мешало то, что я никак не мог включить микрофон. Дрочил его и так, и сяк, я же в Думе не заседаю, пока мне не показали. Я решил разрядить обстановку. Вот, говорю, вы пишете, что мой кирпичный дом – это 100 мбэр/год. Это плохо. Рентген в поликлинике еще хуже. А последствия ядерного испытания – 1,5—2. Как же так? «Так это потом, это последствия! – толкнули меня локтем. Отдаленные!» А они мне важны? Короче, мне ответили сразу много и по всем мыслимым направлениям, но ответа я не получил.

Но я уже завелся: а что за паника была весной? У отца в больнице, 200 км отсюда, окна позатыкали марлей! В чем дело? Что тут у вас такое вытекло?

Этого только и ждали: дискуссии по острым моментам. Я благородно отступил в тень. Зеленых раздавили походя, какие отходы? Это не ядерные отходы! Это топливо еще может работать! А мы умеем хранить! А Германия и Англия не умеют? А Франция? И вообще: У НАС УМЕЮТ ХРАНИТЬ!!!!!

В общем, все это быстро свернули в рулон. Я соотнес размеры корпорации и блоггера. Из нового могу сказать, что дачных атомных генераторов еще лет 20 не будет. А какая-то дружная группа юзеров, не умолкая, лоббировала установку веб-камеры на главной площади. С показом на весь мир, он-лайн. Для борьбы с информационными террористами, которых, они, похоже, знают. «Ведь рухнут все сайты от паники!»

– Когда в блогосфере что-то нелегально рассеяли – звони своему начальнику МТС!

Это вывод. Надо мне найти телефон.

Однако было признано традиционное недоверие к нашим СМИ – официально, вслух. Я был доволен. Потому что уже прокуратура помянулась. И вообще обедня была подпорчена, а мне хотелось курить.

Ну а потом нас переодели и повели смотреть производство. Все, как при холере – бахилы, смена одежды, мытье, строгая последовательность – приятно. Видел длинные висячие стержни, по сути являвшиеся чистым оружейным плутонием, розовато-зеленые. Сделаешь вязанку – и… В общем, атомные бомбы типа, как я для себя запомнил. И в воду смотрел, где что-то остывало и «загадочно», как значительно подчеркнул наш проводник, светилось синим и зеленым.

Уличный же осмотр строительной площадки ЛАЭС-2 не вызвал во мне вообще никаких чувств. Возле моего дома строят подземную парковку. Приезжайте посмотреть. Интересно.

Хотелось мне возопить: блядь, да ведь вас же не было тут миллионы лет, и вот вы здесь! Я понимаю, что это глупость, иначе откуда мне брать питание для моего компа? Но я не люблю атомную энергию.

…Сосновый Бор – милый крохотный город на море, в погранзоне, ему 35 лет. Красный, кирпичный, с башенками. Конечно, бывать здесь надо летом, когда кругом много песочка для детских ножек, как наобещал мэр. А зимой, видел я, здесь хоть вешайся, хотя и других сучьев полно.

Покормили чудесно, и за столом отмечалось полное взаимопонимание. Да нормальные ребята, я серьезно, трудяги. Мне они все по-настоящему понравились. Они заняты делом. Им не нужно, как мне сейчас вот, сидеть и сочинять из размягченной головы… ох, не хочу про то, а то завою.

Достопримечательность – город Андерсена, построенный руками жителей, для детей. Сами строили. Жители. Это не тот разноцветный стандарт, что стоит у нас в каждом скверике, а настоящий сказочный город с лестницами и настоящей даже литой пушкой; башни с бойницами, летний театр за крепостной стеной. Кирпич и гранит. Ни грамма пластика.

Тут можно много такого построить, воодушевлялся перед нами мэр. «Природа оставила нам очень много гранита. Идешь и рубишь – то зайца, то свинью, а дальше положительная эмоция сама распространяется по микрорайонам».

Короче говоря, мне очень глянулись башни и гроты, с настоящими лестницами, бойницами, шпилями. Надписи на стенах внутри моя рука отказывается повторить. Под ноги я в гротах не смотрел. Я не хотел увидеть там то, что думал.

В целом я доволен – прокатился, проветрился, подышал свежим воздухом и вообще оказался востребованным.

Плеть

Говорят, что в старину существовал такой обычай. Вводя новобрачную в свой дом, новобрачный указывал ей на плетку, висевшую где-нибудь тихонько себе, у притолоки. На самом видном месте.

В качестве напоминания. Твой день – восьмое марта, и помни свое место.

Иной раз супруги жили в мире и согласии до ста лет, а то и в один день помирали. Потому что иначе сколько же можно. Но плеть висела всегда.

Случай свел меня с одним субъектом, который громогласно жаловался на тупую ревность своей жены.

