Читать книгу "Судоходство в пролет"

Виктор Васильевич

Сломался водогрей, пришел газовщик.

Очень хороший, славный человек, пожилой такой работящий дядечка, с усами. Я часто его вижу в наших дворах, спешит в комбинезоне и с чемоданчиком.

Давно у меня не был.

Даже номер его у меня записан, и помечено: Виктор Васильевич. Правда, нынче я его вызвал централизованно. Почему-то. А так звонил когда-то, общался.

Я и не знал, что именно он придет. Приятный сюрприз.

– Здравствуйте, Виктор Васильевич! – обрадовался я, протягивая руку.

– Здравствуйте! Но я не Виктор Васильевич. Я Евгений Николаевич.

Опешив, я попятился.

– Не знаю, не знаю, – бодро проговорил дядечка и взялся за дело.

Он был мил и любезен, как всегда. Все быстро починил.

И ушел.

Мне страшно.

Вечный бой

Странный случай юнговской синхронии.

Замечаю в почтовом чате статус товарища: «Битва с говном!». Да не обидится он за цитирование. Ну, хорошо! Он человек творческий – очевидно, в трудах. Включаю девятую, что ли, новеллу из кинокартины «Азбука смерти», которую ставил на паузу.

И впитываю анимированный эпизод на эту самую тему. Буквально. Кто победил, из названия очевидно.

Конев

Фильм про Москву, не верящую слезам, я ненавижу. Вот и вчера распалился, на него угодив. В частности, на эпизод, в котором разыскивают запившего Гошу. Там ведь как? Никто не знал, ни где он, ни что он. Ну и пошел человек под флагом надежды.

Аккуратненько в год выхода этой светлой кинокартины – семьдесят девятый – я тоже искал такого Гошу. Был у нас в школе литературный вечер. Это отдельная тема. Все делалось с размахом: привлекался Пушкинский Дом, программки печатались в типографии, репетировали допоздна. Этот вечер посвящался Ахматовой. Наша литераторша раздобыла где-то фотографа под названием Владимир Андрианович Конев – по-моему, в редакции журнала «Нева». Во всяком случае, именно туда я за ним отправился, когда он пропал. Фотограф наснимал экспонатов для стенда и сгинул. Вечер был уже на носу, а стенд пустовал. Меня, как председателя литклуба, отправили в экспедицию.

Я воспринял это задание всерьез. Примчался в редакцию «Невы», но Гошу этого Конева никто понятия там не имел, где искать. Да и не было никого. Это же редакция! Уже стемнело. Я метнулся в горсправку. Отчество у фотографа было редкое, и я услышал, как нехотя, сдавшись перед надобностью оказывать услуги, из будки понеслось электрическое, словно по милицейской рации: Конев Владимир Андрианович!… Конев Владимир Андрианович!… обезвредить преступника…

Мне дали адрес, я поехал к черту на кулички. Фотограф был дома. Он плохо понял, кто я такой и зачем. Он отдыхал уже около недели. Творчество Ахматовой и близость великого события – литературного вечера – не тронули его нисколько. Дыша букетами и даже икебанами, он выдал мне три негатива, обрывок пленки, на котором было ничего не разобрать.

Дело не в поисках Гоши, конечно. Любопытно другое: я и не понял, что с ним творилось. Я был горящий глазами вьюноша, без пяти минут декабрист, опьяненный музами. Мелкие обстоятельства несчастного фотографа были мне невдомек. Я вылетел от него, гордый какой-никакой победой.

А он, наверное, страдал. Познакомился в электричке с директоршей завода, решил жениться, а тут наведался ее ебарь – ну, он и запил исключительно в порядке одинокого мужества.

Как назвать лодку

Маменька выиграла в лотерею шесть тысяч.

– Съезди на Лиговку, – просит. – Получи выкидыш.

Посмеялись, конечно. Нечаянно вышло. Полвека в гинекологии стаж.

Поехал. Оказалось – ошиблась она.

