Читать книгу "Судоходство в пролет"

Мемуар о сознательности

Заметил на выходе из метро, что не понимаю, с какого там перепуга маячит фигура с красным флагом. Вот до чего дошло. Ноябрь, а я не понимаю, почему красный флаг.

Расскажу-ка я небольшой мемуар. Для иллюстрации бытовой морали ушедшей эпохи.

Было это в седьмом ноябре 1982 года выпуска, я учился на втором курсе. Собралась у нас компания отметить это дело после, сами понимаете, демонстрации – мелкого стихийного бедствия, нам мало подвластного. И вот, стало быть, компания наметилась. Все мои бывшие одноклассники. А был там такой Козел, так вот у Козла была своя группировка. И мама его в эту группировку категорически не пускала, ибо знала точно, что наступит пианство, билядство и даже распущенное поведение, но против нашей компании она ничего не имела. Вот Козел и обратился ко мне с приятелем: подтверди, дескать, маме моей, что мы с друганом будем с вами! Иначе нас, дескать, из дома не выпустят.

Мы с приятелем – что? Мы ничего. Мы подтвердили. Конечно, Козел пойдет к нам! Тревожная мама утешилась.

А Козел, конечно, пошел не к нам; Козел с друганом пошли в ресторан «Невские Берега». Угостились там знатно, выписали пизды швейцару, трахнули какую-то дуру, разбили стекло, уходили огородами и крышами. Мама опасалась не напрасно.

Все это выплыло, и дальше началось самое интересное. Нас было двое, лжесвидетелей в пользу Козла. Мы с приятелем. Так вот мама отправилась к приятелю в институт, в деканат, негодовать там всячески, и велела этого коварного приятеля выгнать, распять, анально наказать и повесить за наглую ложь.

И деканат отреагировал.

Представьте себе, молодые друзья. Вы учитесь в колледже или где-то еще. И вдруг в деканате появляется мама какого-то хера и просит принять к вам меры квазивоздействия за то, что вы ей чего-то наплели насчет времени и отдыха ее красавца. И деканат прислушивается, и выделяет вам за это немножечко болезненных люлей.

Или можно отвлечься: звонит ваш сосед и признается, что вы по ночам дерете козу, и до того это плохо, что собирается партком комсомола, занести событие в протокол одного заседания.

Меня же спасло только то, что Козел обучался в том же институте, что и я. Жаловаться на меня в наш общий деканат было опасно.

Он теперь видный психиатр, Козел. Профессор. Он давным-давно живет в Америке.

Скидка

Дожил я до грани, за коим водоразделом меня окончательно полюбили во дворовом магазинчике и начали делать мне скидку.

Я, конечно, посещаю его в таком виде, что остается одно из двух: или обвесить, или пожалеть. Тужурочка, щетина, шапочка, бумажки скомканные в кармане.

Ощущение сложное.

Помню, как в перестроечные годы возле нашего дома заработала криминальная баня. Мрачное было местечко. Мылись там явные черти, а то и бесы. Ну, и родитель мой, отчим, тоже начал туда ходить по праву соседства. Ходил в полудомашнем одеянии, а лет ему было чуть больше, чем мне сегодня.

Приходит, там маленькая очередь, сидит мордоворот, диктует:

– Рубель… два рубля… три рубля…

Посмотрел на моего родителя, вздохнул:

– Ну, а с тебя, батя, полтинник…

Батя, бомжеватого вида районный невропатолог, немного смутился.

Так что я не знаю, как отнестись.

Как обидеть Гая Ярыча

На сей раз из сновидения кое-что запомнилось. С какой-то приятельницей мы занимались налоговыми сборами. В итоге пришли к ее знакомым, которые налогом не облагались. Там, среди прочей шумной компании, сидел особняком человек в очках.

«А это Гай Ярыч, – сказали мне. – Ну-ка! У нас есть тест-загадка: как обидеть Гая Ярыча? Все проходят».

«Гай Херыч», – сказал я немедленно.

Все начали смеяться, по нарастающей. Потом выяснилось, что высшей обидой для Гая Ярыча было незнание кнопки транспортации в компьютерной игре.

Машина времени

В магазине, где я стоял в маленькой очереди, маячил дядечка. Даже дедушка.

Маячил, к стене привалившись. Может быть, он был не ветеран, однако вполне себе машина времени, из повести живого классика. Лет семидесяти. Довольно деятельный аппарат, готовый насаждать, восстанавливать и перемещать.

Ежик и бобрик волос, оба седые; сонный бобик лица. Взгляд не фиксировал, но все замечал, особенно как нарезается колбаса колесом фортуны.

