Читать книгу "Судоходство в пролет"

Прекрасная эпоха

Дочура сдавала пробный экзамен по английскому. Имело место аудирование. Вот текст.

– Привет, Джон!

– Привет, Джек!

– Какая у тебя красивая комната!

– Да, она обставлена в японском стиле. Вот вазы, вот татами.

– Джон, ты живешь один?

– Нет, я живу с Марком.

– А кто такой Марк?

– Это мой друг детства.

– То есть он твой сосед по квартире?

– Ну, можно и так сказать!

Творимая легенда

На последнем в нынешнем сезоне семинаре переводчиков патрон устроил сюрприз. Привез к нам легенду отечественного перевода – Игнатия Михайловича Ивановского. Тот переводил Шекспира и Байрона, дружил с Ахматовой – та считала его лучшим переводчиком, был учеником Лозинского – а тот был второй Жуковский, тоже Шекспир у него, Данте, тесное общение с Гумилевым, Блоком и прочими.

У меня болел зуб, но я о нем забыл.

По сути, вышел не семинар, а бенефис, близкий к концерту.

Ивановскому за восемьдесят, ходит с палочкой, пишет с трудом. Он не только читал стихи, но и пел свои переложения британских народных песен, да шведов еще коснулся. Не учил он нас, разумеется, ничему, времени не было, да и Лозинский его не учил, а просто дозволял общаться, и этого было достаточно. Он рассказывал о доисторических временах, а я сидел и не мог соотнести его с календарным годом. Еще я скорбно кивал про себя, воображая уместность его наставлений в переводе того славного порнографического материала, которым я занимаюсь. И вдобавок, в отличие от остальных, снова чувствовал себя в чужом пиру. Нигде-то я не свой! Сижу, слушаю мэтра, динозавра от изящной словесности – какое я имею к нему отношение? А пришел бы, допустим, по моей прежней специальности ученик Бехтерева или Россолимо – я точно так же сидел бы вполне посторонним, потому что уже поздно, больше не моя сфера.

Ивановский нарассказывал много чего, цитировать не стану, потому что вырвется из ткани, контекста, атмосферы и прочего. Патрон писал его на диктофон, так что появится, надеюсь, где-нибудь без моего переложения.

…Они опоздали на полчаса. Ехали с окраины и попали в пробку.

Минут за пять до их приезда вошла девонька, сотрудница Дома Писателя. С фотоаппаратом. Она снимает мероприятия для отчетности и стенда. Сидели только мы, без Ивановского.

– Ну, я тогда вас сниму, – объявила она. – Мне бежать надо.

И сняла мероприятие, нас за столом. Без Ивановского. И ушла.

На волоске

Доброе дело рождает доброе дело, а потом – Мировое Зло.

Перевел старушку через улицу.

Та, признательная, пожелала мне здоровья и «чтобы Бог дал все, чего я хочу».

О, бабушка! Знала бы ты.

Совершеннолетие

Я не раз и не два предупреждал дочуру, что во взрослой жизни нет ничего хорошего.

И вот она пошла во взрослую поликлинику.

Вернулась со словами: «Я видела ад».

Правда, она пока не слышала, о чем говорят бабушки. Зато наблюдала дедушку.

Дедушка пошел на выход.

– Вы бахилы забыли снять! – крикнули ему вслед.

Тот демонически рассмеялся:

– А я не забыл!

Кот Шредингера

Я не физик и кота Шредингера усваиваю плохо. В моем бытовом понимании с ним дело обстоит так: чего не видно, то и тайна.

И следствие: чего не видел, того, возможно, и нет – этого самого несчастного кота, моисеевых скрижалей, Стаса Михайлова и так далее.

Так вот вчера я сделал открытие: в среде моего обитания неопределенность Шредингера применяют к событиям очевидным, тогда как дела далекого прошлого, которых не видел никто, сомнения не вызывают.

