Читать книгу "Судоходство в пролет"

«Иду в поход – два ангела вперед, один душу спасает, другой тело бережет» (Чиж и К^о)

Заурядный поход в магазин за хлебом.

…На перекрестке покачивалось долговязое существо в шапочке и что-то проповедовало молодой маме. Я, повинуясь светофору, остановился неподалеку. Существо потянулось ко мне. Я осклабился:

– Руку-то убери..

– А что тебе моя рука? Видишь кулак?

Передо мной замаячил кулак, татуированный перстнем.

– Пиздец какой кулак, – похвалил я. – Хочешь мой посмотреть?

Существо потрепало меня по спине:

– Молодец!…

Я побрел в магазин, встал в небольшую очередь.

– Крылышков надо взять! Но вроде они с довеском! Надо, чтобы показали крыло на разворот…

Я не смог удержаться. Немного развел руки и начал осторожно покачиваться, негромко выводя: «ууууу».

…Тем временем в соседней секции какой-то негодяй похитил с витрины три телефона. Хозяйка ушла на обед, и он похитил. Это заметили случайные школьницы и возбужденно наябедничали в колбасный отдел.

Не дослушав, я выскочил на улицу и стал озираться. Я был готов настигать и валить, но никого не было, даже недавнего урки, а то я на безрыбье настиг бы и его – тем более, что очень быстро приехала милиция, которой надо было иметь хоть какой-нибудь результат.

Ну, раз милиция приехала, то мне пришла пора уходить, и я поплелся домой.

Татуировки в драматургическом рассуждении

Побывал в Балтийском Доме на «Чайке». Это литовская постановка, так что играют разные видные литовцы. Но меня постигло небольшое разочарование: из литовцев явился только Адомайтис, а Будрайтис и Багдонас приболели. Короче, в этой печали я лишь и припомнил, как называли в народе большую бутылку водки – «Сабонис».

Представление мне в целом понравилось. Немножко эксцентричное, но я быстро привык. Ну, еще надо бы выгнать из коллектива двоих-троих – и все стало бы вообще замечательно.

Немного о самой Чайке.

Мне рассказывали, что в каком-то театре стреляло ружье, после чего с потолка падала грязная тряпка. Здесь предпочли другое решение. Чайку исполняла актриса, наряженная в алый купальник и укутанная в алое же боа. Она выполняла по ходу действия разнообразные гимнастические пируэты и ничего не говорила. Кровавые тона меня сначала озадачили, но я быстро сообразил, что имелось в виду.

Ближе к концу спектакля я удосужился присмотреться и увидел на голом чайкином животе странное пятно.

– Что это у нее? – шепнул я приятелю.

Тот моментально ответил:

– Татуировка. Скорпион. Замазанная.

Я посмотрел на приятеля уважительно, не без зависти. Не так он прост! И как это он разглядел? Там и вправду обосновался замазанный скорпион.

Жена приятеля задумалась о своем:

– Представляю, каким он станет во время беременности…

Напрасно его закрасили. Сюжет, как известно, таков, что я нарисовал бы по скорпиону всему тамошнему кровососущему бабью, которое гнобит и терзает мужиков. Один только доктор оставался сравнительно незадетым, да и тот к финалу утратил невозмутимость.

Реликт

На съезде с Благовещенского моста улегся огромный мусоровоз. Он лежал на боку и показывал доисторическое шестилапое брюхо. Может быть, лап было больше или меньше, я был сильно взволнован и не сосчитал.

Он лег настолько аккуратно, что никому не мешал и не произвел никаких разрушений. Я не могу представить, какой маневр должен выполнить мусоровоз, чтобы так завалиться на съезде с моста среди бела дня. Наверное, он просто выпил последний стакан и с облегчением упал. И его немножечко вырвало мусорными мешками и черным снегом.

Над ним сострадательным вороном замер подъемный кран.

Полицейский мешал окружающим куда больше. Он бестолково суетился, не понимая величия.