– Нарезают! Питер, зажрались!.. Надо снова 41-й год устроить…

Я посмотрел на него внимательно. Дядечка равнодушно шарил по товарам и услугам мутными глазками. Потом вдруг снялся с места и пошел, а перед этим выложил продавщице две мятные конфетки.

– Ну что вы! – разрумянилась продавщица, немолодая девушка.

Я, собственно, хочу лишь сказать, что смотрю сейчас «Бретскую крепость». Не собираюсь говорить ничего худого, потому что нормальный, в общем-то, фильм, ничего особенного, но только хочу заметить, что все вышеописанное, в комплексе, из этого фильма не вытекает никак. А как-то должно.

Норма

На перекрестке бесновалось немолодое существо женского пола.

В годах и рейтузах. И в зипуне.

Откуда-то выписанное.

Оно размахивало пластиковой кружкой и кричала в спину молодой паре:

– Горько!.. Горько!…

Пара удалялась.

– Горько! А то прокляну!…

Пара остановилась, удерживаемая красным огнем светофора.

Прохожая пришла в такое бешенство, что стала подпрыгивать на месте.

– Горько!… А иначе – уйдет к другой! Уйдет к другой!…

На локте у нее болталась огромная сумка с надписью: «НОРМА».

Династия

Дочера присылаест СМС.

«Скажи длинное и сложное слово».

– Гиперпролактинемия.

СМС:

«Что это?»

– Много гормона пролактина в крови.

Сижу растроганный. У дочки русский язык, сейчас блеснет корнями и суффиксами. Звоню

– Как тебе слово? Пригодилось?

– А мы в виселицу играли.

Приятное удивление

Повсюду виднеется обещание: «Наши цены приятно вас удивят!»

Ах ты боже мой. Блядь. Их. Приятно. Удивят цены.

И почему мне это не нравится?

В торговый зал приходит существо, затянутое в шубку. Шубку ему прикупил ебарь, он же выделил пару купюр на приятное удивление. Ебарь забыт. У существа распахнуты глаза. Существо полагает, что явилось на массаж. Оно явилось приятно удивляться ценам.

Оно ранимо. Оно расположено только к приятным сюрпризам.

К сожалению, его задевают рукавом.

Это очень обидно! Существо, открытое миру настежь, явилось безобидно и приятно удивиться. А его задели. Маленькая неприятность! Облачко, тень. Капелька дегтя. Ну, ничего. Можно подождать, можно пока не вызывать менеджера.

Тем более, что цены удивляют все приятнее и приятнее. Формируется сытая улыбочка. Приятное удивление не лишено высокомерия.

Действительно, приятные цены!

Еще и на вибратор хватит.

О Викторе Топорове

Я давно хотел выразить мнение о критической деятельности Виктора Топорова, но все не собирался, ограничивался какими-то полунамеками. Собственно, и незачем мне это мнение выражать, потому что оно никому не нужно. Как и сама критика – с одной оговоркой: если она тоже не является вполне себе художественным произведением.

Так вот критика Виктора Леонидовича – вполне себе произведение. Я уверился в этом после его рецензии на букеровский роман «Цветочный крест», наделавший много шумов своей анальной направленностью и старославянской спецификой. Рецензия озаглавлена соответственно: «Там, за Говняным лугом».

Виктор Леонидович не так прост, как думают некоторые оскорбленные поэты и писатели. Точнее, не просто хам и грубиян. Его многие не любят, а писатель Измайлов даже поколотил прямо на собрании питерского писательского сообщества, но Виктор Леонидович – человек весьма неглупый и тонко чувствующий прочитанное, да и сам со слогом. Лично у меня нет особых причин на него жаловаться. Мы с ним работали под одной обложкой. Он даже сдержанно хвалил меня пару раз, но так, что уж лучше бы, право слово, ругал.

Проблема в том, что он – по моему ощущению – не пишет, а ест. Причем руками. И ему очень вкусно, что бы ни дали. Допустим, поставили перед ним щи. Не суточные, а полугодовые, давным-давно сгнившие, и гриб там плавает, и дохлая мышь, и еще хозяин нассал. Виктор Леонидович с удовольствием это вкушает, чавкает, бранится, но тоже от души, с огоньком, обстоятельно, с указанием диагноза кулинара. Собака наблюет – он тоже съест, с урчанием, из горсти. Разгромит так, что не разберешь, где чьи выделения. А потом принимается, скажем, за торт. Теми же руками, не отряхнув с них капусту и бараньи мозги. Начинает хвалить.

Карман

Мне пришили карман.