Сопоедание

Есть у нас продавщица. С внимательными влажными глазами. Отовариваться у нее невозможно, потому что она оценивает предпочтения и наводит мосты восприятия.

Берешь у нее все равно, что – ну, например, докторскую колбасу.

Я бы сказал, что продавщица начинает источать ауру, но это некий темный сок.

– Это хорошая вещь, – кивает она.

Поджимает губы. Удивляется твоей неожиданной проницательности. Даже немного завидует, слегка недовольная. Ей тоже не вполне приятна ваша внезапно нарисовавшаяся общность. Она в глубине души даже оставила бы всю колбасу себе. Но ты, оказывается, не так-то прост. В тебе неожиданно для нее обозначился пищевой опыт. Осуществляется интимное единение, которого она не планировала, но вынуждена сдаться. Если ты догадался положить глаз на докторскую колбасу, то остается, пусть даже желанию и приличиям вопреки, переплестись с тобой геномом.

Протягивается вязкая нить. Взопревшая торгово-продуктовая душа выскальзывает из продавщицы и топочет слоновьими ножищами прямиком в твое личное естество. Вкусовое восприятие становится общим, одеваясь уже и в материю – вкусовые окончания и пищевод.

Сгорела хата – сгори сарай! Разврат неизбежен.

Задушевно, подавшись к тебе ровно столько, чтобы ты угадал готовность впечататься и слиться по первому требованию:

– Сарделечек? Не пожалеете.

Да я уже пожалел, что не питаюсь духовной пищей, где точек соприкосновения поменьше.

Демонстрация

Никак не могу вспомнить мою последнюю ноябрьскую демонстрацию. 82-й? Может быть. Эту помню. Демонстрации у меня прекратились раньше срока. Климакс совпал с совершеннолетием.

Они вполне напоминали Бал Сатаны, где королева обращает внимание на каждого и выражает восхищение, а подданным другого и не нужно, они ликуют.

На Дворцовой площади сидел невидимый Фагот, всматривался в толпу и приветственно выл в микрофон. Мы уже миновали трибуны и полнились разочарованием. Тишина! Игнор. Уже покидали площадь, когда раздалось:

– Профессорско-преподавательскому составу и студентам Первого Медицинского института – ура!!…

Мы заблажили и загулили, предельно довольные. Нас увидели и помянули в записочке. Нашу демоническую самость, не желавшую кротко и анонимно слиться со светлым божеством и отказаться от личного «я» ради высшего, заприметили и обозначили.

Нынче я понимаю, как многого лишился.

Вот начнутся у нас опять демонстрации по случаю Всенародного Дня Кривой Оглобли. Что мне крикнут, в какую колонну?

– Членам секции прозы Санкт-Петербургской писательской организации – ура!…

Или:

– Редакторам и переводчикам легкого чтения при издательстве ХХХ – ура!…

Ну не блоггеров же и тысячников приветствовать. Это не эксклюзив, ни малейшей самости, сродни божественному стволу с миллионом усвоенных душ в годовых кольцах.

Жестокая Эльза

Пришел я оформить документы на визу. Это одна контора. Вторая, собственно визовый центр – рядом.

Готовила меня дамочка с отчеством «Тимофеевна», имя с фамилией были под стать. Наружность же у нее была предельно нордически-арийская, плюс яркий акцент. Лошадиное лицо, беспощадные прозрачные глаза, тонкие губы – тем трогательнее выглядела улыбка, тем милее казались смешки. Какая она Тимофеевна? Латышская снайперша в десятом поколении. Мне даже стало не по себе, когда она прицелилась в меня фотоаппаратом.

В визовом центре засели девочки еще более харизматичные. Юные, бесчеловечные, готовые надзирательницы Маутхаузена.

– Фото не в фокусе, – приговорили меня. – Переделайте и возвращайтесь.

Значит, все же не снайперша, а Тимофеевна. Переделывал я не отходя, за дополнительные деньги. Может быть, она с ними в доле? Тогда тем более.