Был у нас давеча марафон, перекрыли проспект. На дворе стояло 27 апреля. Пока там бежали, я заглянул в продовольственный магазин. Женщина с колоссальным корпусом и микроскопическими глазками спрашивала у продавщицы:

– А чего все бегут?

Та пожимала плечами:

– Наверно, ко Дню Победы.

Женщина глянула в окно и не поверила.

– Да ну! Какой День Победы?

– Ну, тогда Первое мая.

Это устроило.

– А, ну да, – молвила женщина, вновь восстанавливая внутреннюю гармонию личных кварков и квантов. – Первое мая.

В моем отечестве никто не удивится тому, что кто-то в конце апреля бежит в трусах, посвящая это дело первому мая, которое, черт его знает, уже могло и наступить. Население не отрицает вариантов, оно просто не до конца уверено в действительности. Оно что-то видит, но версий – бесконечное множество.

Зато если спросить ту же даму, крестил ли, допустим, Владимир Русь, она ответит утвердительно с абсолютной уверенностью. Я ничего не оспариваю, это просто пример.

Два Первомая

Первомай для меня кончился в 1990 году. Тогда я этого, конечно, не знал.

Телевизор, как я отлично помню, зафиксировал зловредное волеизъявление на Красной площади. То есть уже вовсю распоясались болотные белоленточники. И Горбачев не стал смотреть с Мавзолея их лозунги. Он обиделся.

И ушел.

А до этого был в хорошем настроении, всем махал и радовался. И день был погожий. И бант у него сиял.

Но вскоре ему настроение испортили.

Мне же тем утром было ужасно плохо. Я пил весь вечер и приличную часть ночи. С утра мне не помогал даже коньяк, я пил его рассеянно и тупо смотрел в экран на радостного Горбачева, не догадываясь, что Первомая больше не будет. С похмелья меня терзали угрызения совести, и когда обиделся Горбачев, мне показалось, что это я виноват. Ацетальдегид, во мне накопившийся, полностью раскрыл мое сознание для восприятия формулы «я отвечаю за все».

«Даже Горбачев обиделся», – подумал я сумрачно, припоминая свинства минувшего дня.

Все магазины стараниями Горбачева в тот день оказались закрыты, и я рассвирепел на него несказанно, но злоба отдельно, а совесть отдельно.

Нынче у нас немного другой Первомай. Позвонила бывшая, в полном ужасе. Она на Невском, нужно перейти на другую сторону, а никак. Для этого придется на мгновение слиться с огромной колонной ЕР. Там если молодежь, то бритая, от Ломброзо, и еще ковыляют объевшиеся белены бабушки. Текут трехцветные реки.

– Слушай! Там точно все твои уроды, из рассказов твоих!

– Ну, я же не просто так пишу…

В телефоне раздался дикий хоровой рев.

Что-то вроде «мир-труд-путин». Нечисть отметила Вальпургиеву ночь и возвращается поклониться солнцу.

Отцы и дети

Доченьку я все-таки воспитал. Выросла большая.

Не звонит и не звонит, шифруется.

Ну, звоню сам!

Говорю:

– Знаешь, чем занимаюсь? Слагаю стишки. Если изменить первое слово, то получится «ну ли звонить папуле?»

Согласен, натянутая версия.

Радостный ответ:

– А можно еще в папуле заменить «ле» на «ля»!

Ногтяне

Показывают рекламу.

Общаются два ногтя. Беседуют о противогрибковой мази. Ногти антропоморфны – руки, ноги, корпус и голова: собственно ноготь. Очень похож на космический шлем. Хочется называть космонавтов Ногтями. Дважды Ноготь, Трижды Ноготь, Ноготь-Испытатель.

И вообще сильный образ, в каком-то смысле отражающий суть. Цельность, плоскость, личностный рост. Блеск и нищета. Отдельный паронихий. Заусенец-Отщепенец вынашивает планы Панариция.

Нужная вещь

Дочуре понадобился чехол для айфона. Попросила пробить по лавкам, я нашел.

