Читать книгу "Как подготовить детей к будущему, которое едва можно предсказать"

Время вышло!

В настоящее время жизнь наших детей оценивается количественно, а их прогресс определяется вехами в развитии. Дни рождения подчеркивают, что наше существование подстроено под конкретный график. И наша преданность часовой концепции Вселенной проявляется как приверженность стандартизации.

Привычки и распорядок дня в школе усиливают наше следование специфической технологической парадигме. Мы учим детей соответствовать эпизодической реальности, в которой продолжительность измеряется секундами. Минутные стрелки, часовые пояса и чувство одновременности XX века формируют наши теории обучения и наше определение идентичности.

Такой взгляд на жизнь в свое время имел смысл. Эпохи и этапы идеально вписывались в мир монастырских башен с часами и железнодорожным расписанием. Но теперь набор инструментов меняется. На самом деле он уже изменился. Итак, наша текущая задача – подготовить следующее поколение к мышлению вне часового восприятия.

Успех, счастье и самореализация детей будут зависеть от их способности действовать за рамками хронологического графика. Нужно отказаться от текущей преданности оценкам, запланированным достижениям и эпизодическому вниманию. Время для такого мышления пришло – и ушло. Вскоре появятся новые процедуры, которые будут поддерживать нелинейное представление о росте и управлении настоящим. Старайтесь быть непредвзятыми.

Реорганизуйте классы, чтобы отразить новое измерение времени

Взрослые постоянно учат детей видеть свою жизнь поэтапно, встраивать свое существование в «часовую» логику технологической парадигмы индустриального века. Например, наша преданность хорошим оценкам и жестко регламентированным этапам развития готовит детей к оценке собственных успехов и неудач таким образом, чтобы их самоощущение оставалось совместимым с текущей практикой управления временем. Мы учим детей считать, сколько времени требуется для выполнения задачи. Мы хвалим их за качественный тайм-менеджмент. Мы следим за выполнением тестов с секундомером. Мы подключаем школьный звонок в конце каждого занятия.

Монастырская модель образования состоит из ежедневного набора эпизодических занятий, в течение которых даже самые маленькие дети готовятся к будущей работе. Они учатся определять приоритеты пунктуальности и находиться «на рабочем месте». Между тем экономическая ценность времени меняется. Успех Uber, Airbnb, Etsy и Udemy – все это индикаторы того, что фрилансеры экономики краткосрочных контрактов быстро заменяют профессионалов с карточками для фиксации рабочего времени. В отчете 2016 года Глобального института МакКинзи говорится, что от 20 до 30 процентов работоспособного населения в США и Европе сейчас занимаются «подрядной работой». Согласно прогнозам, в течение следующего десятилетия это число значительно возрастет.

Онлайн-календари уже изменили наши представления о расписании. Уведомления смартфона – новые церковные колокола. Даже в привычных рабочих местах популярность мессенджеров вроде Slack и Microsoft Teams намекает, что в будущем кабинеты и конференц-залы старой офисной модели работы с девяти до шести заменятся на более свободный график рабочего дня.

В ответ на эти изменения учителям необходимо будет заменить монастырскую модель капельным подходом, который побуждает учеников воплощать условия цифрового рабочего места. Внедрите социальные онлайн-платформы. Познакомьте детей с тем, как смешанные и нелинейные фрагменты информации могут быть тщательно собраны в последовательный и всесторонний продукт со сложной идеей. Разработайте учебные мероприятия, требующие постоянного, но рассредоточенного внимания.

Подготовка к будущему – это не столько о навыках, необходимых для работы с новыми технологиями, сколько о приобщении учащихся к новым способам мышления.

Учите детей тому, что информация и знания – продукты общества

Одна из важнейших задач школы сегодня – научить детей быть добрыми и отзывчивыми участниками изменяющейся социальной структуры. Эпизодические периоды занятий и педагогические практики «распинающегося наставника» всегда готовили детей к иерархическому миру. Поскольку от них требовалось сидеть неподвижно, смотреть вперед и слушать лекции в течение определенного времени, дети учились подчиняться опыту главного лица. Сложная система вознаграждений и наказаний учила их, что успех зависит от способности определить централизованную власть, а затем соблюдать ее условия. В спортивных командах были свои тренеры и капитаны. В компаниях водились «заводилы» и «терпилы».