Туретт

Не случалось ли, граждане, чтобы вдруг одолели вас элементы синдрома Туретта, какая-нибудь обсценная лексика? Без видимой причины, в одиночестве?

Со мной иногда бывает. Говорят, что это бесы проказничают. Мое суперэго, конечно, достаточно крепко, чтобы не выпускать их на публику, да и шалят не так уж часто, но все же.

Психологи рекомендуют проверить, чьи это реплики на самом деле. Кто это там гавкает, не капитан ли Жеглов? За кем я повторяю, от кого понабрался? Какая забытая доминанта вещает моими устами?

Я честно прикидываю и никого не нахожу. Нет. Никем из важных фигур я вроде не одержим. Тогда глядим, кому оно адресовано. Вот тут мне не хватает пальцев пересчитать. Ужас, сколько народа. Иные и не заслужили совсем. Наверно, чтобы не расслаблялись в блаженной интроецированности.

Молитва и пост!

Нет, это я не выразился.

Запруда

Люблю наблюдать мелкие неприятности. Но чужие.

Итак: на перекрестке авария. Небольшая. Участников развернуло так, что ехать можно только по узкой полосе. И все, любых габаритов, туда устремляются.

Далее – то, что именуется «па-дам!»

Грузовичок роняет вязанку макулатуры. Очень аккуратную – может, и нужное что. Разумеется, уезжает. Вязанка аккуратно перекрывает Дорогу Жизни и кротко намокает под дождиком.

Паралич трафика. Ярость. Ловкость колес. Сокрушение тротуаров.

Убирать дураков нет.

Недолеты и перелеты

Как же мне хорошо!

Доллары запретят? Пожалуйста! У меня их нет.

Гомосексуализм? На здоровье. Моя хата с краю. Сами только поаккуратнее.

Торренты? Я половины того, что есть, не видел. Даже больше.

Независимую прессу? Я никакую не читаю.

Платить ЖКХ вперед? Да пожалуйста. Что в лоб, что по лбу.

Двухэтажные поезда вместо плацкарты? Ради бога! Мне все равно ехать некуда. Пусть хоть трехэтажные. Вообще пусть небоскребы катаются с Церетели за машиниста.

Никак меня не ущучить.

Разговор

Мне протянули трубку.

– С тобой хочет поговорить поэт.

– Но я его не знаю!

– Зато он тебя знает…

Я взял.

– Алло?

– Здравствуйте, Алексей! Я вас очень люблю.

– За что и когда вы успели?

– Это неважно…

– Что ж, ответно…

– Теперь я, с вашего позволения, прочту вам стихи…

Соль соли

Общественность возбудилась насчет большого коллектива фантастов, которые вдруг оказались такими ярыми державными патриотами, что даже не без густопсовости. И удивляется, с чего бы вдруг.

Не понимаю удивления. Потому что мечта! Фантастика, если она не мрачное и трезвое предчувствие, всегда мечта! А мечта какая? Скорее бы к звездам, но не меняя белья. Желательно с печи.

Космическая опера «Покидая терем» – книга первая, «Хроника Дристобора: Воитель».

Незримый ластик

С деревьями вокруг моего дома творятся странные вещи.

Не так давно я писал о многолетних рябинах, которые вдруг сменились половозрелыми тополями.

Нынче новая беда.

Позавчера я лежал без сна и смотрел на вороньи гнезда в количестве двух больших штук. Дивился, что надо же – не сносит их никаким ураганом. Его, кстати, не было. Вообще ветра не было.

Нынче гнезда пропали. Их нет. Ни в каком ракурсе, как ни ложись и ни высовывайся.

Любовный роман

Правлю одну вещицу про неземную любовь в экзотической местности и думаю, что вот бы написать роман о том, как скучающий молодой европеец вдруг влюбляется в пожилого и коренастого, скажем, индуса или камбоджийца, торгующего дынями или жареными бананами. Весь роман посвящен преодолению языкового барьера, из-за чего понимание достигается только к финалу.

