Читать книгу "Судоходство в пролет"

О Будде и Сергее Абрамыче

Родители мои скуповаты на медицинские мемуары, но сегодня порадовали.

Работал в области некто Сергей Абрамыч: гинеколог, а по совместительству – гипнотизер. Он налаживал контингенту сон в соседней наркологии.

И вот он собрался.

Перед его приходом обход совершил заведующий наркологией. Показал кулак:

– Чтобы спали все, бляди!

Потом уже пошел Сергей Абрамыч.

– Спать, – командовал он задушевно. И все плавно ложились.

Еще нас порадовало поздравление от Марии Дюваль. У маменьки день рождения, и та написала. Мария Дюваль – волшебница, которая затеяла переписку после того, как родичей угораздило засветиться в какой-то лавке и слить свои данные. С тех пор они раз сто без пяти минут выигрывали многие миллионы. Звезды располагались, артефакты выкапывались, в небесах начертывались имена победителей, Семь Магов собирались в тибетских горах и дружно, не сговариваясь, называли маменькин адрес. Все древние пророчества сводились к одному: родители выиграли приз. Для получения им оставалось лишь заказать Чудесные Тапочки Судьбы и Ершик Откровения.

Однажды Мария Дюваль прислала даже подарок, просто так. Маленького Будду. Ему надо было гладить живот против часовой стрелки. Не помню, сколько раз и как долго. Много. Будда переселился в помойку не только душой, но и телом.

Обрывки

Уму непостижимо, сколько хорошего и светлого я растерял. Куда подевалось?

Лет восемь назад я ишачил на одно мелкое издательство. Пописывал статейки про здоровье и выполнял литературную обработку чужих. Не могу найти ни единой строчки! Систему сносил сто раз, но вордовские документы никогда не страдали. Где же архив?

Там были светлые сочинения. Однажды мне поручили написать штук тридцать реальных случаев из жизни на тему острого и хронического простатита. У меня им переболели решительно все, кто мне когда-то насолил. Все начальники, все недоброжелатели. Фамилии я не указывал, зато имена и отчества – с исключительным удовольствием.

Начиналось это примерно так.

«Иван Иванович пошел на рыбалку. Светило солнце и пели птицы. День вышел бы славный, не сядь Иван Иванович на холодный валун…»

Или иначе: «Егор Николаевич работал за компьютером и мало двигался. Он был хороший специалист и собирался отпраздновать юбилей. Но вот однажды он обратил внимание на вялую струю мочи…»

Было и такое: «Никита Васильевич практиковал нетрадиционный секс без кондомов. Однажды он выпил лишнего и познакомился с человеком подозрительным, в котором угадывалось нездоровье…»

В конце концов меня вытурили. Однако сломался я, как обычно, на гинекологии. Мне велели придумать что-нибудь «с заботой о женщине и сочувствием к ее нуждам». Это задание оказалось последним.

Говорова тридцать два

Зубной доктор все трудится надо мной, все делает что-то, и вроде нужное, но продолжает меня с кем-то путать.

– Ну, следующий раз – последний! Приходите, куда ходили уже, на Говорова тридцать два…

– Я никогда не ходил на Говорова тридцать два.

Доктор на миг лишился дара речи.

– Вы?! Никогда не ходили?!… На Говорова тридцать два?…

– Нет, не ходил…

– Ну так зайдите…

Во мне растекается ледяной ужас.

Я думаю, что либо знай свой город, либо люби. Да это и к остальному относится.

О православных врачах

Я не могу не рассмотреть инициативу православных врачей на примере моего родного мединститута. Они предлагают ввести теологию. Ну, что же!

В мои студенческие годы я не слышал о месте более лютом, чем наша альмова матерь. Все, решительно все пропущенное подлежало отработке. Гулял даже анекдот про одинокого человека, бегающего с флагом по Дворцовой площади: отрабатывал демонстрацию.

А колхоз! А дружина! Ну, об этом я давно уже написал. Не стану повторяться.

