Читать книгу "Судоходство в пролет"

Закуска градус крадет

Сижу и печально думаю, насколько трезвая жизнь вредна для литературной карьеры. Когда у меня началась последняя, алкогольная уже пошла на закат. Казалось, и выпил бы, да толку не будет! Стакан – и уже натворю не запомню что.

Между тем все важные дела обсуждаются не на собраниях и семинарах с дискуссиями. Они обговариваются после. Вот быстренько перетерла какая-нибудь секция, прозаическая или поэтическая, а потом все идут в ресторан или отмечают юбилей прямо на месте. А у твоего соседа – либо своя типография, либо контакты. Как ему после не посодействовать, если он давеча обоссался у тебя на руках?

Перекуры же – дело дохлое во всех смыслах.

Обратная связь

Мелкая проза похожа на рыбалку. Иногда в безнадежной луже на голый крючок.

Крупная – на китобойный промысел, где от добычи кормятся многие. Иногда – на браконьерство с динамитом.

Тем временем писать стало труднее! Во мне поселилось слишком много глаз.

Молниеносная обратная связь хороша, но имеет изнанку. Все мои собеседники обосновались в башке и отпускают реплики. Плюс редакторы, в числе которых я сам.

Раньше я брел по сыпучему песку и поплевывал, а теперь вязну в мокром.

Стереотипы

На излете развитого социализма существовал в нашем городе сугубо мужской пивной бар, где никогда не бывало дам. И вот однажды граждане отловили где-то финку, которая упилась в лоскуты, и привели. Сидели и говорили ей обсценную лексику, а она знай покатывалась со смеху, не понимая ни слова. Все были очень довольны.

А нынче мне позвонила отставная супруга, решила меня развлечь. Ее коллега обслуживала Саммит по линии перевода непонятных слов для сотрудников французской безопасности. И вот она поздоровалась с этой галльской секуритатой, а та галантно отвечает: «Иди на куй!» И опять, и еще. А потом она приметила, что один бодигард прихрамывает, и проявила участие, спросила, в чем дело, и он объяснил: «Пизданулся!»

Оказалось, что между нашей и французской безопасностью налажены прочные связи, причем давно. Наши их понемножку обучают. Ну, я и припомнил ту самую пивную, земля ей пухом.

Дальше, кстати, моя бывшая уже сама пообщалась с французским послом и спросила – не о чем больше, да – об отношениях между Олландом и Путиным.

– Да не верьте вы этим газетам! – отмахнулся посол. – Они друг друга очень любят. У нас вон тоже пишут: дескать, плохо в России, бизнес делать нельзя. Да только в России и можно!

Опыты меломании

Зачем-то задумался: существует ли ансамбль «Крайняя плоть»?

Существует.

Слушать не стал, только кивнул.

На ФБ спросили, нет ли Бескрайней плоти?

Глянул – есть и она.

Необозримой, правда, уже не нашел.

Шаблон

Почему зомби неизменно злые и смертоносные?

Я бы снял кинокартину о добрых. Перемещаются тоже быстро, и стрелять надо в голову, да, но они улыбаются и не кусают, а целуют. Желательно троекратно и все равно куда. Инфицированные проникаются энергичной благожелательностью.

Молодая семья держит оборону на крыше небоскреба, но к ней все равно лезут целоваться. Те, в ком еще сохранилась толика человеческого, ломятся с цветами и бутылкой.

Сластены

Пришли мы в кафе-магазин пирожное выбрать.

Примеряемся.

Но тут через прилавок перекинулась дама:

– А что это у вас в туалете ни крючочка, ни бумажки? Давайте, напишем об этом! Давайте-ка напишем!

Ладно, давайте напишем.

Граненый стакан

Нынче празднуется семидесятилетие граненого стакана. Огорчает отсутствие многомесячной подготовки и тематических народных гуляний. Опять же не участвует ЮНЕСКО, не прочитываются доклады, не собираются съезды. Нет большого концерта. Живых участников все меньше.

Ценность граненого стакана заключается в поимке архетипа. У него есть небесный прообраз и предвечный замысел, которым повезло воплотиться намного удачнее, чем многим прочим вещам. Не всем это понятно, и объяснить нельзя, потому что для восприятия нужен особенный внутренний камертон, дополнительное чувство.

Пошли мы однажды в юности пить на купчинскую помойку. Даже на свалку. Нас было трое, один – эстет. Мы завернули в посудный магазин, и этот потомственный дворянин заставил нас купить не один, а три! три граненых стакана. Чтобы у каждого образовался отдельный. Мы последние и забрали. Нам было не втолковать ему, что стакан должен быть один на всех. Он этого не понимал. Товарищ наш привык к фарфору и мельхиору. А потом получилось вообще нелепо, стаканов осталось два, потому что он запустил своим в крысу.