Школа помогла детям привыкнуть к организационным условностям индустриальной эпохи. Их готовили к миру корпоративных руководителей, раввинов, министров, мэров, прорабов и боссов. Они наблюдали, как старосты обращаются к учителям для одобрения своих инициатив, как учителя принимают мнение чванливых директоров как экспертное, как директора во всем поддакивают высшему руководству.

Дети поняли, что информация и знания передаются через пирамидообразную схему – вниз и наружу из одной точки власти. Они научились признавать социально-экономический статус и профессиональные достижения как показатели лучших человеческих качеств и мудрости. Интеллект стал чем-то, что вы копите как богатство. Идеи начали принадлежать кому-то как собственность. Возможно, когда-то эта модель и была уместна. Но в мире поисковика Google, форумов Reddit, сообщений в блогах и социальных новостных потоках старая стойкая преданность интеллектуальной иерархии становится обременительной.

Современные учебные программы должны быть структурированы горизонтально, чтобы имитировать навыки, требуемые для полноценной и продуктивной взрослой жизни в цифровом мире. Школьные кабинеты лучше переделать так, чтобы они напоминали коворкинговое пространство. Группы сверстников должны быть оценены в совокупности, их способность к открытому обмену знаниями и навыками должна иметь приоритет относительно индивидуальных достижений. Учителя должны стать координаторами, которые могут направлять студентов в их самостоятельной учебной деятельности на основе выполненных проектов.

Новые преподаватели являются не экспертами, а скорее кураторами капельного подхода и общего интеллектуального восприятия.

Глава 8
Новая словесность

Что такого в пальцах? Методика «пальчикового рисования» была описана Рут Фэйсон Шоу в начале XX века. Конечно, доисторические люди пальцами растирали пигмент по стенам пещер более сорока тысяч лет назад, но Шоу была первой, кто официально ввел подобное времяпрепровождение в образование.

«Все началось самым естественным образом в мире, – объяснила Шоу в своей книге 1947 года «Рисуем пальцами», – с маленького мальчика в школе, который измазал стену туалета йодом». Шоу считала, что «“размазывание” руками – это естественный порыв», и в 1931 году она запатентовала набор красок, которые дети могли использовать, чтобы «домазаться до самого сокровенного».

Она продвигала пальчиковое рисование словно практику забытого творчества. «Никто не может и не должен говорить другим, как рисовать или как творить, – писала она. – Творчество должно исходить из воображения и личного опыта». Она видела в рисовании пальцами возможность удовлетворить детские порывы и освободить их от сдержанности: «Начните с одного цвета. Возьмите столько краски, (…) сколько зачерпнули бы мороженого, пока мама не смотрит. Можно даже больше, если хочется». Тема снисходительного отношения красной нитью тянется через всю ее работу.

«Посмотрим, что может твоя рука. Она характеризует именно тебя. Каждый из нас по-особому использует пальцы, их форма и отпечаток тоже у всех разные, – утверждала Шоу. – Воображение, которое направляет твои руки, приведет к созданию чего-то индивидуального, представляющего только тебя».

Обратите внимание на связь, которую Шоу рисует между руками и творчеством. Так было и тысячи лет назад. Аристотель считал психику, или душу, «подобной руке», которую называл «инструментом инструментов». Уже в Древней Греции связь между сознанием, руками и технологиями отличала человеческое существо от остальной природы. Это представление почти не изменилось. Наши руки и их отношение к творческому инструменту по-прежнему занимают первичное место в воображении.