С наибольшей же яростью лютовали, конечно, на кафедрах, не имевших вообще никакого отношения к медицине. В первую очередь, на марксистско-ленинских. Философию у нас преподавал поп-расстрига, вдруг уверовавший в обратное. Невозмутимый, невзрачный, с вечным кривым смехуечком, с патлами до плеч, он набивал по сорок человек в кабинет, и все ему было нипочем, никакое глубокое и звездное время суток. А завтра уже сессия, а он сидит и выламывает суставы каверзными вопросами о Фейербахе, который по пизде решительно всем; народ доучивает совершенно другое – половые органы, микроба иерсинию пестис и желудочковую систему головного мозга.

Говорят, этот пастор помер. Жаль! Он бы пришелся очень кстати.

Я представляю, как в том же режиме начнется теперь теология. Полночные отработки, догмат о святой Троице, материалы Никейского собора вместо съездовских. В коридорах, где правили партийные динозавры – помню, как Зощенко порицали у нас еще в 84-м году, и даже на генетику разевали вафельник, хотя уж преподавали ее по соседству вовсю – пойдут теперь бородатые брюхи. Я подсчитал: на всю идейную ебулу у нас ушла добрая пара лет из шести, по совокупности и сухому остатку. Доктор – существо бесправное. Всегда найдется желающий засадить ему кривую оглоблю под видом скрепы.

Органы чувств

В институте медосмотр, не пробиться который день. Вперед Политеха пускают Горный.

Дочура:

– Быстро! Быстро, что ЛОРу сказать? Чтобы принял меня?

Я спросонок ничего не соображаю.

– Сустав скажи щелкает в ухе! Стреляет так, что терпежу нет…

– В котором ухе? Быстро!

– Плевать! В любом! В одном!

Перезванивает.

– Приняли!

Прежде чем бежать за советом, надо самой подумать – и все отлично получится, намного лучше. Пожаловалась ЛОРу на зрение, резко ухудшившееся в последнее время. Не разобрала, что принимают Горный институт.

Милый Карл Иванович

Прочел нечто странное о том, что депутата Исаева подставили. Не понял, как. Механизм не раскрыт. Получается, он не пил и не скандалил в самолете.

Есть у меня приятель, нажрался он однажды по юности до паралича. Пришел домой под утро и рассказал историю о том, как патрулировал в дружине и задержал буяна по имени Карл Иванович Меттерлинк. Ложь должна быть грандиозной! Товарищ мой всегда был утончен. Представьте себе! – он воздевал руки и приглашал разделить его удивление. Карл Иванович его и заблевал.

Даже под воротник попало, на что и было указано. С напоминанием анекдота про денщика: поручик, ваше благородие, вам не только мундир заблевал, но и в штаны наложил.

О романе «Теллурия»

Вопиющая несправедливость. Сорокин дал интервью на тему нового романа, в котором он выписал Живой Уд, обеспечивающий дорогие удовольствия. Репортер говорит, что это образ интеллигенции и ее применения. Сорокин честно отвечает, что не имел этого в виду. Однако репортер не слышит и остается уверен, что Уд означает интеллигенцию. Сорокин не спорит, потому что читатели знают лучше.

Между тем эта новая функция интеллигенции давно описана мною в повести. В который раз! Эту повесть напечатали в журнале, напечатали в книге! Ее похвалил даже покойный Топоров (так, что лучше бы поругал), с которым мы уж никак не были друзьями. И что же? Я могу написать что угодно про Уд, и всем наплевать. А Сорокин напишет что угодно даже и не про Уд, но ему все равно скажут, что это про Уд, то есть самое нужное.

Фамилия моя Черепанов, а поезда гоняют все подряд и билетами торгуют.

Загадка разгадки

Зубная история с загадочным адресом «Говорова тридцать два» разъяснилась.

Оказывается, наша поликлиника существует в двойной версии. Во дворе у меня собственно номер, а там, совсем неподалеку, филиал. Где номер, там битком, а в филиале, который чище и лучше, пусто.