О народном единстве

Среди двуногих курьеры достойны отдельной ненависти.

Я опоздал на пару секунд, и он оказался передо мной, на почте.

Он принес десять ценных пакетов с описью.

Конечно, он работает! Я понимаю. Я тоже работаю, но никому не мешаю – бывает, что даже наоборот. А вот его зарабатывание на жизнь имеет побочным действием блокирование меня в очереди на полчаса.

Пока ему пропечатывали пакеты, я утешался фантазиями: хорошо бы встроить для такого курьера скрытый гамма-излучатель с точечным поражением органов размножения. Простоял сверх положенного – получи.

Тут в стороне послышался шум.

Неряшливого вида человек пытался скормить платежному терминалу пятьдесят рублей.

– Он новые не берет! – крикнули ему из окошка. – Не берет новые пятидесятирублевки!

– Какие новые?

– Новые бумажки! Свежие отпечатанные! С полосой. Только старые мятые.

Человек поплелся к выходу. При дверях он воскликнул:

– Надо же было один раз родиться – и в такой, блядь, стране! Говно!

Очередь рассмеялась в полном согласии. Смеялся курьер, смеялся я. Мы сразу вдруг сделались братьями: курьер, очередь, я и даже платежный терминал.

Шалости экстремизма

По магазину неторопливо шли мужчина и женщина, оба лет тридцати.

– А что? У нас нормальный премьер, – говорила женщина, довольно улыбаясь чему-то внутреннему.

Мужчина был полный, в очках и с бородкой – мне показалось, он откуда-то пожаловал в гости.

– О! – воскликнул он. – Я знаю, как надо сделать. У меня есть чучело…

Они пошли дальше, и я не услышал остального.

Самоучитель русского языка

Рыбный отдел.

Мужичок, раздираемый сомнениями.

– Мне бы этих вот, черепашек…

– Каких?

– Которые горбуша и скумбрия…

– Мраморных?

Рванул я оттуда, как от чумы.

Пугало

Бывает, что вспомнишь вдруг намертво забытое.

Давным-давно, когда я был совсем еще небольшим, меня развлекала маменька, играла со мной. Однажды она придумала штуку: соорудила пугало. Не настоящее, конечно, в городской-то квартире на пятом этаже. Она взяла две ракетки, сложила их крест-накрест и как-то приладила под окном. Нарядила в тряпье и шляпу. Я пришел в неописуемый восторг и, по моей обычной неумеренности, истребовал немедленного продолжения.

Маменька продолжила. Сконструировала второе. Но это было неправильное пугало. Те же ракетки, но маменька сформировала им как бы ноги. Она обернула ручку ракетки полотнищем, и получилось, будто пугало стоит в штанах.

Я был разочарован до слез. Я точно знал, что пугало должно состоять из перекрещенных палок. Оно не имело права на ноги. Я ужасно расстроился, разревелся, а маменька никак не могла понять, откуда такое разочарование. А я, в свою очередь, не мог объяснить. И вот сегодня, спустя сорок лет, мне непонятно: что такого было сложного в образе пугала, что я не сумел изложить? Ведь проще простого: ноги – не нужны. Должна торчать палка. Говорить я умел, суть проблемы улавливал, но выразить не мог.

Не иначе, это условие и правило существования. Пытаешься сформулировать, почему и откуда такая хуйня вокруг, а когда подберешь слова – оно уже и не актуально, и даже сама жизнь завершается.

Смутно-единоросское

Я прокатил котика в зоотакси. Все обошлось хорошо. Лужа и куча сформировались уже в гостях, а не в дороге..

Собственно говоря, зоотакси никакого не было, потому что все машины оказались разобраны. Приехал личный опель директора с дамой-диспетчером за рулем.

Я втайне позавидовал достатку диспетчеров зоотакси. Разговорились. Почесывая котика, я осведомился:

– Скажите, а кого у вас возили самого большого?

– Медведя, – незамедлительно ответила дама.

