Читать книгу "Судоходство в пролет"

Пятки

Вчера я посмотрел передачу про «Давай! Поженимся.»

Легко догадаться, что я никогда ее не смотрю, зато родители смотрят и глумятся, хотя не без душевного участия. Вот и я посмотрел заодно, навестивши.

О передаче, собственно, говорить незачем, потому что она за гранью добра и зла, но вот одна невеста, нумер второй, запомнилась. Страшная, как моя жизнь; габитус обезьяны, но при этом заведует травматологией, а школу закончила в 13 лет с золотой медалью и сразу пошла в медицинский институт.

И вот у нее спрашивают: не падала ли она в обморок в таком юном возрасте? В частности, в морге? Нет, отвечает, не падала.

Маменька моя пожала плечами:

– Никто и не падает. Не помню, чтобы у нас кто-то упал…

И я не помню.

Вот вообразите: 500 человек на курсе, плюс 250 будущих стоматологов. Итого 750. Треть – мужеского пола, итого 500 тургеневских барышень. Годом раньше, четырьмя позже, но в общем и целом все они прибыли со школьной скамьи, ни разу прежде в морге не побывав. И все замечательно! Никаких неприятных реакций. «В каждой женщине должна быть змея» – она и свернулась.

Я припоминаю только один случай, когда тургеневская барышня послала медицину к чертовой матери, не смирившись с анатомичкой. Выложили нам труп, а ее поставили препарировать пятки. Каждому достался личный фрагмент, она получила дистальный. Стояла, несчастная целиком, ковырялась в холодных подошвах безымянного героя, выделяя в нем мелкие мышечные пучки. Ну и бросила она это дело.

Представьте: вчера вы сдавали экзамен по литературе, читали стихи о Прекрасной Даме; позавчера вам наносили первый застенчивый поцелуй, а сегодня вы препарируете пятки бомжу, вникая в их внутреннее устройство.

А это и есть Большая Жизнь.

Далее – по темпераменту: либо в телевизоре, либо перед ним.

Уши аптекарши

Захотелось мне анальгину, пошел я в аптеку.

Там меня подкараулил сюрприз: я был сражен наповал ушами аптекарши.

Это были черт знает, какие уши. Сама аптекарша оказалась совершенно обычная – симпатичная такая, вполне себе юная, изящная, воплощенная любезность. Но уши у нее были абсолютно немыслимые.

Я сначала решил, что она себе встроила какую-то заушную гарнитуру телесного цвета, чтобы принимать поступающие вводные.

Присмотрелся внимательнее – нет, все естественное. Казалось, будто ей сначала на место ушей присобачили здоровые точеные шайбы, толстенные, наподобие нижних колец для детских пирамидок. Деревянные, ореховой окраски. А сверху уже налепили сами ушные раковины. Они получились не оттопыренными, а просто насаженными на мощные хрящевые основания, очень ровные, с идеальной поверхностью, одинаковой ширины на всем протяжении. Нечто вроде локаторов у инопланетных пришелиц.

Я был настолько околдован этими ушами, что еще долго, заполучив анальгин, топтался возле витрины, прикидываясь, будто прицениваюсь к виагре. Ждал, когда она поворотится и я смогу удостовериться в наблюдении.

В этих ушах я обнаружил наглядное воплощение женщины-загадки. Все остальное рано или поздно становится явным и огорчительным, а вот откуда такие уши – это дьявол их разберет.

Реторта

В городе Киеве один славный человек рассказал, как еще одному славному человеку подарили медведя. Тот, второй славный человек, держал в Карпатах кафе; приехали к нему товарищи, а среди них – директор какого-то зоопарка. Посидели они, пропитались душевностью, по случаю которой директор и предложил: хочешь, подарю тебе медведя? Владелец кафе тоже себя ощущал комфортнее некуда и согласился. Казалось, что побеседовали – и забыли, ан нет. Директор ничего не забыл: взял и прислал медведя. Так тот и начал проживать в клетке, привлекая гостей.

– Небось, он жрет черт-те сколько, – предположил я. – Интересно, что?

– Да он все жрет, что ни дай, – махнул рукой рассказчик. – С упаковками. Прямо в пакетах…

Это, значит, история первая. А вот вторая.