Поехала.

Звонит:

– Еле вырвала!

– А почему пришлось вырывать?

– Так они не давали! Сказали, звонил мужчина и просил отложить! Я им: так это мой папа!

Повисло молчание.

– Я не просил отложить…

Части тела

Магазин.

– Грудиночки! Очень хорошая, губами можно есть, жевать не нужно…

Неужели я так постарел? Странно. За секунду до этого она назвала меня молодым человеком. Ну да, у меня стоит временная пломба, но как она узнала?

Да и что там губами?…

На всякий случай, машинально, покосился на ее грудь и отказался от всего.

Crocodile Rock

Про сэра Элтона Джона.

Советы были к нему благосклонны; в 70-х продавалась его маленькая пластиночка, там был Crocodile Rock. Сэр Элтон пел о годах, проведенных с некой Сюзи, и этим вводил в заблуждение советскую пропаганду.

Я живо представляю эту картину: сидит какой-нибудь партком или обком, а то и целое министерство культуры с выходом на Политбюро – все солидные, серьезные люди, немолодые уже; если не фронтовики, то уж точно тыловики, пережившие Сталина, воспитанные на Горьком и Фурманове, что ли, или Фадееве; их возят на кабана, они разрешают Тарапуньку и Штепселя, у них на жопе рубец от царской нагайки, они видели жандарма, командовали пшеницей и чугуном, рукоплескали живой пирамиде и награждали рабфак.

И вот они сидят и напряженно слушают Crocodile Rock.

Он числится пунктом в повестке дня.

Юбилейная речь

Как ни крути, а все же художник бесповоротно зависим от политики.

На юбилейном вечере крупного питерского поэта ораторствовал другой замечательный поэт, Тимофей Животовский. Думаю, он не обидится, если я перескажу его историю.

Когда преставился Брежнев, какое-то издание поручило Тимофею написать эпитафию. Он написал и получил два рубля семьдесят копеек.

По тем временам это были приличные деньги. Примерно столько стоила чекушка, хотя точно не помню, я чекушками не пил.

Потом умер Андропов. Тимофей опять написал эпитафию и получил три рубля пятьдесят копеек.

Тогда он разложил перед собой плакат с портретами всего Политбюро и написал каждому. Но тут вознесся Горбачев и всех разогнал. Тимофей горевал, что только на Романова он от особенной скорби написал целых десять штук эпитафий, а тот прожил еще очень долго.

Такие дела.

Это, кстати, был тост во славу юбиляра. Тимофей способен говорить часами и как-то ухитрился встроить вышеизложенное.

Шаолинь

Коренастый азиат, похожий на Цоя и Брюса Ли, пересекал Невский проспект. Было тепло и солнечно, красавец надел черную майку.

Он перемахнул проезжую часть в несколько сальто. Раз, два, три! Допрыгав, пошел как все – настороженно озираясь. И скрылся в метро.

Хорошо, когда молодой и здоровый! Мне-то уже поздно. А в юные годы не догадался бы захотеть.

Грае, грае, воропае

На проспекте – некоторый Хичкок. Кружат ворОны, парят и орут высоко, исполненные тревоги. Занимаются этим кружением долго, над строго обозначенным пятачком.

Там стоит флегматичный юноша с бутылкой пива, курит. На руке – ловчая перчатка, укомплектованная вороной на цепи.

Ворона ритмично взбивает крылами, вытягивается в струну и безмолвно разевает клюв в небеса. От горя у ней сперло в зобу дыханье.

Хлеб насущный наш дай нам, Боже

Пошел за пищей для кота.

– Мне фарша, пожалуйста.

Я прихожу каждый день и покупаю одинаково.

Продавщица, бесстрастно:

– Вес?

Я проникся уважением. Деловитый автоматизм, почтение к ситуации. Аптечный стиль: «Доза?» Хорошо бы везде было так.

– Мне водочки.

– Объем?

– И конфеток.