Внутренний. В тулупчик. Я пожаловался узбеку, маявшемуся в подвальном Домике Быта, что мне некуда положить записную книжку, и он присобачил мне в изнанку солидный карман на молнии, которым я вряд ли воспользуюсь, но существование Кармана согревает само по себе. Имеется нечто, не сразу доступное окружающим, искусно укрытое и не вдруг очевидное даже карманным преступникам из моего маршрута троллейбуса номер двадцать.

Собьет меня сосуля, повезут меня на машине в предварительный мавзолей. Разрежут одежду и воскликнут: э! да у него тут карман.

Ну, там будет пусто, естественно, по образу и подобию тайников души.

Идея кармана выражается для меня в большом кармане на переднике, в котором лежит конфетка. Мне такое недоступно по причине зрелого возраста и неподобающего пола. А у некоторых есть, в метафизическом смысле.

Запустишь руку, а она там лежит, в фантике. Лучше не трогать, а то растает и все запачкает. Пусть лежит, больше там ничего нету.

Самые впечатляющие карманы сопутствовали мне в студенческой молодости, относились они к полушубку, вмещали вермута по ноль-восемь, бутылка в каждом, и не видно вообще никому снаружи – ни милиции, ни строгим дамам.

Парикмахерская

…Дочура намылилась домой, но меня осенило, я ударил себя по лбу.

– Стоп! Давай стричь кота!

Демон обзавелся двумя колоссальными колтунами, аккурат под хвостом. Область деликатная, и я понимал, что один не справлюсь. Надо держать.

– Идем, вон он кстати лежит…

Демон лежал; мгновением позже он был взят в оборот, притиснут.

– Не так! Встань его!

Я запустил руку, применяя кратчайший доступ. Колтунов не было. Демон выл, вращая глазами и прижимая уши, он пришел в полную панику. Я пошарил еще, снова и снова, не находя ничего. Отступил в растерянности, пощелкивая ножницами.

– Были же! Куда делись?

Демон извивался.

– Сожрал, такая сука, не иначе. Других вариантов нет.

Тут я вспомнил, что намедни демон проблевался мехом, которого хватило бы на добрый свитер, и даже на элегантное дамское пальто. Покосился я на него, пробормотал:

– Напрасно я деньги платил, ты бы и сам себя замечательно прохолостил, в пищевом-то азарте.

Оповещение

Звонок в дверь.

– Кто там?

– Здравствуйте! Блаблабла. Оповещение проводим! Откройте, пожалуйста!

– Какое оповещение?

– А откройте, и узнаете!

– Оповестите меня через дверь, а я решу, узнавать ли дальше.

– Тогда от соседей узнаете!

Цок-цок-цок. По лестнице вниз. Соседи не задеты.

Опыты карательной клептомании

Выбирался в город. Накапливал впечатления.

В метро образовалась неопознанная брешь, через нее поперли потертые светлячки – торговцы фонариками, остро необходимыми. Несметное количество, с пронзительными голосами. Они налаживают свет в конце тоннеля; я бы купил, но при условии, что проверю им этим фонариком зрачки, после удара по голове.

…Ловил посторонние разговоры.

– Он уже умер, а его заставляют платить…

?? как? он же умер! он же памятник!..

– Я думал, Косыгин – это Барак Обама…

Почему? Что натолкнуло на этот вывод?

На выходе из метро приметил объявление, которое связалось с первой репликой, и все закольцевалось:

«Хочешь отдать долги? Я знаю, как!»

Не сомневаюсь.

Понемногу пришел в исступление, и в магазине похитил перец. Украл. Мне надоело ждать эксперта, чтобы тот налепил на сироту свою бумажку. Сунул в карман и ушел.

Головной убор

Такое ощущение, что матрица рассыпается.

Помните, у Бестера? Солнца нет, звезд нет. Постепенно не существуют. В итоге вообще ничего не остается.

Так и вокруг.

Пошел я купить себе шапку. Сначала в один развлекательный центр, потом еще в один, настолько же торговый.

Что, какой-то невозможный предмет?

Никто не понял, чего мне нужно. Никто даже не слышал о таком.

– Вот шапки.

– Нет, это не шапки… это пидорки…

Охранник, непоправимо рязанской наружности:

– А какая же нужна?

Я начал помогать себе руками. Жестикулировать, заключая себя в гипотетический гермошлем:

– Ну, такая! Во такая. С ушами…

Охранник иронически хмыкнул, качнул головой. Он не нашелся с ответом. Я пошел дальше.

– Что ищете, мужчина?

– Да шапку…

– Вон, там шапка!

– Нет там шапок… я оттуда…

– Какой нет, когда шапка есть!