Другой человек рассказал мне, как обладал он аквариумом, где проживали гуппи. В большом количестве. Кормил он их как-то не так, и вскорости все они благополучно передохли. А может быть, и нет – их просто перестало быть видно, потому что вода в резервуаре стала непроглядной, мутной и зеленой. Хозяин прикрыл аквариум крышкой и поднимать ее избегал, опасаясь запаха. Он использовал аквариум как ночник для чтения, потому что тот был с подсветкой.

– Может, они там перерождаются во что-то невиданное, новое, – фантазировал он. – А мы и не знаем.

Казалось бы: какая связь?

Но мне почему-то не дает покоя этот медведь в клетке.

На стыке

Кино, действительность и сновидения переплетаются всегда, но сегодня сошлись особенно выпукло.

На ночь я, как водится, посмотрел кинофильм ужасов про «Исчезновение на 7-й улице». Судить о нем даже и не берусь, оно какое-то не такое: вроде бы ничего необычного, но слегка выбивается из общего видеоряда. Там пала тьма, все люди исчезли, за исключением некоторых, но и тех в итоге пожрали тени неустановленного происхождения. Короче говоря, кино для тех, кто боится темноты. А я не боюсь. Но вот я проснулся посреди ночи с убедительнейшим ощущением, будто нечто подобное происходит не только в доме, но и внутри меня. Что-то есть! И даже руку не поднять для крестного знамения.

В общем, я совершил поступок невероятный: впустил котика, ранее изгнанного за игры. Чтобы все дьявольское объяснялось его присутствием. Списывалось на его факт.

Котик был счастлив и с дьявольщиной немного переборщил, так что мне пришлось выставить его заново.

А дальше я начал видеть сон, по сравнению с которым всепожирающие тени показались детской игрой. Я заключил контракт с крупной кинокомпанией, но не чтобы кого-то исполнить, а только поредактировать им что-то. Богема начала оказывать мне неслыханные почести, как королю. Купили мне большую черную машину. Взяли под руки и отправились ко мне на квартиру, где я когда-то жил, обмывать это дело. Кинодивы ко мне так и липли, но не звезды, нет, все какие-то перезрелые бляди из администрации. Только вскоре выяснилось, что квартира не моя бывшая, хотя и очень похожа, а просто притон, где были рады всякому, кто заплатит. Они перепутали адрес. Меня сбило с толку, что там нашлись мои книжки, которые я намеревался всем подарить. Вспыхнул скандал, распахнулись пожарные врата, четыре штуки, и нас всех поволокли в ментовку.

Еще раз на стыке, или Капризный романтик

…Впрочем, мои сновидения вдруг неожиданно и озлобленно политизировались. Кое о чем я знаю, откуда растет, но многое осталось непонятным.

Я стоял в Киеве, однако на петергофском вокзале, и беседовал с опальным московским мэром Лужковым. Я указывал ему на письменный стол, торчавший на месте газетного киоска. Стол был заперт и никем не охранялся.

– Ну хорошо, вас турнули, – сказал я расстроенному Лужкову. – Но почему никто не подписывает с нами документов?

– А потому что тут их еще спрятано тысяч на сто, – ответил Лужков, кивая на стол, и подмигнул.

– Почему же никто не откроет? Ладно вы, но ваши друзья?

Лужков превратился в Сережу, но не в Собянина, а в шофера, который возил меня по Киеву в мой деловой приезд.

– А потому что ему говорили, что так нельзя, и вот он один!

– Кто?

– Капризный романтик. Бывший президент…

Я очутился в штабе Ющенко. Ющенко стоял и смотрел телевизор. Перед телевизором лежало семь или восемь разных бутербродов. Вокруг сновал и бегал его аппарат, но было видно, что люди разочарованы.

Артезианская скважина

Скандальная история разворачивающейся застройки Охтинского мыса имеет аналог, позволяющий предельно упростить и, соответственно, усвоить схему замысла.

В середине 90-х годов настоятель одного питерского храма пригласил конкретных богобоязненных братков для финансирования некоего предприятия. Для разработки на подведомственной территории источника настолько же целебного, насколько и священного.

Братки возвели маленький офис, доставили столы и стулья.

Потом начали копать. То, что потекло из скважины, не соответствовало даже либеральным стандартам эпохи.

Братки плюнули и уехали.

Настоятель не нарадуется до сих пор:

– Прибыток!… Два стола! Шесть стульев!..

Место под Солнцем

Маменька навострила лыжи на реабилитацию в Ортопедический Институт.

Заказали социальное такси.

Маменька ковыляла по лестнице, а я, естественно, вышел первым, нагруженный сумками и клюкой. Предупредительный шофер метнулся ко мне:

– Вы один?..