Оказалось, что в Купчино, в гаражах, какой-то мужик держит медведей. И вот одного возили на ярмарку «Юнона», по случаю масленицы, в чем-то участвовать.

Я задумался. Димон, президент наш Медведев, он тоже из Купчино. Как-то все неожиданно сходится в единую точку. Тем более, что «Юнона» – это прежде всего разнообразные модернизация и компьютеризация, с его подачи донельзя модные; с них эта ярмарка начиналась, уже потом она обросла всяким посторонним барахлом. Как и все прочее-остальное.

Открытое письмо товарищам по Живому Журналу по случаю хакерской атаки

Братья и сестры! (Питьевой звук, клацанье зубов о стакан).

Вчера, без объявления войны, средь бела дня наши ресурсы были атакованы. Враг замахнулся на святую суть нашего существования.

Он не дает нам пиздеть.

Это можно только ему.

Вражеские армады не щадят ни женщин, ни стариков, ни детей.

Братья и сестры! Забудем о разногласиях, объединимся для мощного ответного удара. Сталинисты, пейте наркомовские стограмм!

Либералы! я думаю, вы тоже не откажетесь.

Натуралы и геи, возьмитесь за руки!

Русь! Выпускай Нерусь!

Славные тролли! Вы – наш непробиваемый авангард!

Объединившись и слившись, мы должны разобраться, откуда исходит черная зараза, и разгромить ее в собственном логове.

Наше дело правое! В этой войне не будет победителей – и хуй с ним.

Проверка связи

Магазин, углеводный отдел.

Слева чай, справа пирожные.

Пауза, передышка. Продавщицы перекликаются через зал:

– Тя ебут, Галь?

– Ага.

Достоевское

Погода стоит чудесная, набухают разнообразные явления, и я с удовольствием прокатился в центр.

Сколько ни заливай Владимирскую площадь стеклобетоном, сколько не мости окрестные улочки брусчаткой – все равно там останется неистребимая достоевская гадость. Чтобы ее не стало, надо кое-что ликвидировать. Во-первых, собор, куда по случаю завтрашней Пасхи выстроилась колоссальная очередь. Во-вторых, Кузнечный рынок. Этот рынок порождает бабушек, которые раскладывают соленья с вареньями прямо на выходе из метро.

Вот они кого-то заметили.

– Вон идет! Этот гоняет! Осторожнее!

Не знаю, кто там шел – никто не пришел.

Над бабушками плавает аромат корюшки по двести рублей кило.

Ну и чудовища некие дремлют, конечно, прямо напротив памятнику Федору Михайловичу. Таких у нас больше не встретишь нигде. Одно так себе, ерунда, зато вторая одета в ватное пальто из огромного одеяла и вооружена костылем.

На самом доме Федора Михайловича вывешены бумажные объявления: осторожно! возможно обрушение фасада.

Больше ничего не натянуто. Я сообразил, что пребываю в опасности, лишь через пять минут сосредоточенного чтения этих бумаг. Я стоял с разинутым ртом прямо перед этим фасадом и даже под балконом.

Вернулся домой.

Губернатор Валентина Ивановна! Вы велели горожанам вымыть окна. Можно, я не буду? Их все равно не видно с улицы. Из них уже тоже ничего не видно – да и ладно, глядеть-то не на что.

В порядке эпитафии

Умер чайник.

Чайники долго не живут.

У меня много чего ломается, но почему-то лишь чайники вызывают желание их похоронить. В них есть нечто человеческое. Они друзья.

Как закалялась сталь

Волею случая сочиняю я нынче кое-что, скажем так, фантастическое. На заказ. Это в некотором смысле коллективное творчество, потому что задумано в структуре большого идиотского проекта с многочисленными участниками.

И я вдруг припомнил, как в школе нас однажды заставили сочинять коллективный фантастический рассказ.

Я и забыл про этот эпизод.

Мы были классе в шестом.