– Число?

Конец детства

Ничто не вечно. Вот и канул в небытие азиатский охранник при магазине, наряжавшийся в форму узбекских ВВС. Здороваясь, он называл меня «Бэламор». Он запомнился мне таким, каким я видел его позавчера. Он пререкался на излюбленную тему с пожилой дамой. «Карзынка вазьми!» «Ну конечно, я пришла украсть пакет молока!» «Умная, дя-я-я! Ага! Умная! Дя! Сичас!»

Очевидно, он отправился на повышение. На взлет и разворот, и где-то ложится, недосягаемый, на хлопковое крыло.

Его сменил пожилой славянин. Стопроцентный военный пенсионер: приземистый, с белым ежиком и цепким взглядом. Шовинистам – победа, мне – огорчение. Говно там сохранилось, как было, а радость жизни ушла, как детство человечества.

…Оказалось, она ушла в отпуск.

Звуки Му

Надыбал Звуки Животных. Испытал на коте волчий вой, коровье мычание, рык крокодила, рявканье пантеры. Результат – стереотипное сдержанное ошеломление. Рык крокодила добавил в плейлист.

Тарификация

После полудня представился случай побывать в гостях у мэтра стихотворного перевода Игнатия Михайловича Ивановского. Мне понадобилась его книжка, он любезно согласился меня принять. Я о нем уже рассказывал – ученик Лозинского, друг Ахматовой, переводчик великих, разменял девятый десяток и держится удивительным молодцом, разве что писать ему от руки очень трудно.

Попавши к этой живой легенде, легко уйти не получится. «Куда это вы собрались?» – прищурился мэтр, едва я затолкал книжку в сумку. Он вышел в кухню и вернулся с подносом – кофей с булочками. И начал читать стихи, свои и чужие. При всей моей прозаической приземленности я снова оказался совершенно загипнотизирован и просидел часа полтора. Ну, да что говорить о нашем общении! Мне остается только кичиться знакомством.

А собственно пересказать я хочу историю, которая иллюстрирует проблематичность оценки интеллектуальной собственности. В 1957 году на Ивановского свалился заказ от Гослитиздата. Это было равноценно призыву с Олимпа. У Ивановского не было даже пяти рублей, чтобы завести сберкнижку, а тут ему выписали гонорар, которого хватило бы на две машины «Победа». Издательству понадобились его переводы Лонгфелло, ибо в Москве наметился Эйзенхауэр и надо было показать что-то фундаментальное и родное. Игнатий Михайлович получил три тысячи шестьсот рублей.

Спустя какое-то время ему пришел второй гонорар, на тридцать шесть копеек. Его начислили за некий школьный концерт с билетами по минимальной расценке. На концерте прозвучали три английских стихотворения в его переводе – вот ему и начислили.

То есть ровно в десять тысяч раз меньше, чем по случаю Эйзенхауэра.

Меня мучает вопрос: видел ли американский президент этого Лонгфелло? Принял ли к сведению и потеплел ли душой?

Опять же нельзя не задуматься об аппетитах сегодняшних копирайтеров. Велики ли они? Или же недостаточны?

Подсказка: нынче за книжку, ради которой я приезжал, Игнатий Михайлович не получил ничего.

Один день А. К.

Почему бы не поописывать мою обыденность, черт побери?

Нынче было так.

Пошел я на почту. Закрыто.

Дошло до меня, между прочим, что новое руководство Почты России ищет содействия в сочинении ее обновленного выгодного образа. Я могу! Итак: отделение наше мало того что перешло на посменный режим работы по четным-нечетным, но и устраивает вдобавок себе обеды. И вот они выползли, поперек себя шире, многопудовые и довольные. Стоят, хорошо им. Саранча! Доедают мои бандерольки.

Ладно, пошел мимо них за очками, обещали сделать сегодня. Не сделали.

Ну, хорошо. Иду непринужденно дворами домой и вижу, что машет мне бабушка с палочкой и рюкзаком, зовет меня на помощь. Она бы завалилась, не придержи ее какая-то дама.