Гносеология

Компания на скамейке под окном перепилась. В том числе отставной водопроводчик Иван Савельевич. Доносятся громкие возгласы. Что такое?

Открываю окно, прислушиваюсь. Громкий, невнятный стон:

– Анна, Анна!… Субъективизм!

Закрываю.

Фон

Я снова надолго прописался в зубной поликлинике. Дожил до протезиста.

Слушаю сторонние разговоры не про себя пока.

– Какой ему цвет?

– Да ну какой ему цвет? Дедушка беззубый!

– Серенький?

– Да, пускай будет серенький…

Тем и венчается жизнь человеческая.

Зубные кабинеты давно удивляют меня хронической громкой музыкой. Такого больше в медицине и не найдешь, а почему – непонятно. Дорожное Радио вполне может играть в любой операционной и процедурной. Еще уместнее оно в морге. Там жалоб не будет.

Вмешивается строгая реклама:

– Вам поможет паранит – побеждает вшей и гнид!

Далее:

– Знаю точно, ты не встретишь такого же, как я… Мадам Брошкина!

Или нечто подобное. Очевидно, паранит все-таки бесполезен.

Пересменка

С обеда размышляю над загадкой: зачем регистратуре в зубной поликлинике выделяется часовая пересменка? Что они друг другу сдают и принимают?

Не стану расписывать все круги ада. Если вкратце, то меня приняли, я вернул карточку, потом меня приняли в другом месте, и карточка снова понадобилась. Я развлекался уже около трех часов. Вернулся за ней, а у них началась пересменка.

– Да я уже приходил! У меня требуют карточку.

– И что? – парировали из клетки злобно и весело. – У нас пересменка!

– Говорю же вам – они велели доставить!

Румяная, задорная бабища не сумела сдержать сатанинской улыбки. Мало того, она еще пригнулась и шепнула, именно шепнула, доверительно и с особенной задушевностью:

– А я вам говорю – пересменка!

С лица моего слетели высшее образование, десять классов, детский сад, мировая литература, присяга врача Советского Союза, скорбь еврейского народа от бабушки и христианское смирение от дедушки.

Я частично подсунулся под стекло.

– Дайте сюда карточку, – просвистел я сквозь зубы, которые еще сохранились.

По другую сторону выступил иней, нарисовался морозный узор. Пухлая рука потянулась, взяла мою карточку с самого верха стопки и подала.

На смерть Академии

Насколько я понимаю, наша наука доживает последние часы. Спешу напеть отходную и припомнить, какой я ее застал.

Я учился в ординатуре при кафедре нервных болезней. У нас только-только наступил капитализм, то есть на дворе был девяносто второй год. Мне предложили в свободное от занятий время – да, я числился еще на двух работах, в больнице и поликлинике – попробовать себя в науке при Институте экспериментальной медицины.

Я прибыл в лабораторию. Там сидели ребята, которые я не знал что еще бывают. Три лба, буквально сошедшие со страниц Понедельника-в-Субботу. В свитерах, лохмах и космах, увлеченные и энергичные. Лаборатория напоминала в лучшем случае сарай или гараж. Повсюду стояли какие-то консервные жестянки и переполненные пепельницы, дымились паяльники, торчали покоцанные микроскопы, валялись тряпки.

– Да! – изрек самый яркий, вылитый Витя Корнеев. – Здесь мы и делаем из говна конфетку.

Насколько я понял, они добывали некое вещество.

Но мне, чтобы влиться в процесс, предстояло научиться препарировать крыс. Им полагалось вскрыть башку и выкрасить чернилами некий сосуд. Меня усадили за стол, оставили мне крыс и ушли навсегда. Один человек – преступление, миллион – статистика. Я передушил около сотни животных, поначалу не без усилия, а дальше на автомате. Потом мне это надоело, и я ушел, не получив никаких новых заданий.

Больше я наукой не занимался.

Потом, правда, развозил по городу чудо-капли, якобы синтезированные в этой конторе. При знакомстве с диссертациями выяснилось, что капли продавались в любой аптеке, однако институт открыл особый режим их закапывания. Дело было доходное, и я вообразил, что вот оно, свободное предпринимательство, теперь-то мы заживем. Так начинался мой крах в ипостаси вольного бизнесмена.

Опыты милосердия

По дороге домой был побит желудями с дуба по голове за недобрые мысли.

Пошел купить бритву. Кассу блокировала старушка с трясущейся головой.