Коренастый уроженец планеты ЕБ№2010 уверенно отвел меня в закуток и указал на нечто немыслимое, одиноко свисавшее на шнуре с потолка. Чудовищный малахай, отдельно не взятый.

– Это женская… я не Барбара Брыльска…

– Э?…

– Руслан, что ты голову морочишь, – очнулась местная переводчица. – Это женская шапка.

– Э?.. какой женский?

– У вас тут все женское, – объяснил я. – А мужского – ничего. Вон, разве только пиджак, и тот пидорский.

Я ушел.

На улице присмотрелся. Действительно, шапок нет. Если есть, то это обязательно пенсионер. Когда же мы проворонили отечество? Где шапки, кого закидали? И куда теперь? Либо в обиженные, либо на печку. А лучше – в нее.

Профит-Роли

Вечером кондитерский отдел обезлюдел.

Из двух подавальщиц осталась одна, довольно помятая общею жизнью; она господствовала над сразу двумя кассовыми пультами. Она напоминала многостаночницу со Светлого Пути, лишившуюся голоса за долгие годы пения.

Маленькая очередь металась от блюдечка к блюдечку, не зная, в какое стоять.

Продавщица гипнотизировала собравшихся подчеркнутым невниманием. Из всех бессмысленных дел она выбрала самое дикое: самозабвенно перебирала внутри витрины пакетики с супами и раскладывала их поровнее, этикетками напоказ.

Это могло продолжаться бесконечно.

Но она очнулась.

Очередь подобралась насмешливая, ехидная. Молодой человек с девушкой покупал профитроли.

Продавщица нахмурилась, запустила руку в сияющий электрический чертог, вынула коробку; та была мокрая.

На нее натекло что-то сверху – протекло, излилось и накапало.

Это бы ладно, но поза, в которой продавщица ее изучала, напоминала о Таганке, Гамлете и даже о Шекспире. Поза была мрачная. Рука отставлена, другою продавщица подбоченилась. Профитроли покоились на ладони, как череп бедного Йорика. Но продавщица добавила Станиславского от себя. С таким выражением лица принц изволил взирать, вероятно, не на череп, а на козюлю, вынутую из носа.

– Другой нет, – объявила продавщица.

Веселые молодые люди взяли эту.

Ироничная женщина вздохнула.

Я тоже вздохнул, настал мой черед.

– Мне вот это.

– Это или это?

– Нет, вон то. Это тоже мокрое.

Гамлет превратился в Короля Лира, разуверившегося в человечестве.

– Это мокрое?.. это оно такое и есть!

– Да? Ну, тогда подавайте его сюда…

– Я уже забыла. Вам сколько его?

Вздохнули все.

– Вам в коробке?

– Да, пожалуйста…

Коробка сожрала полчаса дополнительного времени. Это был полуфабрикат – лист картона, изрезанный в мордовской ИТК или в пятом отделении пятой же городской психбольницы. Именно там занимаются такими изделиями; умелая неспешность, с которой продавщица взялась за сборку модели, говорила о глубоком знании дела.

Подстрочник

Дворовый магазинчик Саркиса Сирапионовича. Мясная витрина с черными копытами; свиные рыла, размороженные с утра, покрытые трупными пятнами; фарш мозаичен.

За прилавком – восточный мужчина; опухший, гарлемская шерсть, дворницкий халат.

Бабулечка в ушанке.

– Мне бы… сальца вот.. шпика…

– Что? что дать?..

– Мне сальца покрошить синичкам!… синичкам! покрошить!..

Бабулечка извивается всеми буквами алфавита, пытаясь выполнить подстрочный перевод. В голове у нее неистовствуют оголодавшие синички.

– Что нада?…

Бабулечка уходит с пустыми руками, приговаривает:

– Ёпти ж хуй!… Хуй!… Ёпти ж хуй!…

Пафос и Постмодернизм

Пафос – он чем огорчителен? подтекстом. Человек заявляет: режьте меня – не оступлюсь от слова! от мысли! от чувства!

Это было бы благородно под пистолетом. Но где пистолет? Никто не стреляет, никто вообще не обращает внимания. И собеседнику становится неудобно, потому что нечем подкрепить услышанное. Он же не спорит с оратором. И оратор становится неуловимым Джо, которого не ловят.

Сарказм оправдан больше. Вечных ценностей не осталось. Жизнь ничего не стоит; Бог ведет себя хуже черта, идеи кончились, а от любви пора блевать. Остались родственные чувства, да и те трещат. К сожалению, сарказм не создает нового. Это максимум дизайн.

Че делать-то?

Я думаю, скрупулезно стенографировать все виноватое в таком положении вещей. С применением одного стиля из двух.