Нас заставили этим заниматься на физкультуре, то есть это был такой запланированный урок.

Помните кинофильм «Иди и смотри»? Там фашисты согнали деревенских жителей в круг и приказали по кругу же бегать, а сами дудели в судейский свисток и сильно веселились.

А нам всем велели раздеться, как обычно, и выстроили в шеренгу. В трусах и майках, в спортивном зале. Но не хотели, против обыкновения, чтобы мы бегали или прыгали. Учительница желала, чтобы мы стояли в спортивном виде, строем, и сочиняли фантастический рассказ. Каждый по несколько предложений, экспромтом, по очереди – что получится.

Так урок и прошел.

Мы стояли и сочиняли. Я невысокого роста и стоял ближе к хвосту. На мою долю выпадала если не развязка, то кульминация, и я не справился. Пробормотал какое-то лирическое отступление, и следующий в очереди посмотрел на меня с ненавистью.

Jedem das Seine

Магазин.

Изрядно уже затарившись и готовая отойти, дама вдруг вспоминает:

– Отрежьте мне кусочек мяса! Вот отсюда! Коту!

– Отсюда?

– Да. Это у нас единственный кот!

Не дай бог, в армию заберут, подумал я.

Продавщица выловила здоровенный оковалок без жил и костей.

– Хороший кот…

– Вот столечко. Да. Достаточно.

Существо, топтавшееся позади – небритое, с навсегда перебинтованной рукой – саркастически взрыкнуло:

– Ваш кот – он что, одним днем живет?

– Почему одним днем? Он же хищник! Он не будет есть замороженное.

Гражданин помолчал, обдумал услышанное:

– Я бы его убил, ёпты.

– Вы что! Мы не знаем, в какое место его поцеловать – а вы убить…

Женщина отошла.

– Два бедра, – распорядился гражданин. – Куриных.

– Конечно, не моих, – отозвались из-за прилавка.

Гражданин осклабился, повернулся ко мне:

– И на вино осталось.

Я показал ему большой палец. Хорошо, что осталось. Я каждый день наблюдаю его в моем дворе, как он временами пляшет, временами – лежит.

Пусть

Настраиваясь на задумчивый лад, под влиянием окружающей среды констатирую: ничего-то мы не знаем.

Вон, Даниил Гранин пишет, что немцы не вошли в Питер лишь потому, что фюрер не велел, хотел уморить. Что наши солдаты сели в трамвай и уехали с периферии, потому что немцы пришли. Ждали на следующий день в городе, а те так и не появились.

У меня другие непонятки.

Бабушка с батей моим, которому год был, просидели тут всю блокаду. Бабка никогда об этом не рассказывала. Проговорилась лишь однажды, насчет новогодней елки. Была, сказала. Дескать, проснулся годовалый или двухлетний, не помню, батя и изумился: что это? А бабка в ответ: елочка, ножками пришла.

До сих пор не пойму, откуда в блокадную зиму, когда жгли табуретки, явилась елка. И рассказать некому – ни бабки, ни бати. Ну, что ж. Пусть останется вечным вопросом.

Супервселенная

Заглянул на рынок.

Кавказского вида юноша возбужденно делился с недоверчивым собеседником:

– Все есть – пепси, фанта, сок! Своими глазами видел!

Финальный удар по рукам, точка. Сомнения отступили, ошеломление осталось.

История в лицах

Маменька вспоминала прабабушку.

Прабабушка родилась в 1890 году. Она видела Распутина.

Шла по Невскому, а он ехал в санях.

– Развалился! В шубе!

Все шептались и толкались, кивали на эти сани.

Ленина прабабушка тоже видела. Занесло ее мимоходом на какой-то митинг.

– Маленький, рыжий… как вошь. Говорит, говорит, а никто его и не слушает.

Гомосек Димитрий

В юношескую пору, когда мне что рябина, что сирень, что наледи – все казалось романтикой, я цепенел при виде старого хрыча Димитрия, слывшего гомосеком.