– А вот это, скажите, это какая скидка по акции? Никакой? Вводите в заблуждение!

Спокойно, сказал я себе. Имей совесть. Старушка перебивается с воды на хлеб, у нее трясется голова. Это паркинсонизм.

– А носочки? Десять они стоят или двадцать?

Прояви снисхождение. Вон, у нее голова трясется. Скоро сам такой будешь.

– Сколько? Восемнадцать семьдесят пять? Сейчас, я найду…

Полюбуйся, как у нее трясется голова. Не дай Бог дожить. Стой спокойно, не будь скотиной.

– Спасибо!

Все? Нет.

– Я пакетик забыла. Сколько он? Три пятьдесят?

Бедная бабушка. У нее даже голова трясется, ты не забыл? Не дергайся.

– Сколько еще? Десять копеечек? А, пятнадцать!

Дзынь!

– Сейчас подберу…

Совершенно незачем так нервничать. Сам же видишь: у нее трясется голова. Куда тебе торопиться? Вон, за ней молодая стоит! У нее вообще карточка. Это набор пин-кода и роспись на трех или четырех чеках.

Едва старушка отошла, у нее перестала трястись голова.

Любовные выделения

Правитель говорит какие-то странные вещи. Критиковать Отечество нельзя, оказывается, без любви к нему. Еще нельзя уравнивать веру в Бога и веру в сатану.

Если уж веришь в Бога, то как же в сатану-то не верить? И наоборот. Вот книга Иова, там Бог заключает с сатаной своеобразное пари. Я верю им одинаково, как родным. Почему же я должен верить в одного больше, а в другого меньше? Как же им обойтись друг без дружки?

А с критикой не то чтобы странно даже, я неправильно выразился. Неожиданно просто! Но я всегда это подозревал, только не ожидал услышать так ясно и четко.

Это, по-моему, касается всякой критики, потому что нельзя же критиковать Отечество какой-то одной критикой. Критика она критика и есть. Я всегда ощущал в себе это смутное, робкое, и просто не находил мужества ассимилировать. Вот называю я кого-нибудь говном и хуем – но резок я исключительно от ослепительной любви. Я вижу без пяти минут совершенство, которое уродуется каким-то мелким и от того еще более возмутительным изъяном. Чем он мельче, тем сильнее моя досада, тем изощреннее ярость. Когда изъяна, считай, что почти даже вовсе нет, а так, остался какой-то его миллиграмм, я по обратной пропорции забываю слова и только взлаиваю уже, рычу и захлебываюсь бессильной слюной бескорыстной любви.

Чайковский

Дорогой министр культуры! Я не могу называть вас невежественным болваном, потому что ничем не лучше вас. Я тоже не читал писем Чайковского. Но вынужден теперь уже вам, как давеча вашему приятелю патриарху, дать добрый совет. Будьте, пожалуйста, аккуратнее с выступлениями и заявлениями! Вы же государственный человек и лишены сугубо нашего сетевого удовольствия ляпнуть категорично, как будет угодно вашей душе. Всегда найдутся дотошные люди, которые окрасят вас под микроскопом во все цвета радуги.

Обратитесь хотя бы к здравому смыслу, раз не читаете писем. Коль скоро стало важно – я не знаю, с которого перепугу – был ли Чайковский гомосексуалистом, задумайтесь прежде, чем отрицать: почему эту особенность упорно, десятилетиями приписывают ему одному? Не говорят же, что были гомосексуалистами – хотя наверняка были – Стравинский, Мусоргский, Глинка, Римский-Корсаков и остальные деятели искусства! Значит, у населения имеется некая почва для такого рода суждений. А вы не разобрались и рубанули с плеча, тогда как даже лично в вас нельзя быть уверенным.

Я не смею ничего утверждать, но человеку свойственно вытеснять нежелательный опыт.

Еще о Чайковском.

У меня, сколько я себя помню, стоит его маленький гипсовый бюстик. Белоснежный.

Раньше, когда в моем доме жили дедушка и бабушка, Чайковский красовался на пианино, и я, когда приходил в гости и трепался по телефону, систематически разрисовывал Петра Ильича простым карандашом.

Мне выговаривали, но не особенно строго. Петра Ильича отмывали. Я приезжал опять, и он уже стоял и ждал меня чистенький, как из бани. Я немедленно брался за карандаш и штриховал ему пиджак, раскрашивал растительность на лице, намечал рожки, фингал, добавлял морщин, пачкал уши. Мое детское сознание догадывалось, что Гэндальф слишком уж белый. Такая прозорливость закрыла мне доступ в высшие административно-культурные эшелоны.