2006—2010

Сезiмталдык

Конечности: жизнь и судьба

Нет, ну надо же – не наелись студню! Второе января, но черта с два.

Магазин.

Богатая шуба, топорщится. Содержанием – телесным и душевным – напоминает голос Вилли Токарева.

Выбирает себе копыто.

Принимает.

Неодобрительно глядит в кулечек:

– Какое волосатое…

– Берите-берите! Только что разрубили…

Я смиренно переминаюсь рядышком. Мне:

– Ручку подставляйте!..

Это для мелочной сдачи. Я опасливо подставляю. Моя рука, знаете, тоже не лишена растительности.

Скользящий график

В магазине.

Стою, скучаю, слежу, как продавщица приуготавливает мне продовольствие. Тут в ейном фартуке звонит телефон. И вот она одною рукою продолжает меня обслуживать, а другой разговаривает.

– Але…

Я не слышу, что ей там отвечают, но голос бухтит мужской.

– Нет, Катя… да… Нет… Меня зовут Катя… Да… Да я уже поняла… Я вам дважды сказала, что меня зовут не Ира, а Катя… Да…

Вскидывает глаза на меня:

– Сто пятьдесят три рубля…

И снова в трубку:

– Это я не вам… Нет… никак… завтра я точно всю ночь работаю…

Философский экстракт

Почитывая понемногу философа Шпета, который занимает мое воображение уже без малого год, я постепенно перестаю с ним соглашаться. Да, бедняга недолюбливал так называемую русскую народность, которая, по мнению кругов начальственных, заключается в православной государственности, а по интуитивному предпочтению простолюдинов – в почитании начальства. Но он ошибался, когда писал, что русскому народу неплохо было бы усвоить все философские мысли, которые придумали до него, с античности начиная, да желательно не через литературу, а научными методами.

Ничего ему усваивать не нужно! Все в нем давно существует.

Дочура рассказала мне, как тесть мой, Царствие ему Небесное, ругался с тещей по поводу вонючих тряпок. Ему надоедало вдыхать испарения, а теща возражала, говоря, что тряпки не пахнут ничем, а пахнет у тестя в носу.

В этом лаконичном утверждении – весь опыт субъективного идеализма от Беркли до Канта и дальше. Все мы знаем!

Все, что нам не нравится, есть особенность обоняния, а мир прекрасен и равнодушен к нам.

Сознание Шайбы

Когда-то напротив Кировского завода располагался пустырь, после обеда густо заставленный пролетарскими группами по трое, четверо и пятеро. Будучи несмышленышем, я, проезжая мимо, всегда недоумевал: и почему они там стоят? Некоторые лежали.

Нынче рабочий досуг облагородился и переместился в рамки.

На месте пустыря выстроили торговое заведение, именуемое «Шайбой» – не самое опрятное место, где даже, однако, нашлось место секс-шопу под вывеской «69».

Зашел я нынче в эту «Шайбу», описал круг. Разливы меня давно не привлекают, но по старой памяти полюбопытствовал. Да! Вот что значит рабочий район, когда-то окраина. Четыре питейные точки по окружности, в согласии с розой ветров, водочка по 27 рублей за 100 грамм. Конечно, всяко выгоднее приобрести малька за 47, но понятно же, что у людей разные обстоятельства.

И народ, как я заметил, постепенно пропитывается этой повысившейся культурой.

Стены дисциплинируют, подтягивают, возвышают самосознание масс.

У входа стояла компания, человек шесть мужичков, уже подготовленных и расположенных к философской перипатетике. Они уже отметились, и в них усваивалось. Скоро, скоро дождемся мы своих Аристотелей! И Гераклитов – неизбежно. Один, серьезный и вдумчивый, произнес:

– Все мы живем определенный срок времени…

Преуменьшение действительности

Когда я попаду в ад, меня определят в овощную очередь.

Снова эти ласкательные построения!

Он и она, молоденькие совсем. Он – косая сажень в плечах; рожа рожденная для кулацкого мятежа; не дай бог пересечься в переулке. Но вот Она уже нашептывает ему и подсказывает: свекОлки, свекОлки. И он повинуется:

– Три свекОлки… и еще одну свекОлку…

Ну, а дальше он уже продолжает по собственному почину, на гребне! «Один раз не пидарас» – это, может быть, верно в кабинете уролога, но только не в овощном отделе.

– Три помидорки… и салатик…

Дальше бормочет бабулечка, булькает, невразумительно для себя самой:

– Петрушечки… лучку…

– Сколько вам?

– А на глаз! На глаз!.. у меня денюжки…

И мне захотелось постоять за прилавком. Продать ананас, на глаз.