Читать книгу "Судоходство в пролет"

Степан Прокофьевич

Пошел я в Дом Писателя, в секцию прозы. На заседание и вообще. Меня туда давно звали, да я все упирался.

Явившись, я обнаружил, что отношусь к молодым писателям. Ровней мне было (или я им был ровней) человека три-четыре, а вообще преобладали авторы пред– и постпенсионного возраста, некоторые из них – кандидаты в писатели, авторы книги, которую потеряли при переезде, и больше в природе ее нет.

Обсуждались вопросы, от которых у меня осталось впечатление, будто последние лет двадцать-двадцать пять прошли для писателей незамеченными.

На стенде были представлены издания – большей частью периодические – с уклоном в градоописание и краеведение, под общим мемуарным вектором.

Но мне там было уютно. Я радовался аффилиированности с этими людьми. Милый и добрый доктор-писатель, представлявший там свою книгу воспоминаний о знаменитых людях, давно разменял восьмой десяток и существует на пенсию 7 тысяч рублей. Это вполне совпадает с моими перспективами. Я там был свой в доску.

…В самом начале заседания явился и сел в первый ряд всклокоченный человек неопределенных лет. Спустя пять минут у него спросили, кто он такой, потому что никто его не знал.

– Это неважно.

– Нет, назовитесь, пожалуйста!

– Я пишу стихи про Степана Прокофьевича.

– Вот как? Знаете, у нас тут секция прозы.

– И прозу тоже. Я имею право, мне разрешили.

– Ну, сидите, если вам так хочется. Как ваша фамилия?

– Игнатьева.

– Игнатьев?

– Игнатьева!

– Все понятно.

Оказалось, не все и не всем. Увы – почтенный, убеленный сединами Илья Штемлер ни разу не был доктором и не понимал, с чем имеет дело. Игнатьева, автор Степана Прокофьевича, сидел достойно, время от времени вежливо переспрашивая оратора насчет кандидатур кого-то куда-то.

– Молодой человек! – вдруг спросил Штемлер, часа через пол, когда казалось, что верительные грамоты приняты к сведению. – А что вы тут, собственно, делаете?

– Я великий поэт!

Штемлер не унимался. Человек пожилой, он воображал, что в споре рождается истина.

– Великие поэты – Пушкин, Лермонтов…

– Я таких не знаю!

Возникло замешательство. Заседание продолжилось. Минуты через две Игнатьева поднялся со стула и вразвалочку вышел. Похоже, он обиделся.

Благовещенье-2010

Докладывают из одного храма.

Вчера, по случаю праздника, настоятель освободил голубя.

– Откуда?

– Из коробки.

– А сколько времени голубь там просидел?

– Сутки.

– А где настоятель его взял?

– Неизвестно.

Освобожденный голубь охренел, невнятно полетал и сел обратно в коробку. Возникло замешательство, и его куда-то унесли.

Комедия от фюрера

По наводке коллеги Клубкова я все-таки посмотрел любимую комедию Гитлера – «Квакс – незадачливый пилот». Это фильм 41-го года, и Гитлер смотрел его раз десять. Нам с Клубковым, конечно, стало интересно узнать, что же его так развлекало.

Фильм практически ничем не отличается от нашей продукции того же периода, в нем рассказывается о летной школе 1930-го года, вроде нашего Осоавиахима. Он точно такой же выделки, «Первая перчатка» или «Вратарь» – один к одному. Саундтрек вообще легко принять за советский. Ну, понятно, какая-то национальная специфика есть, но она второстепенна. Немецкая версия идиотизма несколько более скованна в его проявлениях, там свиньи с коровами не лезут в усадьбу, музыканты не дерутся инструментами, ткачихи в автомобилях не летают по небу. Пример: вот Квакс несет стопку тарелок. Близится комический момент. В нашем фильме он ебнул бы все, а у немцев – только две штуки. Потому что у немцев – Ordnung. Орднунг у них вылился в конвейер-крематорий, а наше отсутствие Орднунга не пошло дальше пули-дуры.

Но в целом вкусы Гитлера и Сталина были развиты, как я понял, приблизительно одинаково.

Правда, Клубков озадачил меня забавной гипотезой насчет того, что именно веселило Гитлера.

Дело в том, что Квакс похож на Бормана.

Был случай, когда доктор Геббельс запретил один фильм, в котором ему померещилось личное сходство с уродливым персонажем. Узнав об этом, Гитлер приказал крутить этот фильм во всех кинотеатрах по всей стране. Геббельс не послушался. Гитлер через неделю проверил и настоял.