В 2007 году Стив Джобс сказал: «Мы все рождаемся с уникальным указательным устройством – нашими пальцами, и iPhone использует их для создания революционного пользовательского интерфейса со времен изобретения мышки». Этим он анонсировал первый смартфон Apple. Как только стрелки часов сменились разрядными системами, сенсорный экран переместил навигацию с ладоней на кончики пальцев. С тех пор мы все слышим истории о малышах, которые пытаются взаимодействовать с книгами или журналами, как с планшетами: листают страницы и удивляются, почему фотографии все еще не двигаются. Люди беспокоятся, что «интуитивная» технология сенсорных экранов может «перепрограммировать» наших детей. Конечно, в каком-то смысле они правы: инструменты это и делают, они становятся невидимыми вспомогательными элементами, которые опосредуют наше восприятие. Но беспокоиться не о чем. В этом нет ничего плохого. Это просто факт.

Почему мы жалуемся каждый раз, когда одна технология нарушает способность наших детей управлять другой? Потому что иногда трудно не волноваться. Когда дело касается наших тел, мы отчаянно пытаемся различить то, что действительно важно для «здоровья», и то, что представляет собой устаревшие техники. Мы привязались к определенным этапам развития, которые требуют определенного набора инструментов. Школы будущего должны будут все исправить – адаптировать стандарты, чтобы учесть требования новых технологий к нашему организму.

Педагоги могут начать с того, что позволят идеям Шоу о пальчиковом рисовании выйти за рамки бумажного листа. Ведь они также имеют смысл при скроллинге, нажатии и кликании. Существуют тысячи способов, как сенсорный экран и клавиатура могут подкреплять опыт «песочницы», позволяя беспрепятственно творить и самовыражаться. Задача учителя – поощрять учеников, показывая им, как вдумчиво использовать инструменты времени, расширяя собственные возможности. Как программирование может дополнить поэзию? Как Snapchat может стать диалектическим? Пора внедрять сенсорные экраны и клавиатуры в учебный процесс. Мы должны так же внимательно относиться к использованию цифровых платформ, как к бумаге и ручке, поскольку теперь навык скроллинга стал подобен вырабатыванию хорошего почерка.

Почему мы жалуемся каждый раз, когда одна технология нарушает способность наших детей управлять другой?

Прикосновение пальца – к странице, экрану, клавиатуре – может и должно стать полноценным и продуктивным выражением себя.

Пальцы моего сына движутся по клавиатуре с поразительной скоростью. Он не учился печатать вслепую, как я, положив указательные пальцы на клавиши А и О. Но при этом он не тычется неумело, двумя пальцами.

Его техника развивалась органично, по мере необходимости и без целенаправленного обучения. В первую очередь – с помощью игр. Правая рука быстро перемещается между клавиатурой и мышью. Его поколение сразу отвергло сенсорную панель ноутбука; я не знаю ни одного ребенка, который ее использует. У моего сына есть беспроводная геймерская мышь – с ее помощью он меняет угол обзора камеры. Левой рукой он перемещается, атакует, копает, строит, наносит удары.

Мизинец перемещается между клавишами Ctrl, Shift и Tab почти непроизвольно. Затем, без паузы, он одним нажатием клавиши переключается на живой чат. Набирает предложение, иногда аббревиатуру, возможно, всего несколько слов. Прежде чем я успеваю прочитать написанное, заглядывая через плечо, он снова переключается. Его пальцы двигаются легко, вводя команды с совершенно незнакомой мне эффективностью. Он управляет клавиатурой, как IT-специалисты и программисты, которых я вижу всякий раз, когда посещаю компании по разработке программного обеспечения. Меня это устраивает, поскольку такой навык может помочь его профессиональным успехам. Для будущих работодателей наверняка будет плюсом тот факт, что клавиатура уже глубоко встроена в его мышечную память.

Он чувствует себя в своей тарелке, управляясь с устройством таким образом. Стоя за диваном, я вижу, как его рука и пальцы сгибаются и принимают формы, характерные для его любимых игр. Они скользят так, как не скользят мои, как у гитариста, перебирающего лады. Но все это лишено элегантности. Кончики пальцев часто грязные; у него плохая осанка, а предплечья движутся беспорядочно, будто щупальца осьминога. Иногда его движения обретают плавность, но в основном это бурное стаккато: стук, удар, щелчок, стук. Он не контролирует это.