Я подсуетился, усадили бабушку на поребрик. Собрали анамнез. Бабушка живет черт-те где, за полторы остановки. Вопреки слепоте, отправилась покупать себе обувь, кроссовки. И купила. А обратно ноги не идут. Напрасно, стало быть, потратилась.

– Переобуйте мне кроссовочки…

Дама любуется небесами. Я переобул.

Дама нервничает, у нее дома ребенок. Что ж, вызываю скорую, отпускаю даму. Жду.

– Бабушка, у вас родня-то есть? Может, кому позвонить?

– Да нет никого!

– А соседи?

– Со мной живут… Не надо! Цыган да хохол. Бьют меня…

Скорая все не ехала.

– Что ж, коммуналка у вас?

– Да нет… Сын лежал, я пустила сидеть…

Я расхаживал, высовывался на проспект, смотрел на часы. Скорая не ехала, собирался дождь. Бабушка устала сидеть и настояла на подъеме. Я с удивлением увидел, что она немножечко идет. Тут нарисовался некий мужчина в тужурке и тельняшке.

– Сирень! – воскликнул он взволнованно, без предисловий. – Вовсю продают.

– Это вы к чему? – осведомился я подозрительно.

Тем временем бабушка на глазах приобретала ускорение.

– Да к тому, что из-за города возят и продают, – терпеливо и так же воодушевленно объяснил мужчина. – Вон она растет. А на рынке дерут за нее.

Я понял, что его распирает масса идей, но он, к сожалению, не находит им полезного применения.

– А вот бабушку доведите, – навел я его на удачную мысль.

– Конечно! А куда?

Они стали удаляться. Я тоже. На ходу дал скорой отбой, но поздно. Стоило мне свернуть за угол, как она принялась названивать и жаловаться, что никакой бабушки не находит.

– Бабушка оклемалась, – ответил я. – И ушла.

Дошел до почты. Заперто, но уже толпа.

Главное, никто ни в чем не виноват.

Мираж

Едучи по Проспекту Ветеранов я регулярно приковывался взором к пивному бару под названием «Штопор» и расширением ниже «Очень серьезное заведение». Рядом зачем-то стояла железная лошадь в натуральную величину.

Я стараюсь не обеспечивать мои питейные интересы и внутрь не заходил. Тем больше места для фантазий. Такая формулировка обязывает. Серьезной в моем представлении осталась пивная «Пушкарь», где в застойные времена всегда царила почтительная тишина, а грузные посетители, так же молча, периодически опрокидывались навзничь с широких скамей. Их сноровисто утаскивали куда-то.

Нынче еду и вижу: нет никакого бара. Вместо него – Фотоцентр.

Теперь уже не узнаешь, как оно было. Не иначе, они прихвастнули. Но может быть, и поскромничали.

Карты, деньги, два ствола

Дочура штудирует Льва Николаевича, зашел разговор о Николае Ростове. Я плохо помню эту историю.

– Он проиграл сорок три тысячи Долохову…

– Долларов? – переспросил я рассеянно. Не сразу вкурил фамилию.

Вчера, сегодня и завтра

Двор пробудился. Торжество лютует с утра. Из кустов доносится женское-рассудительное:

– Вчера нигде и никак не было никакого блядства! Это было позавчера…

Эстрада

Я наконец нащупал образ нашей эстрады. Вот государственная горилла захотела веселиться. Стоит ушат с говном. Она надевает колпак, берет палку. Ляй-ляй-ля! Пляшет четыре секунды, бьет, летят брызги. Бросила палку, ушла. Колпак снять забыла.

Кафка

Выслушал историю.

Живет в Санкт-Петербурге обычная женщина непростой судьбы. Обстоятельства расписывать долго и тяжело. Сошлась, разошлась, уехала, вернулась, заболела, поправилась, снова сошлась, снова вернулась, опять заболела, сейчас ничего.