– Взяла и потерла из моей книжки все бабские телефоны. ВСЕ! Представляете? То есть и по работе, и вообще нужные, все подряд…. Я ей: да ты охуела!!!… и давай гонять ее по квартире, и гонять, и гонять, а потом схватил, так вот вприпрыжку, следом, бутылку водки, и давай из горла жрать, и семь месяцев жрал!…

Ассортимент

Смотрел в магазине ценники.

Яйцо куриное «Умница». Пора получать паспорт, да.

Йогуртовый продукт «Семеюшка». Я даже не сразу понял, о чем речь. По привычному извращению располовинил слово, начал думать о Юшке, которую пускают, и получилась нездоровая биологическая жидкость.

Типа инициация

Моя порушенная семья временно воссоздалась для похода с ребенком на «Короля Лира».

Дочура моя не приучена к театру. Промах, да. Когда была совсем мелкой, ее, конечно, водили на всякую фигню. А как стала постарше, дело застопорилось. Но и нас можно понять: непонятно, на что вести в таком возрасте. Черт его знает, на что нарвешься в том же ТЮЗе. Не знаем материала.

И вот решили: пора. Шекспир в исполнении Додина если и не понравится, то впечатление оставит.

Ребенок прибыл в ярости. Она не хотела в театр. Она хотела спать, она хотела вязать (вяжет), она хотела слушать музыку. «Ладно, – сказал я на это. – Если не привьется, то больше в театр мы не пойдем».

Привилось. В антракте глаза уже горели, а буфет сломил окончательно.

Лир мне понравился. Честно. Современная такая трактовка. В прозаическом переводе Дины Додиной – уж не знаю, кто она режиссеру, жена или дочка какая. Из уважения к автору поверху пустили на экран английский текст. Смысловых расхождений я не заметил. Однако лексика преобразилась. Все было хорошо: Лир, шут и Эдгар разделись догола, шут кричал на Лира «мудак», играл на пианино и пел песню про жопу, Эдгар надувал гондон и нюхал кокаин.

Но все это было подано от души. И версия меня устроила: вся катавасия возникла на пустом месте, из ничего, по случаю блажи. Сотворение мира, можно сказать. С закономерным финалом: «в общем, все умерли»

У Шекспира вообще такого много. Много шума из ничего.

Те же Ромео и Джульетта.

Зал, кстати сказать, был полон. Устроили овацию. Других детей, помимо нашей, я не приметил и был доволен.

А еще мне сделалось грустно по моей дурной сентиментальности. Когда я впервые пришел в этот театр в 1978 году, актер, игравший сегодня Лира, играл Печорина.

Любовный этюд

По ящику была увлекательнейшая и поучительная передача про слоновью любовь.

Слон в крайнем возбуждении бежит, хлопает ушами и непрерывно ссыт, оповещая всех желающих о своей готовности и расположенности. На лбу у него пульсируют две шишки, что считается совсем круто.

И вот он унюхивает подругу. Та вообще склонна к любви раз в три года, потому что вынашивает результат два.

Прибегает, подруга на месте и тоже сильно ароматизирована. И на нее есть еще один претендент.

И вот два слона стали сражаться, а подруга безучастно ждала в сторонке. И маленький слоненок стоял рядом и все впитывал.

Слоны сошлись лбами и бодались. Ни в коем случае нельзя было повернуться боком: заколет. Просто бодались. Я вот думаю: ну и что? Бодаться не страшно и вряд ли особенно больно. Можно и пободаться. Они бодались десять часов.

Наконец, один отступил. И ушел. По пути со злости вырвал хоботом дерево, сломал и ушел. Он, может быть, Блока и Бальмонта читал, но эта сука предпочитала грубую силу.

Вальпургиева маевка

Нынче было необычно: выбрался за город. Бывшее семейство призвало меня.

И мы поехали к заливу, в Репино.

День вроде праздничный, и по пути кое-кто меня поздравлял: например, киоскерша. Я тоже ее поздравил и вообще был в хорошем настроении по причине городской малолюдности.

Иная картина была на станции Удельная. Впервые в жизни я увидел дамскую драку возле билетной кассы. Все почему-то нервничали и спешили на последнюю в их жизни электричку.

Но в Репино снова сделалось хорошо. И в целом мы замечательно провели время, вернулись довольные. Залив, песочек, елки, то да се. Шведский стол в пансионате. Дочура развела меня на пинг-понг. Это немыслимое дело, если учесть, что в последний раз я играл в него лет тридцать тому назад.

А дальше отдельная тема: началось Пионерское Представление для малышей, на площадке перед корпусом. Молодой человек завел песню про Ленина и пионерскую дружбу. Моя бывшая жена – женщина нервная и не всегда адекватная, пошла и устроила ему выволочку за восхваление гада и сотоны; молодой человек пожимал плечами и говорил, что песня не про Ленина. И что по истории у него пятерка. А бывшая возражала, называлась главным историком и ставила ему два.