Я рассказываю ему о преподавателе фортепиано, который заставлял меня практиковать гаммы, положив монетки на тыльные стороны ладоней: они должны были быть параллельны клавишам, пальцы элегантно согнуты, а локти – под углом 90 градусов. Сын смотрит на меня, как на сумасшедшего. Я также описываю учительницу, которая ходила по компьютерной лаборатории в моей школе и постоянно похлопывала нас между лопаток тридцатисантиметровой деревянной линейкой, напоминая о необходимости сидеть прямо:

– Сидите ровно, Шапиро. Джордан! Ровно!

Я учился печатать на коробкообразных компьютерах Apple IIe с бежевыми клавиатурами и пятидюймовыми слотами для дискет Mavis Beacon. Учительница вообще-то была школьным завхозом, но ее попросили преподавать стенографию как единственного человека, посещавшего секретарские курсы в молодости. У нас не было выбора, кроме как смириться с пережитками того времени, когда девушки должны были выглядеть очаровательно для своих работодателей: плечи назад, волосы в пучок, подол приличной длины, никаких резких движений – контроль тела равен контролю ума.

Всегда трудно учить способами, которые отличаются от тех, которыми учили вас. Наша учительница, казалось, была сентиментально привязана к тому же порядку, который вдохновил монастыри на создание часов. Это мышление соответствия, которое закрепило ритуалы идеального ужина в доме семьи XX века. Именно оттуда пришли и рукописные прописи – причина, по которой некоторые школы все еще учат традиционному начертанию букв, несмотря на то что оно давно устарело.

Забудьте все эти исследования о преимуществах рукописного стиля. Да, я их читал. Кроме того, моя мама – профессиональный трудотерапевт, так что я постоянно слышал, как важно начинать писать буквы сверху. Но когда вы хорошо знакомы с историей, становится очень трудно серьезно относиться к любой догме почерка. В конце концов, те прописные буквы, которые мне приходилось выводить на линованных листах бумаги, с самого начала были перегружены скрытыми смыслами. «Здоровые» и «нравственные» преимущества всегда были частью ловкого, но бесполезного трюка, призванного убедить меня в пользе прописей.

Современный стиль письма напрямую связан с работой парня по имени Остин Норман Палмер. В какой-то момент он контролировал целую империю чистописания. Он управлял бизнес-колледжами, предлагал заочные курсы и продавал учебники. К середине XX века метод Палмера использовался почти в каждой школе. Его инновационный стиль включал в себя более простые формы букв, чем те, к которым привыкли люди того времени. До Палмера использовался элегантный алфавит, разработанный Платтом Роджерсом Спенсером. Вспомните логотипы Coca-Cola и Ford Motor Company: они оба написаны спенсеровским шрифтом. Их буквы отличаются сложными элементами графики: завитками, плавными изгибами, округлостью начертания. Палмер понял, что эта декоративность становится излишней в мире, управляемом технологиями, которые нацелены на максимальную эффективность. Пишущая машинка начала завоевывать рынок, и самые актуальные типы написания должны были быть простыми и быстрыми в исполнении. Так Палмер вернул рукописный шрифт к истокам, создав стиль, скопировать который было куда легче, чем спенсеровский.

Палмер жил в эпоху, очень похожую на нашу. Это было последнее десятилетие 1800-х годов, и люди видели масштабные технологические и промышленные изменения, происходящие вокруг. Они беспокоились о том, как дети будут вписываться в непонятную им самим новую экономику. Но Палмер был провидцем. Ему удалось продать «Метод делового письма Палмера», потому что он знал, что Спенсер сделал одну вещь правильно: обратился к чувству незащищенности людей.