А вот «Триумф воли» Гитлер смотреть не стал. Начал и бросил. Сказал, что все прекрасно, пусть показывают, но он и без фильма все это хорошо знает.

Все это вполне вероятно.

Сталин тоже любил выставлять Никитку шутом и заставлял плясать.

Брюки

Брюки – одна из самых неприятных вещей, случающихся в жизни.

Точнее, их покупка.

К редкому делу я приступаю с ненавистью большей, чем к этому.

Обычно я приступаю к нему, когда уже край. Брюки должны постараться, чтобы вызвать во мне, величайшем либерале в смысле одежды, ощущение неуловимого несовершенства.

Мерить брюки – пытка. Ты выбираешь первые, приблизительно подходящие по калибру, и уединяешься в кабинке. Чувства уединенности не возникает. Занавесочка жидкая, ездит на кольцах туда-сюда и не достигает пола, так что видны твои нестриженые носки. В торговом зале гуляют дамы и дети. Занавесочку колышет ветер. Суетясь, как на первом приеме у гинеколога, ты снимаешь штаны. Все, в чем ты прибыл, неожиданно предстает в беспощадной неприглядности. Спеша, ты не расшнуровываешь ботинки, так что рвешь их и топчешь носками. Кое-как, стараясь не глядеть на себя зеркало, натягиваешь обнову. Тесно ли, широко, но всяко длинно; даже новая вещь намекает, что ею ты не спасешься. Выползаешь на суд.

Крашеные женщины, годные тебе в дочки-матери, влагают персты тебе же за пояс, подтягивают к себе. Оценивают, щурятся, как на свежий пельмень, слепленный более или менее удачно. Все аполлоническое, что в тебе есть, куда-то втягивается; все дионисийское – выпирает, да не оно само, а его последствия.

Карманы топорщатся, но ты не возражаешь – лишь бы все поскорее кончилось. Возвращаешься в кабинку. Стягиваешь обнову, неминуемо пачкая ее в пыли и вытирая рукавом, чтобы никто не успел понять, какая ты дополнительная свинья. Распространяя запах коня, топчешься у кассы.

Ладно.

Зато я отыгрался на кепке. Пришел и держался вызывающе, небрежно дернул подбородком, купил, надел и ушел, подчеркнуто мурлыча.

По поводу всего сказанного знакомая заметила мне, что лучше бы покупать брюки в сопровождении женщины, и мне есть, что на это ответить.

Прежде всего то, что мучения при этом возводятся в степень.

Женщины, сопровождающие покупать брюки, делятся на маму и всех остальных.

От того, что снаружи кабинки находится женщина, внутри не легче. Женщина (мама или фигура, ее заменяющая), не ограничивается одним вариантом. Она подходит к делу добросовестно. Ты томишься за ненадежной занавесочкой, на карниз которой навешиваются все новые и новые изделия. Окружающим кажется, что внутри неустроенно ворочается какое-то беспомощное дебильное существо. Всем хочется на тебя посмотреть. Ты ничего не можешь возразить, ты занят примеркой. Женщины, влагающие персты тебе за пояс и оценивающие, никуда не деваются. Разница в том, что тебя к ним выводит мама и показывает. Ничего? Или все так же плохо? Нет, мы просто так не уйдем! Мы не верим, что это непоправимо… Тебя поворачивают вокруг оси, и торговые женщины окончательно перестают видеть в тебе нечто, отличное от подержанной боксерской груши. С тебя градом льется пот, тебе мечтается родиться патрицием и заворачиваться в тунику.

Когда брюки куплены, мама начинает покупать вторые.

С женщинами, которые не мама, дела обстоят иначе. В принципе, развивается сценарий, где ты один. Брюки покупаются быстро, как если бы ты покупал их сам. Плюс-минус, возможны мелкие изменения.

Беда в другом.

Когда брюки куплены, женщины, которые не мамы, идут покупать что-нибудь себе. А ты идешь с ними.

Вероока

Собралась тут моя дочерь к одному таланту на автограф-сессию и думает, какой задать вопрос. Я не стану называть таланта, а то вы тут его быстренько загнобите, а она расстроится.

Я в связи с этим вспомнил, как моя знакомая встретилась с Валерием Леонтьевым.

Славная некоторой грубостью повадок, она халтурила на контроле в ДК Связи, и в этом ДК образовался Клуб Поклонников Валерия Леонтьева под названием «Вероока». Помните, он спел такую песню? «Вероока, Вероока, я-то знаю – ты не робот, не игрушка заводная». Вот Клуб Поклонников сразу и образовался.