Я не нашел этому разумного объяснения.

Спросил у доктора: почему он работает попеременно там и сям?

Доктор ответил, что рад бы работать там. Но его не поймут, если он откажется работать сям, где много народу, а предпочтет постоянно торчать где никого нет.

В мире существуют загадки, которые не разрешатся рассудком и через тыщу лет.

Тоска

Читая первоисточники, вижу, что нацизм у нас невозможен. Формулировки похожие, а суть чужая. Нацисты опираются на волю и дух, которые в чистейшем виде осуществились кое-где, но оказались чуть немощнее, чем мечталось.

У нас нет никакого единого духа и, соответственно, единой воли. У нас другая тоска: Справедливый Распределитель. И она гораздо живее хотя бы потому, что не может утешиться уже тыщу лет. А воля и дух нам непонятны, тем более что вольно дует только с вершин.

Тосты

Я ненавижу тосты.

Только что люди веселились, рассказывали похабные анекдоты, накалывали грибочки. Вдруг один встает. «А теперь серьезно…»

И все поневоле смолкают. Нет, ну момент такой! Все же понимают. У этого разъебая кое-что есть за душой, и вот сейчас оно обнаружится. Он не так прост, как кажется. С ним вообще надо ухо востро. Сейчас он серьезный тост скажет, а завтра и вилами в бок. Потому что есть принципы. Он шутит-шутит, однако бывают минуты, когда ему становится не до шуток. Иной бы так и пиздел до ухода. Но этот не забывает о вечных вещах, которые не смешны. Сейчас он напомнит. И он напоминает. Когда совсем беда – стихами.

Я никогда не говорю тосты. Знал парочку про лося и гробы. Ничего остроумного, просто чтоб отбрехаться. Но меня не понимали и с ними, так что я заткнулся. Не умею. Вот, помнится, был на свадьбе, так там молодоженам зачитывали поздравление от прабабушки с того света. Мне так не сказать. У меня на том свете будет много других дел.

Почин

На переходе сделали звуковой сигнал. Могут же, когда захотят! Воспитывает нетерпение сердца. Он не только для слепых, но и для глухих. Мастеров по спортивной ходьбе.

Правда, саундтрек подкачал. Надо было так: лос, лос, лос!

Люди Икс

Дочура звонит, обсуждает с подругой каких-то людей Икс:

– Ты доктор, скажи: может ли человек, парализованный ниже пояса, участвовать в развратных действиях?

Я все-таки родитель. Надо как-то обтекаемо и поучительно говорить.

– Ну, участвовать-то он, конечно, может…

Литературный диалог

Выношу небольшую переписку.

МНЕ

скажите, Алексей, Вы считаетесь знаменитым писателем? (…) Ваши книги есть в книжных – спросим другим образом?..

Я

Конечно, нет. Я не знаменитый писатель. И не буду. Книжек моих в магазине почти нет.

МНЕ

ну, я даже до Вас не дорос… у меня даже своего сборника стихов пока нет… ни одной книги… зато – целый свой блог в сети (см. «Фокус» в профиле) … короче, раскрутиться и зарабатывать на своих бестселлерах, я смотрю, смогли единицы вроде Пелевина и Сорокина с Минаевым…

Я

Ну, при известном усердии дорасти можно даже до меня, хотя за Минаева не скажу.

МНЕ

просто надо деньги копить на книгу… у меня выбор, и вероятнее всего, я буду по лемме жизни двигаться к свадьбе-женитьбе… а книгу – как получится…

Я

это правильно

Опыты мастер-класса

Я тоже мог бы вести разнообразные литературные семинары. Только кому это нужно? Разве что дочуре. Звонит. Ей дали задание по английскому: сочинить историю с использованием предложенных слов.

