Читать книгу "Судоходство в пролет"

Пенумбра

Устроители мертвого новогоднего времени не учли Пенумбры. А может, учли, но им по сараю.

Пенумбра, грубо говоря, есть область пораженного мозгового вещества, которую при инсульте еще можно восстановить. Она еще не накрылась, но накрывается. Здесь как раз важен фактор времени. Там, где сосуд забило, уже ничего не поправить. А вот подальше еще можно отвоевать ломтик или извилину.

Известно, что в нашей глубоко католической стране жизнь более или менее прекращается числа 25-го.

Но Пенумбра шире! Она растягивается, как штопаный гондон, во всех направлениях. В том числе обратном.

Это я к тому, что денег мне не начислили, хотя должны были четыре дня назад. Чем дальше, тем ближе к непоправимому инфаркту мозгов.

Блок

Ходить по проспекту Стачек глубокой ночью приходится не так уж часто.

Он большой, но совершенно безлюдный. Мрачная магистраль. В том, чтобы вообще найти на улице тело, нет ничего необычного. Но странно находить его одиноким, когда вокруг замерла всякая жизнь. Причем не в первый раз. И не одно и то же. Некое везение или знак со смыслом, пока непонятным.

Идем сегодня ночью, вокруг ни души. Мигают мертвые елочки. Расстрельная стенка Кировского завода украшена экономно. Доля радости в мире обозначена предельно наглядно. Впереди чернеет железнодорожный переезд: мост. Под мостом, прямо посреди тротуара, что-то белеет. Это лысина.

Половинная луна, балтийский ветер. Тело лежит навзничь, вольно раскинувшись. Череп блестит отраженным светом. Слегка, луна дотягивается самую малость. Стоим в растерянности. Атмосфера времени и места понуждает думать о сердечном трупе. Тело немолодое. Но нет, оно живо и невнятно.

Ночь, улица, фонарь, аптека. Все есть. Плюс пятый элемент.

Сушило

Я вышел на лестницу, собрался по делам. Навстречу мне поднимался взволнованный водопроводчик в сопровождении соседки снизу.

– У вас сушило греет?..

Я холодно покосился:

– Что такое?

– Ну, сушило! Труба такая! Змеевик!

Сколько живу, а не знал, что это сушило. Меня такие вещи раздражают. С одной стороны, я двумя руками за родную речь. С другой, мне горестно от сосуществования сушила с адронным коллайдером.

Я вернулся, потрогал сушило, вдруг рожденное в моем словаре. Оно было горячее. Я наполнился злым и мелким торжеством.

– Греет, – сообщил победно.

Лица у обоих вытянулись. Потом глаза водопроводчика сверкнули.

– Тогда в подвал! – воскликнул он.

Вспыхнул фонарь. Соседка, причитая, поспешила следом.

Бог в помощь.

В подвале полно диковин. Оттуда тянется шланг. Изобилие рыбы и зверя, бывалые люди бьют их в глаз.

Изобилье

В магазине – «сидло на костя».

К сожалению, не дописали «ароматный».

Ибо мы все достойны ароматный сидло на костя.

Особенно пышная дама, его купившая. Почему-то у всех пышных дам, покупающих сидло на костя, имеется одна большая бумажная денюжка и много мелкой в обстоятельном кошельке.

Все это высыпается и пересчитывается.

И тут выносят поднос с копытами.

Да, студень в этом году уродится славная.

Трудное дело

Магазин.

Старичок. Непонятно, в чем душа. Ветхий, с палочкой, в развалившихся ботинках.

– С наступающими! Чтобы все было хорошо!

В ответ доносится одобрительный клекот. Источника не вижу.

Старичок щупает капусту, продолжает:

– Вам, мигрантам, предстоит нелегкая задача! Выучить русский язык. Знать историю России! Культуру России! Просто страх, какая задача…

Щупает дальше, меняет тему:

– Ну и капуста. Что ж за капуста.

Кочан подобен столетнему треуху. Черные лохмы так и болтаются. Они со старичком похожи и будто смотрятся в зеркало.

Не выбрал, оставил, махнул рукой.

Паровоз из Ромашково

Дочура в Меге. Звонит, захлебывается от восторга:

– Мимо меня только что проехал поезд! Детский. Вагончики. Играет веселая песенка. Ведет молодой человек, аж белый. Я такой ненависти никогда не видела!

Молодость

Зубная поликлиника у меня в целом неплохая, должен признать.

Но опять же карточки. На дворе, с ума сойти, год Лошади, а не какого-нибудь клопа, но карточки даже удвоились: платные и бесплатные.

Разумеется, мою потеряли.

Если бы я снимал «Элизиум», конец был бы другой. Вот свершилось восстание Спартака и всех сейчас бесплатно вылечат от всего. Оп! А карточек нет. И революция накрывается.

Докторша, меня нынче принявшая, была молодец. Золотые руки.

Правда, она почему-то обращалась ко мне словами «мой хороший». Как заведенная. Мне стало странно. Я ей в отцы годился точно. Но она все твердила, и голову чуть не целиком засунула мне в рот, так что я начал молодеть примерно до старшего брата.

Речевые барьеры

Воскресное утро. Темно, безлюдно.

К парадной подъезжает такси. И сразу следом – второе. Одноименные. Приятная и неожиданная встреча. Таксисты выходят, издают возгласы.

Я поймал себя на том, что за границей, когда выходил из отеля спозаранку, любил присматриваться и прислушиваться к местному простонародью – лавочникам, тем же таксистам, развозчикам, мусорщикам. Они там свои, у них будни. О чем они говорят? Какие у них дежурные утренние беседы, уютные в своей обыденности? Я для них совсем чужой. Как постичь? И думал, что век бы там прожил, а так и не встроился бы, наверно, в идиллическое струение. Конечно, я не понимал языка. Свой-то родной я хорошо знаю.

Таксисты сказали: «Опа, бля! Ну ни хуя себе!»

Такси-такси, вези-вези, вдоль ночных домов, мимо чьих-то снов.

2013