Звонок из прошлого

Проклятый доктор не понравился мне сразу.

Во-первых, его нет на доске почета.

Во-вторых, он сильно напоминает меня самого в мою врачебную бытность. Такой же распиздяй.

В третьих, позавчера он сразу спросил, чищу ли я зубы.

Вопрос понятный. Я их чищу, но у меня профессиональная вредность: любовные романы. Из-за них я с утра до вечера пью кофе и курю. А вот от доктора, в отличие от меня, разит здоровьем настолько, что он, конечно, обедает на помойке, благо она за окном.

Ну, и только что выяснилось, что он про меня забыл. Вернее, не про меня, а просто меня. Он прибежал, поздоровался, озабоченно спросил, как дела, словно не спал ночами и все вспоминал обо мне, переживал; я отчитался в достижениях, он кивнул: все по плану! Усадил в кресло и распидорасил лунку, которую недавно зашпаклевал. А дальше он растерялся. Что-то начало до него доходить, он стал хвататься за одно, другое, третье. Он позабыл, что я пришел за штифтом. Он даже не вспомнил наши с ним задушевные разговоры, когда мы вместе, на равных, покорно дожидались регистратуру и он торопился домой, уже переодевшись в гражданское, но перед Богом все одинаковы, и мы томились.

Вообще он нигде не значится там, в списках!

Доктор ли он? Купил, собака, диплом себе в каком-нибудь метро, которое тоже еще только проектируется!

Штифт, разумеется, оказался не готов. Шарлатан законопатил мне заново пасть, разоренную зря, запретил питаться и выставил.

Открытый ответ Филиппу Киркорову

Появился ролик, в котором Филипп Киркоров отвечает на троллинг жесточайшим фистингом, и все ошеломлены. Даже заклятые враги обнаруживают себя вдруг склонившимися к снисхождению и аплодирующими. Филипп обращается к анонимным комментаторам покликушно и жалуется на прогрессирующую слепоту из-за своей короны, которую обязан носить для увеселения масс. Тем самым он намекает, что пашет так, как злым языкам не снилось в самом лютом кунилингусе.

Дорогой Филипп! Может, ты и меня упомянешь в песне? Спешу занять очередь. Мы можем вообще спеть дуэтом. Ты будешь спрашивать, а я отвечать.

Например, ты спросишь: как же не захворать, когда на голове конструкция двадцать кило?

Я пропою в ответ: но кто же, Филипп, заставляет тебя в ней ходить?

Ты: фирма! фирма! у меня контракт! Это у нас вообще будет припев.

А я, отплясывая канкан, затяну речитативом: хуякт! хуякт! С такой ослепительной башней на черепе у нас не выступает никто.

Поверь, Филипп (теперь уже проникновенно солирую исключительно я), при таких вкусах и расценках на частные появления я нацепил бы не двадцать кило, а двести, да еще гирю приторочил бы к ноге и нарастил горб с бабочками.

Штифт

Зубная одиссея принимает гротескные формы. Доктор снова забыл про меня.

– Как дела? – осведомился он настороженно и напряженно.

Уже ученый, я напомнил, какая скверная память оказалась у него в пятницу.

– Да? – спросил он сразу весело, участливо и опасливо. – О чем же я запамятовал?

– Обо мне, – ответил я. – Мне нужен штифт. Вы сказали, он готов, но там что-то.

– Очевидно, да! – нахмурился он не без оптимизма, которому я не поверил ни на секунду. – Наверняка готов!

Он тоже надеялся и спешил поделиться этим чувством. Подчеркнуто энергично ушел. Пришел. Штифт, разумеется, готов, но он его не нашел. Как и техников, которые ушли домой.

Шашлык

С экрана: «Обама пригласил президента Ирана на ужин с вином и пивом – и встреча стала еще более невозможной».

С огнем играет. Шашлык будет приравнен к объявлению войны.

Эх!

Помню, праздновала моя маменька юбилей, 70 лет. Сняли небольшой зал в кафе. Рулили там азербайджанцы. Ну, шум и веселье, стереотипные вполне; наготовили всякого, в том числе свиной шашлык.

– Попробуйте, – доброжелательно предложила маменька официанту.

– Нет, – сдержанно отказался тот. – Нам нельзя.

– Жалко, – печально вздохнула маменька. – Вкусно.

И осталась сидеть грустная. Вещи, всю жизнь очевидные, перестали быть таковыми. Даже в таком незатейливом деле она потерпела крах.

Штифт (продолжение)

Наверное, мне следует продолжить сагу о забывчивом зубном докторе.