О горе мне, горе.

В отделении история повторилась. Медсестра, не менее предупредительная, захотела помочь мне перенести вещи, которые потяжелее.

– Зачем же! – воскликнул я. – Вот!

И передал ей запасной костыль.

– А, это её… – пробормотала сестра.

…Впрочем, в согласии с правилом избирательного внимания работники данной отрасли склонны подозревать инвалидность в любом событии жизни. Многие тамошние пациенты, между прочим, ухитряются зацепиться и стать сотрудниками. Это большая удача.

Я наблюдал работника лет тридцати, весьма невысокого, с огромным горбом. Боже меня упаси потешаться! но я не могу этого не описать. Не имею литературного права.

У него не было рук. Их не было вовсе. На нем был халат с короткими рукавами. Один рукав был пуст, а из другого торчало пальца два, вроде вилки, выраставших непосредственно из плеча.

Он бодро забежал в кабинет и вышел оттуда, держа этими двумя плечевыми пальцами печеньице. Он дважды предупредил меня о надобности снять верхнюю одежду.

Я почтительно кивал и повиновался. Нужно же ему чем-то заниматься! Я просто не представляю, какую другую работу он мог выполнять. И как он надел свой халат.

Пресвятая Богородица, он даже не может положить печеньице в рот.

Остров сокровищ

Видеопиратство угодило под указ.

Околдованный, я наблюдал за арестом ДВД, в нашем продовольственном магазине.

Три молодых, но уже бессердечных черта упаковывали сундук мертвеца. Я успел разглядеть печати и слово «понятые».

Рядом плескали крыльями попугаи из постоянных клиентов. Они взволнованно высказывались:

– Что, больше не будет работать ларек?

– Да будет, будет, – отвечали исполнители. – Сейчас мы уйдем, и будет работать дальше.

Системный сбой

Субботним вечером, часу в одиннадцатом – звоночек на мобильный.

Номер незнакомый.

– Я слушаю.

Голосом недоенной, обиженной на мир коровы:

– …Татьяна Сергеевна, из детского сада, мне нужен совет.

– Из детского сада? Вы хотите от меня совета?

– Мне нужна Татьяна Сергеевна.

– Послушайте, ну вот я с вами сейчас разговариваю. Скажите, я похож на Татьяну Сергеевну?

Сбой системы, смещение картины мира. Обида граничит с возмущением:

– Нет, но может быть, вы ее муж.

– Нет, я ей не муж. И не любимое дитя.

– Это что, другой номер?

– Я не знаю… номер мой…

Дело к ночи, кто-то из детского сада, хочет совет, и я на подхвате, конечно.

Старичок

Стоя в очереди, поймал себя на том, что в юности я неизменно приходил в ужас, когда видел, как старички что-то пьют и вообще что-то делают.

Мне казалось немыслимым, чтобы старичок взял да и втетерил грамм стопиисят.

Я был в оторопи: как же так? Ему же никак нельзя.

Старичок не должен пить; он не должен плавать, не должен ездить на велосипеде, не говоря уже обо всем остальном.

Помню, однажды зимой моему покойному дедушке удалили грыжу, а летом он решил покувыркаться в озере. Я маялся на берегу, не находя себе места, готовый в любую секунду спасать его из воды.

Сейчас я почему-то иначе смотрю на такие вещи.

Старичок может не только выпить, но черт его знает, что сделать еще.

Тем более, что старички пошли какие-то не такие, подобные детям, у которых все впереди. В очереди передо мной топтался сильно выраженный дедушка; нос его, упакованный в сеточку синих прожилок, загибался столь основательно, что мог в любую секунду быть откушенным дедушкой, вздумай тот чем-нибудь пожевать вяленую рыбку.

Так вот этот дедушка спросил, сколько градусов в рябине на коньяке, а когда узнал, купил вместо нее бутылку водки.

Пора бы знать, в такие годы! Азбука вкуса.

Система классификации продуктовой эротики

Стоя в очереди, я занимаюсь классификацией продовольственной эротики в исполнении домохозяек.

Я выделяю для себя четыре основные разновидности.

1. Потребительница придирчиво выбирает. Занимается естественным отбором: требует перерыть гору плоти, после чего останавливается на курином бедре, ничем не отличающемся от остальных, и требует его поворачивать и так, и сяк, а сама наблюдает. Это продолжается долго, очень долго, примерно столько же, сколько поиски тринадцати с половиной копеек. Зачем идти в магазин? Есть же зеркало.