И туда на правах тотема пригласили самого Леонтьева.

Сидит, значит, моя знакомая на контроле и мается какой-то дурью. Не знаю, как нынче, а в те времена ДК Связи был местом гнусным. Заплеванная такая постройка, облезлая и пасмурная, рассохшийся паркет, народу ни души, лишь где-то тренькает неопознанное пианино.

Приходит Леонтьев и спрашивает мою знакомую, игриво:

– А где тут находится Клуб «Вероока»?

Весь пританцовывает в пустынном вестибюле.

– Налево, – буркнула та, не поднимая головы.

Леонтьев начал приплясывать усерднее. Полагая, что его не разглядели, он прикинулся, что не расслышал:

– Где-где вы сказали? направо?

– Товарищ Леонтьев, направо – сортир. Клуб «Вероока» – налево.

Моль

Вынул из шкафа полотенце, развернул и ощутил туповатую скорбь.

Оно было проедено насквозь.

Мне не так жалко полотенца – куда сильнее, например, пострадала жилеточка, которая есть семейный сентиментальный архив и которую носили по наследству все; не удивлюсь, если и прадедушка, – меня огорчает провал контртеррористической операции.

Моль не имеет ни религии, ни национальности, и я безжалостен к ней.

Характер у меня выдержанный, но мне нравится устраивать смертельные пакости всем, кто мешает мне жить. В случае с молью я ликовал. Еще осенью я разбросал повсюду убийственные таблетки. Моль, глядя на мои действия, ни о чем не догадывалась, и это меня особенно радовало.

Но Бог известен обыкновением оборачивать всякое зло ко благу. За зиму моль неплохо отожралась на этих таблетках. Они ей понравились. Утучнение моли, состоявшееся благодаря вещам-заложникам, не имевшим возможности выбраться из шкафа, позволило ей встать на крыло и полететь наружу, чтобы навести свой собственный конституционный порядок.

Мы с котом отбросили разногласия, образовали тандем и ловим ее, но куда там.

Чувства

Разные дамы постоянно пишут о чувствах с любовью, постигая мужчин. Потеряв терпение, я хочу облегчить им жизнь.

Моя бывшая супруга очень вовремя подогнала восхитительное романтическое наблюдение.

Итак, весна! Эротический пантеизм.

Голубь ходил и ухаживал за голубкой. Ходил очень долго, раздутый до невероятности, уже все, уже изнемог, весь целиком курлыкал и собирался лопнуть. Наконец, голубка согласилась и приготовилась.

И тут старушка накрошила батон.

Голубка осталась стоять, так как приоритеты поменялись.

Издательский Дом «Пресс-Курьер»

Время вышло, я добросовестно выждал неделю, которую мне дали, и с нескрываемым удовольствием рассказываю о Собеседовании.

Не секрет, что я человек неприкаянный. Сегодня работа есть, а завтра нет. Да если и есть, то какая-то она регулярно дешевая. Но при этом я, что совершенно понятно, не очень востребован. Время от времени я размышляю о похоронах и развлекаюсь гаданием: как-то к ним отнесется Союз Писателей? Купит ли он водки, или опять все ляжет на группу товарищей?

В общем, отправился я на Собеседование, в прошлый четверг. Меня туда пригласили. Это само по себе событие, меня не часто приглашают на Собеседование. Можно сказать, вообще никогда. О чем со мной беседовать? Я не фотограф и не тамада, на которых культура заканчивается.

Беседовать со мной захотели в Издательском Доме «Пресс-Курьер», который от меня недалеко, но в таком месте, где мне бывать никогда не бывает нужды; там бродят сталкеры и катится перекати-поле; там ржавеет трава и багровеет кирпич. Издательский Дом расположился в строении под названием Ленпроектстальконструкция. Я увидел в этом особенный шик.

Прибыв на место, я обнаружил офисы и понял, что моя вольная жизнь закончилась. Придется мне трансформироваться в хомяка и писать «пятниццо». И редактировать журнал «Тайны ХХ века». Я взял первый попавшийся номер и прочел на обложке: «Говорящая мумия предсказывает будущее».

Меня приняла преувеличенно активная девочка в огромных очках – менеджер, разумеется, никак иначе. По кадрам. Она собрала обо мне предварительные сведения. Потом меня привели в кабинет и велели подождать начальницу: главного редактора. Я подождал, она вошла и оказалась бывшим фельдшером. Мы быстро нашли с ней общий язык. Я уже почти распрощался с надомной вольницей, но тут мне сказали, что остался маленький нюанс. Со мной еще хочет поговорить заместитель Генерального Директора. Ритуал повторился: меня отвели еще в один кабинет и снова велели подождать. Я подождал снова. И он пришел.