Место для монумента

Сходил на секцию прозы, там отбирали фотографии на стенд. Чтобы явить сам факт нашей деятельности.

На снимках никто, ну решительно никто ничего не делает! Только мыслят.

– Многих нет, – сказал Миша и посмотрел на меня. – Вот Леши нет.

– Как это? – разволновался Паша. – Почему его нет?

– То есть он есть, – поправился Миша. – Но стоит у помойки.

Вот же! Вот! Я совершенно искренне настаиваю на этом варианте.

Затор

Магазин.

Паралич.

Что за притча? Почему стоим?

Замечена попытка купить немытую морковь по цене мытой.

Пререкания. Стоим. Наконец, стороны условились в терминах. Это фундамент любой философии. Все?

Новое обстоятельство!

Мытая морковь на сантиметр длиннее.

О, блядь!

Маркеры

Дочура побывала в Париже, играла на Эйфелевой башне в игру.

Задание: угадать, откуда прибыла дородная дама, выходящая из туалета и сумрачно, тяжело взбирающаяся по лестнице.

Затаить дыхание и ждать слов.

«Ох, господи».

Бинго!

Ни разу не ошиблась.

Полюса

Все массовые любовные романы написаны по одному шаблону. Течет себе жизнь с мелкими и средними неурядицами, однако вполне себе чинная. И вот вторгается некто необычный. Даже не без изъянов, которые на поверку оказываются достоинствами.

Интересно, писал ли кто-нибудь то же самое, но поменяв полюса? Живет себе одинокая особа, в говнище все, каннибалка и амфетаминщица. И весь город такой. Школа для умственно отсталых делинквентов, повальная копрофагия и живодерство. Но вот появляется Он. Все то же самое, даже выражено особенно ярко. Но есть неприятные штрихи. Например, он кормит голубей и всех смущает. Потом, конечно, выясняется, что он просто умеет и любит жрать их на лету, разевая красивую пасть до самого паха.

Об открывании миров

Любая сцена должна иметь какое-то отношение к основному повествованию. Хотя бы настроенческое, с плавной ее интеграцией. По молодости, конечно, не так. Мир юн! Столько впечатлений! Хочется выложить все. Пишешь, допустим, про то, как в речке купался. И пристегиваешь туда же все, что придет в голову – философию Кьеркегора, международное положение, последнюю прочитанную книжку, разные вокально-инструментальные песни, которые суть мамонтово говно, и так далее.

Но это по молодости. Исторический автор, которого я перевожу, товарищ зрелый. Произвел не один фолиант. Даже не кирпичи – глыбы. И вот он описывает, как юный строитель обосрал со стены еще недостроенного Тауэра своего недруга. Описано старательно, при высунутом языке, с неожиданными для фабулы подробностями. Я изготовился к кульминации. Сейчас грянет гром! Решатся судьбы, полетят головы. Добром это не кончится. И что же? Да ничего. Повествование продолжилось своим чередом. Судьбы продолжили ветвиться, эпизод повис красивым изумрудом средь серой обыденности.

Я не сужу, я понимаю, что очень хотелось рассказать.

Черная магия

Винный отдел.

Свежие осколки. Аромат.

Продавщица торопится откупорить портвейн. Она уже вставила ему штопор и налегла.

За нею одобрительно следит неустойчивый человек.

– Вот – хорошая женщина! А та, что вышла – плохая! Наколдовала – бутылка и разбилась!

– Вы разве не вместе пришли?

– А разве я хуй на помойке нашел?

Хуй, может, и от Версаче, не знаю и рад поверить, но остальное точно пришлось добирать.

– Все, все! – Продавщица подает откупоренный портвейн, не зная, чем еще угодить.

Поза горниста.

– Здесь пить нельзя!

– А я уже выпил!

О сокровенном

Каждый безвестный автор, что бы он о себе ни говорил, живет надеждой.

Даже если хорохорится.