Мы договорились, что он найдет-таки штифт (в предыдущих сериях) и позвонит мне. Этого не произошло. Сегодня я позвонил сам.

– Не волнуйтесь, – зажурчал медовый голос. – Я помню о вас! Я работаю с трех и обязательно позвоню. Вчера я не нашел техников, а нынче найду.

О, этот оптимизм, достойный зависти! Техники подобны Золотому Руну. Еще больше они подобны святому Граалю. Найти их практически невозможно, ибо они скрываются в соседнем кабинете.

Конечно, доктор потерпел фиаско. Думаю, он все же нашел эту дверь, но техники при его появлении лопнули и дематериализовались. Он так расстроился, что не нашел в себе сил перезвонить.

Завтра этот гондон пожалеет, что родился на свет.

Общая теория невесомости

Покупать с маменькой телевизор нелегко. Маменька привыкла, что пришла, заплатила, принесла домой и включила. Не то сейчас. И телевизор неправильный: плоский, лишенный веской фундаментальности. Ни разу не вещь. Впечатление, будто платишь за воздух.

Что поделать! Материя заканчивается. Мы возвращаемся к сознательному модусу бытия. Все истончается, ужимается, помещается под ноготь, в ухо и за щеку, не оттягивает карман и неуклонно сводится к чистой энергии. Скоро будет не во что упереться ногой, и мы послушно воспарим, воспринимая всеми отверстиями автонастройку.

Она тем временем дает сбои. Мы были единственными покупателями в славном магазине «Эльдорадо», но это не помешало тамошнему персоналу проваландаться с нами часа полтора. Юные работники не понимают, что делают, и все говорят наоборот. На выдаче зависли принтеры, все три одновременно. На кассу посадили ученицу. Бинго! Хотя нет. Я понял, что автонастройке пиздец, когда увидел, что у них не работают даже степлеры. До этого я валил все на капризную технику. Мне пришлось показывать, где лежит очередной, четвертый, а то они смотрели и не видели.

Но телевизор пока работает уже часа два, и у меня нет повода вернуться, ведя за собой грозовой фронт. И доктор зубной тоже что-то почуял амфетаминовым чувством. Он позвонил и сказал, что штифт обнаружен вместе с техниками. Мне не в кого метнуть молнию.

Царьков

Пошел покупать в телефон батарейку. Туда, где еще и ремонт.

Передо мной оказался обстоятельный человек, которого я даже запомнил как зовут, когда он расписывался: Царьков.

Он был учтив, предельно вдумчив, предусмотрителен к мелочам, охоч до контроля. На поясе висела дорогая сумочка-кошелек. Царьков, отдавая на экспертизу свой телефон, переспросил десять раз, бесплатна ли диагностика. Потом заблаговременно затребовал письменный отчет с печатью. Глаза Царькова смотрели внимательно и дружелюбно.

– Пусть мне все распишут подробно, чтобы я показал бумагу.

Он взвешивал каждое ответное слово и был не прост. Я смотрел на него с уважением.

Покончив с делом, я спустился в продовольственный отдел. Царьков, конечно, уже был там. Крепкий хозяйственник стоял у кассы передо мной и обсуждал, сколько взять пакетов – один или два. Потом достал карточку, набрал пин-код. Все у него было схвачено; все нынче осуществлялось по плану. Царьков был мечтой домохозяйки.

Я вышел из магазина, перешел проспект, углубился во двор.

Царьков стоял возле парадной и наебенивался спиртным. Сумки стояли на земле. Он спрятался. Мне хорошо знаком этот модус операнди: прижавшись к стене, чтобы не увидели из окна и не забили емкость в жопу.

Эх, Царьков.

Флагманы

Отпели, значит, у нас Академию, а люди пишут, что в Сочи запрещают печку топить в известный период. Чтобы не валил изобличающий дым. Потому что всем гостям сразу станет очевидно, что огонь там горит ни разу не олимпийский.

Я понимаю, что наши ученые давно изобрели паровое отопление, вообще раньше всех, но обстоятельства не позволяют внедрить. Виновато, я думаю, многовековое враждебное окружение.

Приехали мы, помнится, в Париж еще даже на закате славной эпохи. В девяностом году. Там были три вещи, которых я в жизни не видел и не понял вообще, что это такое и зачем. Первое – сенсорный экран на вокзале. Ну, про него я понял, просто был изумлен. Второе – фумигатор. Третье – компакт-диск.

Нет, мне известно, что все это изобрели братья Черепановы по личному распоряжению Бирона. Но все-таки лучше нам было пребывать в курсе, а то заграница могла подумать невесть что. И подумала, сука.