– Не обращай внимания на бред, забудь! Слушай! В деревенском домике, на кушетке, лежит старая женщина…

– На печке…

– Молчи! Мне дали слово «кушетка» – куда я денусь? Ну так вот…

Старушка, по утверждению врачей, тяжело больна. Она тянется, берет телефон, начинает обращаться к дочери: навести меня, пожалуйста, иначе мне невыносимо, я так давно тебя не видела…

– Как закончить эту хрень?

Я хмыкнул:

– Проще некуда.

– Я знаю, в какую сторону у тебя крутятся мысли! «Ты, доченька, потом будешь жалеть!»

– Ничего подобного. Совершенно в другую. Слушаешь?

– Да!

– Записывай. Итак, она все это произносит в трубку. Тут ее трогают за плечо. Мама! Я и есть твоя дочка, приехала неделю назад… А ты меня зовешь каждые полчаса.

Минута молчания. Восторженный визг: диверсия!

Доченька режет подметки на ходу. Почуяв вектор, добавила в старушкин монолог обещание показать «прекрасный сад».

Не забуду мать родную

Побывал на юбилее родной гимназии. Сто сорок пять лет.

Я часто рисовал себе встречу с нашей общественницей-историчкой. Она милейший человек, добрейшей души, но совершенно беспробудная коммунистка. Слушать ее бывало муторно. И я представлял, как явлюсь и задам единственный вопрос: ну как же так?

Конечно, я не стал бы этого делать по-настоящему. Нехорошо. Но все же. К тому же я полагал, что ее уже нет в живых. Однако она, слава богу, оказалась очень даже в живых и бойчее прочих.

Я изумился. Никакого вопроса, разумеется, не задал. Она же беседовала с моим одноклассником, бывшим комсомольским вожаком. Нынче он в госбезопасности.

«Зря мы, что ли, были в комсомоле?» – донеслось до меня.

Госбезопасность разулыбалась, и она просияла, и я тоже.

1986

Шагал неровно, наступил на флешмоб. Предложили написать про мои 22 года.

Ну, что о них скажешь? Восемьдесят шестой год! Ничего еще не понятно! Но что-то уже ощущается. Уже печатается «Плаха» Айтматова, к которой цепляются Астафьев и Распутин с «Печальным детективом» и «Пожаром». Изложенное лично меня сначала смутно тревожит, а потом откровенно раздражает. Нечто, однако, брезжит! Большой концерт БГ в ДК Крупской. Мишка на Севере, то бишь в Рейкьявике. Я уже год женатый, надоесть еще не успело. Закончил пятый курс мединститута. Впервые оказался в казармах, на сборах. Летом принял присягу в городе Пионерске под Кенигсбергом! Ничего не помню. Ни-че-го. Хотя никто не пил. Что нам дали – автомат? Настоящий или деревянный? Или лопату? Как мы маршировали? Никто же не умел!

Лучше я расскажу, как эти 22 года мне исполнились. Итак, дело было в июле на тех самых сборах. Осели мы в Балтийске, то есть Пиллау. Ночевали в казарме, а служила наша компания при штабе. Мы все умели рисовать и печатать на машинке. Дураков не было. Ну, и угораздило меня простудиться. Кашель развился дикий, унять его было нечем, а в казарме били даже за храп. Нас, партизан, не трогали, но косо уже посматривали.

Один из наших служил в военной поликлинике стоматологом. И он раздобыл мне огромный кулек кодеина. В порошках. Тогда это еще было можно. А мой день рождения стремительно приближался. И вот товарищи решили меня поздравить не только сами, а нашептали еще нашим офицерам, всей кафедре. Те были, собственно говоря, неплохие люди. Сперва удивились, а после решили: почему бы и нет? Впервые за всю их практику такое мероприятие. И вот пригласили меня в этот самый штаб, а там уже тортик, какая-то газировка. Подполковник вручает мне книжку про пиратов с дарственной надписью: курсанту такому-то от военной кафедры. И все мы садимся пить чай. А я уже знал заранее, что затевается некий сюрприз и чествование меня. И потому употребил весь этот кодеин целиком. Кашель закончился навсегда, а я сидел благостный, снисходительный, кивал на здравицы, улыбался майорам и капитанам, а также плыл, плыл, плыл и плыл. Недаром кафедра была военно-морская. Мне было очень приятно и светло. Пить нам не разрешали под страхом смерти. А годом раньше такого же фокусника вычистили из вуза и посадили. Но у него не было разрешенного кодеина. Он обчистил на предмет промедола семьдесят аптечек. Я же привел себя в аналогичное состояние и принимал поздравления.