Когда-нибудь его откроют, прочтут и скажут «Вот же блядь». Его могут гнать, ругать и вообще не знать. Он уже смирился с тем, что изумленное «Вот же блядь» о нем скажут, когда он уже не услышит. Очень хочется заглянуть и подслушать хоть краем уха. Уловить, как произносят через века «Вот же блядь» – и с облегчением уснуть. Он согласен, чтобы его называли графоманом до гробовой доски. Лишь бы потом сказали про него «Вот же блядь». И он бы простил, если бы подслушал. И дальше спал бы спокойно.

Известный автор предвидит то же самое. Но он боится.

Большое сердце

Всем бы такую начальницу, как у меня. Ну, руководительницу. Золотой человек. Абсолютная редкость, реликт.

Разговорились сейчас. Пожаловалась она на переводчицу. Та, если чего не понимает, просто выбрасывает. «Ну, не понимаю! – говорит. – И черт с ним!»

И вычеркивает. То есть не переводит. И с ней уже давно ИДЕТ БОРЬБА.

Каша

Кашка Хайнц-Омега-Три. О, мейнготт.

В моем далеком детстве была манная. Воображаю, как спрашиваю с утра, какая будет каша. А мне отвечают пожатием плеч: какая же может быть? Традиционная, Хайнц-Омега-Три. Плюс Умное Яйцо, посинявинское.

Я поступил бы тогда в сельскохозяйственный институт, испытав безотчетную тоску по истокам. И был бы нынче спившимся агрономом, по совместительству – доктором, попом и учителем физкультуры в деревне на три пожилые избы.

Мужской перевод

Мужчина, который добросовестно переводит текст про любовь и не имеет к тому способностей, подобен подкаблучнику. Строгая авторша, она же героиня, подвергает его бидеэсэму. Поставила на карачки, притиснула острым копытцем. Вставила в жопу паяльник. Хлещет линейкой, если что. Несчастный старается подробнейшим образом выразить ее соображения и чувства. Он делопроизводитель. Он блеет своим небогатым словарем, совершенно не понимая, чего от него хотят. Тягучая слюна стекает, пачкает нарукавники. Он затравленно вертит башкой и выпучивает глаза.

Отхаркнутая маска

– Э, Бэламор, прывет, – привычно приветствовал меня узбечий охранник при магазинчике.

Да, привилось.

Я стоял у кассы.

Он задал мне несколько вопросов насчет продуктовой корзины. Я ответил. Не знаю, много ли он понял. Очевидно, да. Не понравилось. Или учуял что.

Охранник, по-прежнему одетый в форму узбекских ВВС, стремительно повернулся и, от кассы не отходя, оглушительно высморкнулся в торговый зал. Шоколадки накрыло ковровой бомбардировкой.

Спокойно, сказал я себе. Мы завтракали в морге. А тут живой человек.

Правда, сдачу забыл.

Шоколад

Страшные вещи творятся в моей округе ночью, если вникать. Писал уже не раз. Вот еще.

Магазин. Кассирши обсуждают свой незатейливый быт. У каждого своя специфика.

– Говорят, вчера ты была чемпион?

– Ну да, была. Сто восемьдесят шоколадок! За ночь подобрали.

Это по акции.

Теперь смотрим: магазин круглосуточный. В нем и вечером народу мало, в нашем заводском краю. Ночью тем более. Пиво ночью не продают, проспект пуст.

Кто купил ночью сто восемьдесят шоколадок? Почему? Ладно, брали по две. Девяносто! Кто это сделал?

Нет, это не те шоколадки, которые вчера обсморкали. Другой магазин. Так что вообще непонятно.

Страшный человек

Всегда недоумеваю, когда меня боятся. Всякий раз откровение.

Помню, был какой-то литературный вечер. В перерыве ко мне подошла одна дама и призналась, что раньше боялась очень, а теперь не будет. Потом был следующий, и эта история повторилась уже с новой трусихой.