Думаю, мы сразу не понравились друг другу. Ушлый такой субъект, помоложе меня, с кривой улыбочкой, обманчиво простой; сибирячок такой типа, не в обиду сибирячкам; себе на уме, кулачок; непринужденный ухарь; все кивал, да остро посматривал. Не знаю, что его насторожило. Может быть, ему не понравились следы порока на моем лице – достаточно явные, чтобы не исключить вероятность их умножения и углубления. Может быть, я напрасно выложил перед ним «Новый мир» и авторские книги, на которые он покосился, как на змеиных гадов. А может быть, ему просто был нужен не редактор, а баба, как со мной уже было, лет пять назад, когда я сдуру явился в одну контору и быстренько очаровал всех пожилых женщин, я это умею, но шеф их не захотел со мной даже поговорить, потому что нуждался, как сам и сказал, в неимущей бляди с возможностью командировок. Ну, не так он сказал, но я перевел на русский язык и после затолкал его к себе в роман, на роль обезьяны, которая скрещивалась с человеком.

И этого затолкаю.

Уходя от меня, он вдруг ненатурально, нараспев, завыл что-то странное про то, что бывают разные моменты и затруднения, но вообще всегда нужно надеяться на то, что все получится, и к этому есть все основания, так что он очень верит, что да, но есть еще некоторые аспекты, так что в течение недели они мне позвонят и сообщат. Я даже ощутил уважение к нему, за такое неожиданное соло. Собственно, мне уже тогда стало все ясно, но я честно выждал. Я запихну эту контору в художественное произведение и превращу в обезьянник не потому, конечно, что они меня не взяли. Это я воспринял не без облегчения, так как не уверен, что всю свою жизнь шел к редактированию статей про говорящую мумию под фельдшерским началом.

А потому, что они мне не позвонили. Со всеми так будет. Кто не позвонит.

Ствол

Вышел.

– Мужчина! Не сочтите за наглость!.. Не могли бы вы дать… м-м… м-мм… пять рублей!

– Я сочту за честь!

Себе подаем! Ствол один, а это веточки! Это стволу не хватает.

And Matrix

Побывал на вокзале, забирал кое-какие бумаги, приехавшие ко мне с киевским поездом. Витебский вокзал – неизлечимое место. Вроде бы там хорошо, и чисто даже, и порядок, и все, что положено, понаставлено, а впечатление такое, что щелкнешь пальцами – и в следующую секунду на полу разлягутся разные люди по разным причинам, и примутся спать, чесаться, копошиться и напевать.

Ладно.

Подрулил поезд, получил я конверт с документами от проводницы Тани, которая такая же Таня, как я – маленький мальчик Алешенька. Собрался уходить, но задержался, потому что услышал аплодисменты. Девицы хлопают, штук десять-пятнадцать. Кому это? – думаю. Не мне ли?

Тут из поезда вышел Глеб Самойлов, отпевший свое в «Агате Кристи», а ныне явившийся с новой группой. Ну, и весь коллектив вывалился.

Странно! Что-то он слишком настойчиво вторгается в мою жизнь. То ребенок попал в телеверсию концерта, в первом ряду; теперь вот документы мне привез, и вообще.

Я отошел и хладнокровно заснял, как Глебу вручают подарок: лилового зайца на ниточке, системы воздушный шарик.

Все было буднично. Постояв еще немного, подошел и протянул ему мой конверт с бумагами.

– Напишите автограф, Глеб, для дочки. Она вас любит.

Глеб чувствовал себя превосходно и был настроен дружелюбно. Он улыбался солнышку, как будто знал про него неприличный секрет.

– С удовольствием! Как зовут дочку?

Я человек нехороший. Внимательно посмотрев на Глеба и оценив, как он держится на ногах, а также произношение, я решил, что «Саша» не годится, что пусть он напишет слово подлиннее.

– Александра.

Я рассчитал верно. Слово «Александра» Глеб выводил очень, очень долго, печатными буквами, беря каждую приступом. Но гитарист есть гитарист, он справился и закончил неожиданно сложным иероглифом.

– А это наш новый значок, – объяснил он доверительно.

Я кивнул:

– Очень красиво.

Убрав документы в сумку, я попрощался с Глебом и пошел домой.

Колыбельная

Дворовый магазинчик.