Лакмус

Не помню, рассказывал я или нет, но мой патрон однажды поделился историей о качестве перевода. Некий немец написал книгу об артиллерии. Специальную. Там была сплошная математика. Сей труд перевели у нас, немец приехал. Раскрыл фолиант, глянул и сразу закрыл. Хороший, сказал, перевод. Ему: но как вы успели узнать? Оказалось, что немец допустил в какой-то формуле ошибку. В переводе она была исправлена, и ему хватило, чтобы оценить.

Так вот и я! Получил свои авторские под названием диким и рыночным. И первым делом поискал слово «уебище». На месте оно, никуда не делось. Что ж, молодцы. Хорошие там редакторы, им можно довериться. А про название я все понимаю, смирился со средой.

Инкунабула

Вспомнил одну супружескую чету конца восьмидесятых. Это была глубоко православная семья. Тон задавал супруг, сильно старше своей половины. Он давно в могиле, так что не стану перемывать кости. Наши семейства познакомились на гребне церковной моды. И этот господин в какой-то мере взял на себя труд духовно наставить нас во всех жизненных вопросах, хотя на словах и открещивался от такой задачи.

Он отличался фанатизмом и непримиримостью, от которых мне было не по себе уже тогда. Духовностью был пропитан каждый предмет и только под этим углом и рассматривался. Антисоветизм этого человека бил все рекорды. Я сам антисоветчик, но этот перещеголял и Новодворскую, и всех вообще, кого можно представить. При этом он отличался повышенной склонностью к демагогии и мелкому сутяжничеству. Однажды я дал ему прочитать мою юношескую повесть – вполне безобидный отчет, почти документальный. Он был в ужасе от ее бездуховности. Не знаю уж, где мне было набраться ее в восемьдесят третьем году, в девятнадцать лет.

Но дело не в этом.

Его жена, во всем ему повиновавшаяся и кроткая до немоты, занималась переводами с французского. Однажды она подбросила моей бывшей работенку. Текст был по тем временам необычный. Мы пришли в сильное удивление. Это было подробное руководство для ведьм, с рецептами всех мыслимых приворотных зелий – с буквальными жабами, мышами, говном и прочими ингредиентами, которым мы не смогли подобрать устоявшиеся русскоязычные аналоги.

Невыносимая легкость

Остеопат, мой старый знакомый, посоветовал мне юнгианскую книжку о смысле второй половины жизни. По делу, сказал, написана. Хорошая, в отличие от многих.

– Да! – крякнул я недоверчиво. – Кто ж спорит! Но вот прочтешь, а потом вспомнишь, допустим, дона Хуана, и снова грустно.

– Хуан? – переспросил тот. – Ах, этот Хуан! Ну, Хуан он и есть Хуан!

И сделал так бровью.

Мне завидно. Не то чтобы мне было сильно важно учение дона Хуана – может, оно и вправду галлюцинации. Но он уничтожил его одним движением брови.

Пронзающий Логос

Вчера на творческом собрании звучала печаль о числе и судьбе литературных журналов и альманахов. Говорилось, что их маловато на такую большую страну.

Приводилась в пример хотя бы Финляндия: там что ни хутор, то собственное художественное издание. И каждый может написать, опубликоваться в структуре этих ремесел и промыслов.

Вроде бы оно и неплохо!