Странно. По-моему, всем известно, что я мухи не обижу – ну, муху обижу, и хер с ней, а чтобы кого крупнее, так никогда.

Три года назад полетел я в Киев приуготавливать съемки сериала. Ну, запил там вдруг. Взглянул на кандидата в режиссеры и мрачно, излишне громко спросил у кого-то, когда он уйдет. Мне потом рассказали, что кандидат чуть буквально не наложил в штаны. Он почему-то принял меня за психиатра, готового действовать. Снимать сериал он не стал, и нового искали очень долго.

Мне это непонятно. Просто не надо связываться, и все будет хорошо.

Три медведя

Бывшая супруга позвонила ближе к полуночи с желанием уяснить мораль сказки «Три медведя».

Мне было трудно ответить, тем более после анализа биомеханики в дамской любовной прозе. Но все-таки я указал на то, что сказка эта вовсе не народная, а Льва Толстого, и потому морали в ней примерно столько же, сколько в его истории про огурцы.

Однако ошибся. Оказалось, что сказка все же народная, а Лев Толстой ее обработал для крестьянских детей: добавил хэппи-энд.

Как там было? Медведь хотел укусить девочку (ага, конечно), но она убежала.

Меня просветили, что никуда она не убежала, а была сожрана как минимум. Тем дело и кончилось.

И я в недоумении. Мне непонятен мистический заряд этой истории. Если избушка на курьих ножках и темный лес суть варианты инициации, то в чем она заключается здесь? Я не получил внятного ответа. Что-то вроде «не садись не в свои сани». И все? Патриархальное неприятие детского женского просвещения?

Хорошо бы к этим медведям пришла Коллонтай.

Почти хоругвь

У лифта объявление.

Обещают отключить воду «в связи с заменой розлива ХВС в подвале».

Не понимаю, но улавливаю национальную идею.

Привет

Праздники близко, вспомнил историю.

Были у нас какие-то знакомые с маленькой девочкой. Летом дочурка поехала в деревню к дедушке и бабушке. Там был поросенок. Она его полюбила, они стали неразлучные друзья. Мыла его, купала, кормила. Играла с ним! Уехала.

К Новому году из деревни прислали не то ветчину, не то сало. С запиской: «Привет Галинке от Борьки!»

Хома

Коль скоро речь зашла о детских зоологических иллюзиях, я побуду Бианки и расскажу о хомяке. Было дело, я вспоминал о нем, но упорядоченно – никогда.

Будучи лет восьми, я сумел пробить маменькину оборону. Нас занесло в зоомагазин, и маменькин ангел-хранитель зазевался. По моему настоянию был куплен и наречен Хомой хомяк.

Божья тварь оказалась на редкость паскудной и проедала все. Клеток в те времена было не достать – а может, стоили дорого. Дедушка приобрел две мусорные корзины с прутьями и вставил одну в другую, чтобы решетка стала почаще. Соорудил площадку и даже домик с отверстием. Вокруг набросали ваты. Хома залезал в домик и затыкал выход жопой. Так проходил световой день.

С позывными программы «Время» Хома вылезал, как на работу по часам, и принимался грызть железный прут. Визг стоял, будто от циркулярной пилы. Слышно было на лестнице. Хома заглушал Леонида Ильича, как сам Леонид Ильич заглушал «Голос Америки», и Хому выносили на кухню.

Чистоплотностью Хома не отличался. Клетка была набита его гнилыми припасами. Забывая о них, он жрал дерьмо. Я вынимал Хому за шкирку и совал под кран. Хома обвисал меховой тряпочкой и оставался совершенно неподвижен. Он завороженно приоткрывал пасть и пытался понять.

Бабушка Хому ненавидела и грозилась спустить в канализацию. Мне это нравилось. Я пугал бабушку и подсовывал ей Хому под нос в самые неожиданные моменты.

Летом меня вывезли за город, а когда я вернулся, Хомы не было. Мне сказали, что он убежал.

Я так и не спросил до сих пор, куда.