В скитаниях эту женщину сопровождала собака пудель. Ныне ей, собаке, уже лет двадцать. Летала следом, ездила; обивала пороги; с ней воспаряла, с ней же разочаровывалась.

И вот они вдвоем. Неприметно живут под питерским небом, пропитываются геометрией пространства.

Собаке не хватает интима. В минуту откровенности женщина призналась, что она, не имея возможности обеспечить опцию, снимает собаке напряжение большим пальцем ноги.

Одинокая, неприкаянная, хронически в кого-то влюбленная, она призналась:

– Никто не поверит, что я каждый вечер ебусь с собакой.

Совпадение взглядов

На семинарах переводчиков я постоянно соседствую вот с чем.

Патрон раздает тексты, оригинал и перевод; все начинают вникать. Люди как люди, вполне нормальные. Но одна выделяется. Пока не начался разбор, она сидит тихо и может быть ошибочно принята за приличного человека. Однако вскоре маска летит на пол.

Патрон зачитывает пассаж.

– Как вы считаете, что здесь не так?

Особа сосредоточенно подхватывает:

– Да, что же здесь не так?..

И подчеркнуто морщит лоб. Ответ уже пляшет на языке.

Патрон милостив.

– Вот здесь не так.

Особа воодушевленно вскидывается и соглашается якобы про себя, усиленно кивая:

– Да, да, вот здесь не так!

Патрон:

– Я перевел вот как.

Читает.

Особа отзывается монотонным эхом:

– Да, вот как надо!

Повторяет слово в слово; кивает, кивает, кивает; спохватившись – всмеивается, но коротко, потому что надо кивать.

Текст обычно страниц на пять-шесть. И я всегда оказываюсь рядом.

Притча

Давным-давно, когда на дворе стояли лютые времена, один человек вышел на главную городскую площадь и показал Правительству фиолетовый хуй. Защелкали зарубежные фотокамеры, засверкали вспышки. Через десять секунд человека посадили в специальную машину и увезли. Народ перешептывался: любой младенец понимал, что Правительство этот хуй заслужило. Человек тот, понятное дело, считал так же.

Прошли годы. Режим дрогнул, а вскоре и вовсе пал. Хуй показывал каждый, кому не лень. Вскоре это деяние сделалось ритуальным и мемориальным. Человека, который вышел на площадь много лет назад, повсеместно славили и называли первым из первых. О нем говорили, что он явился солью земли и стал пионером протеста. Потом про него как-то забыли.

А он тем временем окончательно спятил. Острый психоз, некогда развившийся у него на главной площади, стал хроническим и привел к неизбежному распаду.

Пульс времени и места

Сидел, сочинял рассказ. Герой у меня огибает кучу говна.

И тут же звонит дочура: идет через двор и видит, как прямо на улицу опорожняют канализацию из кишки.

Нет бы я написал про клумбу.

Скрепа

По случаю праздника-дня России народился образ Духовной Скрепы. Она здоровенная, как оглобля, и надо ее проглотить. Потом загнуть молотком торчащие концы. Один глядит изо рта, чтобы не клеветал. Другой страхует выходное отверстие, чтобы ни-ни. В целом – аршин, обеспечивающий ходьбу по струнке.

Опыты жестокосердия

Люблю, когда на кассе у гражданочки впереди спрашивают копеек тридцать восемь. Иногда удается поймать волну. Вот она роется, копошится, выворачивает кошелечек, рассыпает медные семена. Нету. Я уже подобрался, жду.

Нету, нету! Все раздала!

И она затравленно озирается, надеясь натолкнуться на понимающий взгляд. Пусть даже на осуждающий! Лишь бы на что-то опереться. Но я уже наготове. Мой взгляд ледяной и бесстрастный, сквозной. Я молчу. Ее не существует. Опоры нет, она повисает в одинокой космической экзистенции.

Приятно хоть ненадолго олицетворить мироздание.