Таким его считала моя возлюбленная.

Ослепленный, я верил.

Мне такие новости были в новинку; я только сошел со школьной скамьи, где подобное слышал лишь в анекдотах – и сразу окунулся в большой мир, а там-то и водился Димитрий. Я не знал, как к этому относиться.

Возлюбленная была сирота, жила в довольно зловещей коммуналке на окраине города. Димитрий приходился ей соседом. Это был пожилой хрен, лет шестидесяти, типичный кадровик на покое – или бухгалтер, или мелкий военный пенсионер. Он редко выползал из своей норы, носил застиранную офицерскую рубашку и что-то вроде штанов – не то кальсоны, не то треники.

Иногда он сумрачно и значительно, непонятно зачем, оповещал нас:

– Ко мне парень пришел!

И спешил с кухни, держа блюдечко с соленым огурцом и две стопки. В стопки он вкладывал корявые персты. И передвигался тоже враскоряку.

– Он гомосек, – рассказывала любимая. – К нему парень приходит.

Тупая была, как пробка.

Я был счастлив, что у меня в этом доме есть возлюбленная – Димитрий, следовательно, не имел причины не то что навязаться в друзья, но даже заговорить.

Димитрий, подозреваю, ни о чем таком и знать не знал. Иногда он жалел сироту, подругу мою – приносил ей такой же соленый огурец или даже винегрет. Она распахивала глаза и удивленно признавала, что этот Димитрий не такой уж скверный человек.

Не знаю, кого он называл парнем. Не видел ни разу.

Сейчас мне немного совестно перед Димитрием, уже неизбежно покойным. Может быть, тот парень был ему ровесник, и они вспоминали карточную систему или походы в общежитие прядильно-ниточного комбината.

Анафема

Театру «Балтийский Дом» – анафема за изуродование святыни.

Пошли мы с дочурой на «Москву-Петушки». Не пришло бы и в голову, но посоветовал авторитет, ни разу на моей памяти не ошибавшийся.

В фойе какой-то благообразный человек торговал билетами в усадьбу Державина. Он безошибочно распознал во мне подходящий типаж и даже привстал из-за стола. Приглашая, скороговоркой перечислил все соблазны, а напоследок со значением выложил главный козырь:

– Шампанское!

Я учтиво кивал и соглашался, пока не отошел. Лучше бы я отправился в усадьбу Державина!

Спектакль изготовила личность, отзывающаяся – как выражается О. Генри – на имя Андрий Жолдак Тобилевич IV. Одно это должно было погнать нас оттуда без оглядки.

Ладно бы аллегоричность. Меня, молдавским розовым вскормленного, не испугаешь аллегориями. Я бы выдержал. Хотя, конечно, пришлось нелегко, потому что на сцене довольно долго, в молчании, происходило вообще непонятно что.

Потом началось.

Во-первых, они все орали. Оглушительно. Орать это дело нельзя. Это не кабак. Это печальная мелодичная вещь, квинтэссенция православного экзистенциализма. Дочура мгновенно определила, что ни один из участников ни разу в жизни толком не выпил. Водку она не пьет, и ничего другого тоже не пьет, так что снимаю шляпу перед ее проницательностью.

Во-вторых, они кое-что дописали от себя. Мы успели воспринять речитатив ангела о пидарасе, который метет улицу. Этого в книге в таком количестве нет. Пидарас и в самом деле мел сцену, сознательно смахивая в первые ряды огуречную кожуру и пшено. Зал удовлетворенно аплодировал.

Ангел, оказавшийся женского пола, нас прикончил. Он пил водку и тоже кричал, сам же Веничка располовинился и исполнялся двумя персонами, то есть в два раза громче.

Мы ушли, не дожидаясь антракта.

Доча утешала меня, радовала. Говорила, что будь ее воля – она бы выпустила ангелами златокудрых деток, восьмого примерно класса. Или младше. И все происходило бы тихо, почти в молчании.

Как это верно.