2. Потребительница вспоминает по ходу приобретения. Глаза-то завидущие! От волнения не сразу разбирают, что к чему.

– Ах! еще вот это… и вон то…

Эта категория сравнительно безобидна, потому что управляется быстрее прочих. По причине того же возбуждения, переходящего в мультиоргазм; на каком-то этапе потребительница уже не в состоянии ориентироваться в опциях, ей застилает глаза.

3. Потребительница предпочитает тяжелое, возвратно-поступательное порно. Весь план уже давно сложился у нее в голове, но она его не раскрывает. Ей взвесят одно, но это еще не все. Далеко не все.

– Еще что-нибудь?

– Да.

Этот секс не с продуктами, а с очередью, которая напрасно обнадеживается по каждой позиции.

4. Последняя разновидность берет просто много всего.

Десять окорочков! Подбедерок на килограмм. Еще вон тех красивых ребрышек.

Яйцеклад обширен и не может быть перекрыт никакими широкими мужскими плечами.

– Девушка! Вам мало будет мешка, он порвется сейчас, вам нужно два…

Я улыбнулся:

– Нужен грузовой лифт…

Но она не услышала, будучи возбужденной от перспективы слияния масс и мяс, своих и приобретенных.

Моисей

В продуктовом подвальчике – потусторонняя жизнь. В том смысле, что она происходит по ту сторону прилавка, но не только.

Я спустился в Аид, было пустынно; за прилавком скрывались две приезжие продавщицы. Они сидели, их почти не было видно; торчали макушки цвета воронова крыла. Зита и Гита – но может быть, Зуля, та и другая – задорно хохотали, играли не то в ладушки, не то во что-то сильно похожее, очень интимное, быстро взаимодотрагивались до подбородков. Обеим исполнилось прилично за тридцать; их речь струилась, подобно горному ручью – буль-буль-буль, исключительно резво, ни слова не разобрать.

Вошел славянин, привалился к устройству, которые выделяет живое пиво.

– Что, приходил он?…

Зита и Гита вскочили, выражая великое негодование:

– Нет! Не приходил вообще!..

Собеседнику было трудно стоять, от него расходились запахи и лучи.

– Он придет, – пообещал он с молящим нажимом. – Все будет в порядке! Я даю гарантию. Сорок дней пройдет – и все будет нормально. Сорок дней. Даю слово. Все будет отлично! пусть только пройдет сорок дней…

– Посмотрим! – надменно ответили из-за прилавка.

Вот и посмотрите! Надо пропитываться местными обычаями. Пройдет сорок дней – и увидите, что все успокоилось и забылось. Все придут – или нет.

Вопросы литературы

Дом Писателя, что на Звенигородской – забавное место.

В его стенах я постоянно ощущаю себя героем «Театрального романа».

…Я поднялся на второй этаж и свернул не туда. Дом Писателя разделен надвое. Одна половина отведена Союзу Писателей России, а вторая – Союзу Российских Писателей.

Распря, имевшая следствием железный занавес, разгорелась давно, и я уже не помню, кто и кому что сказал. Ныне эти Союзы различаются векторами умонаклонения. Принято считать, что в СПР сосредоточились все больше государственные люди, а в СРП – разнообразные несогласные, жыдовины, унутренние враги в понимании Сероштана. Хотя мне известны исключения как в первом стане, так и во втором.

Я ошибся коридором и вторгся на территорию державников.

Делопроизводительница завернула меня обратно; я развернулся в дверях и угодил в объятия к кому-то маститому, известному, пожилому. Я смутно его признал, но полностью так и не определил.

– К нам, да? К нам? – дружелюбно забасил мэтр.

«Да нет, мне с вами не по пути», – подумал я и вывернулся ловким ужом.

После чего благополучно перешел в родной лагерь.

Между прочим, при входе в здание существует вывеска. Дом Писателя обозначен под шапкой городского правительства и назван государственным учреждением. Не являюсь ли я государственным служащим? Где в таком случае мое жалованье?

Я сел на стул, положил ногу на ногу. Обратился к секретарше:

– Ну так что, как обстоят наши дела? Я все никак не могу выяснить толком, что же мне полагается от нашей организации…

От нашей организации мне полагалось заплатить взнос в размере тысячи рублей.

– Ну хоть гроб-то мне оплатят, когда настанет пора?

– Нет, не оплатят… Живите долго!