Стою в кассу.

Все буднично, осуществляется рутина. Ничто ни к чему не дает повода. Кассирши – ну, там Айгуль у нас, как положено, да Зульфия – привычно пробивают сумму. Обе заняты, не разговаривают.

Дело доходит до меня. Айгуль (или Зульфия) снимает с моих товаров показания. Те не снимаются, и она натирает этими товарами себе, так сказать, тазобедренный сустав; то есть продукт питания и тазобедренная область взаимно очищаются.

По ходу дела, заглядывая за меня, Айгуль (Зульфия) передает в соседнюю кассу:

– Спи, моя радость, усни! В доме погасли огни! Птички уснули в саду! Рыбки уснули в пруду!.. Ээх!.. А-а… Что он там, ребенок, понимает? Спи, и все!…

Вручает мне сдачу.

Я смотрю на нее в упор. С тревогой на лице ухожу.

Прижизненный бюст

Интересно, что ощущает человек, присутствующий на открытии памятника себе самому?

Нет, я ничего не имею против Чилингарова. Очевидно, он фигура достойная.

Мне интересны именно ощущения. Мысли, желания. Ну, многие скажут, наверное, что стыдно там, неловко, потому что если наоборот – радостно, естественно и возвышенно – то это простой клинический пиздец, никого не возбуждающий. Хорошо, пусть будет немного неловко и стыдно. Но вот тебя уже убедили, что ничего не поделать; заставили – заставили, да! – явиться лично и стоять у подножия.

И ты ощущаешь, что чему быть, того уж не миновать. Что женили тебя без тебя, пора успокоиться.

Вот это гипотетическое успокоение, по-моему, должно быть переходной фазой.

Допустим, поставят мне такой же памятник. Во дворе, на пятачке, в окружении скамеек. Я пытаюсь примерить на себя вторую половину церемонии, плюс-минус. После успокоения у меня наступит еще большее успокоение. Мне покажется, что памятник отныне берет на себя все мои функции. Что бы я ни сделал, он никуда не денется. То есть мне захочется – захочется, это не значит, что я это сделаю, Чилингаров же не сделал – отпустить вожжи, сплясать, показать язык, снять штаны, напиться паленых напитков и крикнуть что-нибудь непечатное. На памятнике это нисколько не отразится. Я свободен, он превратился в меня.

Я додумываю сокровенные желания, которые, может быть, и до намерений не дорастут.

Полутруп врага

Если долго ждать, то что-нибудь проплывет.

Меня давно притягивала мысль застукать в упитии моего соседа снизу. Он немножко чудовище. Живет за дверью под неуместным в нашем пролете номером; дверь обита какой-то дрянью, с 50-х годов, такая и стоит; все давно себе заменили, кроме этого. Еще за дверью водилась дикая собака, неоднократно вывшая, но никто ее никогда не видел; может быть, она есть и сейчас, но молчит. Выла она, небось, по покойнику на вырост, так сказать, авансом, но видит – без толку, и заткнулась. Еще у соседа есть тарантас, который он регулярно чинит, непонятная модель, даже не копейка, а тертый грошик. На почве тарантаса они, помнится, задружились с моим тестем, который во дворе занимался тем же; оба дремучие, жуткие, очень хорошо смотрелись в неторопливом мужском разговоре на тему дюбелей и болгарок.

Сомнений в упаиваемости соседа у меня не было, но я ни разу не видел. А это очень интересно само по себе, наблюдать упаивание очень большого, толстого и с колыбели неповоротливого человека; следить, как смещается центр тяжести, как выгуливают колесами коротенькие ноги в широких домашних штанах, которых он не меняет никогда.

И вот я дождался. Тайное стало явным. Полный набор с косолапым танцем.

Удовлетворен, гештальт закрылся.

Форма и наполнение

Сберкасса.

В окошечко вонзился старичок с яркой этнической наружностью, только с какой – затрудняюсь сказать; может, он еврей, а может, армянин или даже цыган.

Не особенно ухожен; какие-то на нем неимоверные штаны до подмышек, полотняные, сильно нечистые, и весь он в целом не соответствует ничему окружающему.

С готовностью, в окошечко:

– Девонька, я вижу, я вижу желание!… но всего сто рублей!… всего!

Что-то у них там не срослось.

Старичок горестно отходит. Характерным образом убивается с пеплом и раздиранием одежд, благообразен и доброжелателен сверх разумного:

– Мое возмущение физическую форму не принимает!… Рожу бить никому не хочется!.. Только себе!…