Потом вышли еще пионеры, по возрасту – десятиклассники, в красных галстуках. Подтянулись детишки. Началось что-то вроде «Веселых стартов». Их разбили на команды и заставляли скакать наперегонки на больших мячах, говоря, что именно так делают настоящие пионеры. И сами скакали. Это выглядело довольно уродливо. Эту бы ездовую энергию да в мирных целях. К несчастью, некоторые родители тоже участвовали.

Знаете, что мне это напомнило? Концерт для красноармейцев, описанный Буниным в «Окаянных днях». Где после исполнения «Интернационала» гасили свет, подражали хрюканью свиньи и «визгу цыпленка».

Скажете, что я снова брюзжу, теперь вот по поводу детских игрушек? Я сейчас кое-что добавлю. Когда шабаш закончился, новые пионеры потянулись в корпус. Висел густой мат-перемат. Те же пионеры объявили о своем участие в еще одном представлении, уже ночном и для взрослых: эротическое шоу «Пионер Party». На афише – горнист-пионер с девизом: «Дуть готов!»

Короче говоря, успешно сформировалась новая генерация.

Не знаю уж, смеяться или рыдать, но бывшая моя рассказала изумительную историю. Администрация ее школы сочинила блестящий почин: писать сострадательные письма детям Беслана. И только один отрок спросил, можно ли анонимно. И было сдано только одно письмо. Анонимное. Оно было короткое, но написано честно, от души. Вот такое: «Ну вы, бля, попали! Держитесь, мужики!»

…Мы все же приличные родители, хоть и в разводе. Дочура все это воспринимает правильно. И скорее удавится, чем нацепит галстук или напишет письмо соболезнования.

Победа-2009

Дома сидеть надоело, и я пошел гулять. Провожаемый дворником, который в моем дворе по своему свойству нарезался и громко пел «Подмосковные вечера». Я посмотрел на него косо. Ты же метешь не московский, а питерский двор, так и пой соответственно. «Эх, Ладога, родная Ладога» – хуже, что ли?

Я отправился в парк, где были объявлены гуляния. Ленточку не надел, хотя у меня есть, мне ее сунули со сдачей, когда я платил за свет. В парке действительно шло гуляние. Ну, многие знают, как я отношусь к массовым торжествам муниципального уровня. Но сегодня происходящее не вызвало отторжения. Я очутился в Советском Союзе не пойми какого десятилетия. Это могли быть одинаково как 50-е, так и 80-е. С эстрады пели про дорожку фронтовую и самолеты, которые первым делом. Пожилые пары танцевали. Дошколята, которым все равно, подо что прыгать, танцевали тоже. Все это не вызывало обычного желания зубоскалить. Даже милицейский майор размером в полтора Геринга воспринимался спокойно.

С неподдельным интересом изучил стенды с фотохроникой. Распотрошили какой-то архив и выставили. Там не только военные годы, но и кое-что дореволюционное. По проспекту Стачек ходят трамваи, домики все деревянные. Деревня Таракановка. Какое-то кладбище – и что с ним теперь? Я старательно искал место, где нынче стоит мой дом. Сплошные пустыри. Не уверен, но вроде бы нашел. На его месте был огород. Дом потом построили пленные немцы – так себе построили, между прочим. Когда нам меняли окна, мастера предупредили, что скоро все рухнет.

Как-то мне сделалось беспричинно печально, и я ушел. По дороге в голове кружились идиотские мысли. Ну, я не знаю. Ну, например: вот не было бы войны – и немцы не построили мне дом ни за что, строились бы в своем Берлине. Где бы я тогда жил?

Кровавое

Вчера с экрана лилось чего-то уж слишком много крови. Как из ящика, так и из компа: дочура обнаружила кровожадность и с упоением смотрела про Тараса Бульбу. Никакого сочувствия к перемалываемым героям, один живой интерес к кровопусканию.

Это отразилось на сновидениях.

Я казнил одного субъекта. Это был один известный и неплохой писатель, мы с ним немного знакомы. Что за человек, сказать не могу, довольно мутный, плохо знаю. Алкоголик и распиздяй, но за это не дают вышака, слава Богу. В общем, он был в больнице. И я был в больнице, и еще человек пять моих единомышлеников из милиции. Все были уверены, что писатель кого-то соблазнил и убил, или наоборот, убил и соблазнил, но доказать это было невозможно. И мы решили его казнить без разрешения. Сволокли в подвал, связали, приготовили пистолет. Тут я проснулся. В этом сне примечательно было то, что собственно меня там не было. Я был сразу всеми: собой, писателем и моими разгневанными подельниками.

В следующем сне я уже сам кого-то прижмурил и закопал в лесу. Очень в этом раскаивался и донес на себя, привел в это гиблое место двух милиционеров. Но там, на полянке, передумал раскаиваться, убил и их.

Умные психологи скажут, пожалуй, что это во мне говорит вытесненная агрессия. Ну, наверное. Есть на кого разозлиться. Одно непонятно: почему эти, реально заслуживающие, из снов ускользают, а страдают невинные писатели и милиционеры?