Рисую картину. Вот у меня двор. Издает журнальчик. Окрестные жители пописывают туда мемуары и юморески, публикуют поэтические поздравления с торжественными случаями. Вдруг выясняется, что один пишет стихи про луну. Его посылают на районный конкурс художественных дворов. Оттуда – на городской. Потом делегируют на всероссийский. Дальше – нобелевки и букеры. Двору приятно! Смотрят на своего, который во фраке произносит речь. «Наш, – говорят. – Вот у нас какие получаются. Теперь зазнается, небось!»

В общем, мне нравится повсеместная пронизанность литературой, ее прозрачность, выборность, демократическая отчетность сверху донизу, честная конкуренция, линейность развития, предпосылки ее возникновения. Не хватает порядка и доброй воли. Как всегда. Преимущества очевидны, а доброй воли как не было, так и нет. Даже те журналы, которые есть, никто не читает.

Тор

Подруга жизни попросила разломать стенку. Мебельную. Сорок лет простояла.

Молот порхал в моих руках. Я был Тор! Два. Или Три.

Шерсть, какая осталась, встала дыбом. Всякая гуманитарность улетучилась.

Так и будет, когда Настанет Пора.

Астрологическое

Иду по улице. Вечер, темно. Впереди ковыляют две дамы, поменьше и сильно, очень сильно побольше, гривастая. Перемещаются синусоидой.

Я поравнялся.

Большая:

– …А потому что у Скорпионов самая большая сексуальность! И ни хуя, ни хуя ты с этим не сделаешь!..

Их стало заносить влево, и я увернулся, потому что вдруг и правда, мало ли что.

Саботаж

Оказывается, олимпийские факелы монтировали студенты. Это многое объясняет.

Студенчество – сообщество не сильно организованное, склонное к распиздяйству и откровенному саботажу.

На третьем курсе, было дело, погнали нас в колхоз. Но мы уже стали для этой миссии практически дембелями, а потому нас послали туда не на постоянку, а однодневниками. Труддесант. В бараках жили курсы первый и второй, а нам уже было можно приехать, поотрезать у морковок хвостики и убраться домой.

Но норма есть норма. Резать морковные хвостики это тот еще ад. На рабском поселении годом раньше я приложил все усилия, чтобы перейти в грузчики. Это было намного легче и приятнее. Ну, и резали мы эти хвостики не шатко и не валко, а тут едет «Пена». Большой такой трактор с двумя стелющимися крылами. Листы такие железные. Ползет себе по сжатой полосе, а на крылах стоят контейнеры, которые по ходу слева и справа наполняют морковками.

Стране она, стало быть, морковь эта крайне нужна, как объявил нам декан.

Трактористу не видно, что там такое насыпают. Мы с друзьями переглянулись и спешно, откуда только прыть взялась, засыпали закрома хвостатой морковкой. Чтобы не резать ее. Спешно, пока трактор не подъехал, вырывали ее обеими руками, с землей. И туда. В общий котел. А трактор едет себе дальше, и нашу диверсию уже присыпают сверху благородным овощем.

Вы скажете, что какой-то херней похваляюсь, мелочью. Ни черта! На дворе был восемьдесят третий год. Андропов примерился к народной жопе дисциплинирующим болтом. Наших однокашников поймали, помнится, уже на воле, по завершении всех работ, вне поля и лагеря, просто в поселке – выпивали они, так бригадиры, наши же старшекурсники, комсомольская сволота, их скрутили, приволокли в свой штаб, оформили, и всех повыкидывали из вуза. В те годы это запросто означало последующую командировку в погонах на юг с непредсказуемым исходом.

И гнида какая-то комиссарская наши хвостики в этих контейнерах засекла. Мы очутились на грани катастрофы. Спасло же нас то, что гнида все же не знала точно, кто их насыпал. Трактор уже успел сколько-то проползти, и мы пошли в глухую несознанку. Иначе было бы колоссальное дело о вредительстве – кроме шуток.

Так что факелы меня не удивляют. Мало ли, что за них платили! Нам не платили, да. А куда девать возрастной ницшеанский бунт?