Мы из будущего

Многие мечтают пообщаться с собою в будущем.

И я мечтаю.

С прошлым, увы, тоже никак не получается. Но я насобачился сначала так, а потом этак.

…Доехав до метро, я понял, что не уверен в утюге.

Отношения с этим предметом у меня не заладились.

Утюжу я очень редко, и процедура не усвоилась до степени автоматизма. Так что я испытал неуверенность в отключенности утюга.

Случай заурядный, с каждым бывает. У одних – до легкой тревоги, у других – до невроза. У третьих, после настойчивого самовозбуждения, проникает чуть дальше.

Я решил, что возвращаться впадлу. Надо возвыситься над обстоятельством. Однако беспокойство не унималось, и я решил себе позвонить. У меня стоит бодрый автоответчик. Мне показалось, что если дом сгорит, автоответчику наступит обязательная пизда.

Позвонил, послушал себя. Потом еще раз, минут через двадцать. Постепенно увлекся и позабыл, собственно, о цели дозвона. В какой-то момент включился в диалог и назвал себя мудаком.

Сейчас вернулся и выслушал. Глубоко удовлетворен.

Такая вот капсула с посланием от пионеров пионерам.

Белые ночи

Меня спросили про белые ночи. Как мы тут к ним относимся.

За нас не скажу, не имею понятия, могу исключительно про себя.

Ночи эти, конечно, не вовсе белые. Они больше сумеречные-белесые, неопределенно-пограничные. Как и сам город – ни богу свечка, ни черту кочерга. Они так тихо подкрадываются, что я не замечаю. Однажды выглядываю и вижу – ага, светло. Ну и ладно! Отношение спокойное.

Для возбуждения нужен катализатор в виде какого-нибудь гостя. Вот приезжала ко мне, помню, столичная подруга, так она все дивилась на полуночном вокзале: надо же, белый день. Ну, и я за компанию проникался: действительно. А так подолгу не замечаю, как и музеи, мимо которых езжу.

В белые ночи народ вылезает глазеть на разводящиеся мосты.

Я больше привык на них жаловаться. Метро не работает, мост развели – беда. Однажды я просидел часа два в машине, аккуратно затормозившей перед мостом Александра Невского. Тут его и развели. Я любовался на эту громаду в сильнейшем раздражении. Давно было дело, по юности; еле сбежал из каких-то случайных гостей и был рад, что дешево отделался.

На Неве, конечно, нынче бывает весело. Ходят, галдят, мусорят. Любуются водным лазерным шоу. Ну, а где-нибудь на Фонтанке или Крюковом канале ничего, полагаю, не изменилось со времен Федора-Михалыча. Хочется наполниться легкой грустью и выстрелить себе в цилиндр или выпороть кого-нибудь на Сенной.

Чукча Маша

Мой покойный приятель студенческих лет служил на Чукотке, в начале 80-х. С питанием у них было не знаю, как – собачьих консервов, как нынче принято, не давали точно, потому что их у нас тогда вообще не было. Зато мне известно, как обстояло дело с интимной жизнью.

Для нее была приспособлена чукча Маша.

Маша была во-первых, слабоумная, а во-вторых – спившаяся вконец. Неприкаянная, бродила она по тундре; время от времени ее отлавливали. Сажали в кузов. Грузовичок заезжал жопой прямо в ворота угольного склада, чтобы снаружи не было видно, кто приехал. Чукчу Машу, мало что понимавшую, выгружали прямо на уголь.

Она была ходячим пособием по малой венерологии. Фауна и флора у Маши были не самого высокого градуса, что-то вроде современного молодежного коктейля «Ягуар».

Я это к чему?

К тому, что маменька нынче рассказывала о психиатрической лечебнице, которую она консультировала как гинеколог. Там лежала одна особа, заразившая сифилисом одиннадцать солдат. Кроме сифилиса, у нее была глубокая олигофрения. Она даже не умела говорить. Зато наступила беременность пять месяцев.