В итоге я выяснил, что единственным благом осталась поликлиника. Я обрадовался – надо же, совсем о ней позабыл! Надо пользоваться, пока не отлучили от вымени. Что-нибудь там себе полечить, осталось выбрать орган.

Интерактив

Отправился в парк полюбоваться на Масленицу. Объявление, наклеенное на магазин, обещало интерактивные игры, блины и сожжение чучела.

…В почтовом ящике лежало фирменное письмо, и я задержался. На конверте было написано: «Изменяешь?» Вообще-то я давно не женат, но фамильярность обращения меня задела. Развернул, выяснил, что я-то порядочный, а вот некий провайдер склоняет меня к промискуитету, обещая левую постоянную связь, да еще и за деньги.

Бросил письмо соседям, устремился в парк.

Конечно, я опоздал. Все съели и сожгли без меня. Прощально наигрывала балалайка, да стояла милиция или не знаю, как ее теперь называть.

Впрочем, интерактивные игры еще только начинались, я мог успеть. Стайка молодых людей, человек восемь, распределяла внутри себя роли.

– Ты будешь уёооообок…

– Нет, я головка!..

Позавидовав молодости, я невостребованным поплелся домой.

Любовь и голуби

Улица, юная пара, 8 марта.

– Я тебе цветы купил, могла бы сказать спасибо, а ты вместо этого пиздИшь…

Она отходит, выполняет поясной поклон:

– Спасибо тебе, Рома!

– Не за что, Оля!..

Зачем-то идут дальше, бок о бок.

Рома:

– Ну так можно мне с тобой поехать?…

– Нет, ну ты вообще дебил, бля?… ты меня вообще не слуууушаешь!…

Теперь Оля устанавливает дистанцию. Отрывается, ковыляет по снежному ноздреватому говну. Рома вышагивает сзади, отставая на пару шагов, якобы независимо и бесстрастно.

Я видел такое у голубей. Жабо улеглось, но инстинкт еще подстегивает, по инерции.

Доктор Энгельгардт

Маменька наехала на супруга – выговаривала ему за нежелание надевать яркую одежду, выставляла примером Пьера Ришара, который сидел в телевизоре и щеголял розовыми штанами.

– Что у нас за люди такие? Все в черном или сером, все мрачные!

Я заступился за отчима:

– Эти, которые за границей раскрепощенные, тоже не очень-то смотрятся в своих шортах! Сверху нависает брюхо, снизу торчат седые козлиные ноги…

Маменька пустилась в воспоминания.

Ее детство прошло в одном атомном городе, и там после войны работали ученые немцы. Их, оказывается, не только в Америку вывезли. Эти немцы имели обыкновение разгуливать не то что в шортах, а просто в коротких штанах с кожаной заплатой на заднице. Их не трогали – лишь бы работали.

Не трогали и доктора Энгельгардта, который носил черную эсэсовскую форму с черепом на рукаве. Ему разрешили.

Доктор Энгельгардт был женат на польке, и у него было двое детей, по возрасту – довоенного изготовления.

Принесенный и унесенный ветром

Писатели – люди предельно воспитанные и толерантные, а вовсе не бездарные пидоры, вопреки поспешному мнению моего дяди (интересно, что сказал бы ему на это глава нашей секции прозы – ветеран афганской кампании и еще обезвреживатель сомалийских пиратов).

Сегодня на заседание снова явился безымянный субъект, о котором я когда-то и где-то уже писал. Он везде примелькался, но никто не знает, кто он такой; приходит и бродит из комнаты в комнату, присаживается в первом ряду, слушает. Внешность изобличает его в ограниченных возможностях. Ну, там челюсть выпячена вперед, а все остальное – как будто наступил кто-то большой и тяжелый, то есть череп в форме ореха-арахиса.

Сидел он, сидел, пригорюнясь, пока на его рожу не обратила внимание седая писательница, которая представляла свою книгу о династии Романовых.

Она была новенькая и немного не в теме.

– Я, вероятно, вас утомила! – произнесла она озабоченно, полная императорского достоинства.

Тут писатели заорали:

– Да нет! да что вы! да он не член!

Пришелец огрызнулся:

– Да, я не член! Это вы все члены.

– Вон! Вон! – заголосили все.

– Что такое, в самом деле! – восклицал старенький Штемлер.

Мне удивление мэтра было странно, он мог бы уже и привыкнуть, благо не в первый раз.

Нарушитель спокойствия молча ушел, играя желваками.