В те дни родительская вина и стыд вращались вокруг религиозных и моральных убеждений, поэтому Спенсер утверждал, что хороший почерк в сочетании с физической дисциплиной свидетельствует о добродетели. Вспомните знаменитое школьное наказание Барта Симпсона – раз за разом писать одно и то же предложение на доске. Это отголосок веры людей Викторианской эпохи в то, что умение красиво писать равняется обладанию правильными ценностями. «Викторианцы формировали свой почерк так же, как формировали самих себя, – пишет историк Тамара Платкинс Торнтон, – путем нравственного самосовершенствования и физического самоконтроля». Люди воображали, что если непослушные дети будут снова и снова аккуратно копировать предложения, то это очистит их души, а доказательством станут ровно исписанные страницы.

Привычное нам начертание английских букв было придумано на рубеже XIX и XX веков и быстро завоевало популярность – все благодаря гениальным маркетинговым стратегиям своего создателя.

Но Палмер знал, что эта история больше не сработает. Он видел, что мир меняется и начертание букв должно было измениться вместе с ним. Он не только сделал прописи менее вычурными по сравнению со спенсеровскими, но и аналогичным способом адаптировал моральный посыл. Он пропагандировал чистописание как символ профессиональной добросовестности. Почерк стал отражением силы и власти, и сторонники этой идеи указывали на «физические» преимущества. Почему? Потому что религиозные знания быстро заменялись научными, и вместе с ними мораль потеснили принципы здоровья и благополучия. Если вы хоть раз слышали о том, что ребенка отправили на консультацию к врачу из-за проблем с мелкой моторикой, которые усмотрели в плохом почерке, – бинго, это влияние многолетних трудов Палмера.

Всем знакомые задания в прописях стали общепринятыми в начале XX века, подчеркивая стремление к точности и единообразию, царившим на процессах производства того времени. Из-за масштабных экономических и технологических изменений все добродетельные люди отныне должны были писать в одном и том же стиле – аккуратно, быстро и разборчиво. Эти ценности затем были спроецированы на «часовой» образ развития ребенка, так что теперь к восемнадцати месяцам «здоровый» ребенок должен был уметь чертить всякие каракули на бумаге. К одному-двум годам – изображать некое подобие вертикальных и горизонтальных линий. К трем-четырем – рисовать круги. К пяти – перерисовывать крестики, квадраты и треугольники. К шести годам дети должны были уметь писать свои имена, а к семи – не путать буквы вроде «л» и «м».

Эти этапы развития грамотности в настоящее время приняты медицинскими и образовательными учреждениями. Но мало кто осознает, в какой степени этот взгляд XX века на тело, восприятие и способности детей сложился под влиянием как конкретного набора инструментов, так и четкого определения собственного «я». По мере того как печатная машинка становилась все более популярной, а формы букв стандартизировались, способность воспроизводить единый шрифт стала гораздо менее важной. Вместо этого люди сосредоточились на том, чтобы индивидуальный прогресс происходил по расписанию. Это своего рода мышечное соответствие классам, дням рождения и приверженность новому «часовому» чувству себя.

Примерно в то же время произошло еще кое-что: почерк стал персонализированным. Дети начали коллекционировать автографы. Детективы использовали почерк в качестве улики. Психиатры анализировали его как физическое отражение характера. Именно наследие этих тенденций заставляет современных критиков клавиатуры жаловаться на то, что машина отделяет творца от авторства.

«Когда мы пишем от руки, мы соединяемся сами с собой», – писала Джулия Кэмерон, автор бестселлера «Путь художника». Она примечательна тем, что вдохновляет миллионы людей просыпаться каждый день и браться за «утренние страницы», заполняя три листа бумаги всем, что приходит на ум. Джулия настаивает, чтобы этот поток сознания был написан от руки. В 2012 году она (все еще популярная – хотя книга впервые была опубликована двадцать лет назад) написала в своем блоге следующее: «Может, печатный текст и предоставляет преимущества касательно скорости и расстояния, но наша связь – с собой и нашими глубочайшими мыслями – куда более истинная, когда мы беремся за бумагу и ручку».

Учителя моего сына, похоже, разделяют чувства Кэмерон. Хотя большинство стандартов учебной программы перешло к работе с клавиатурой, они по-прежнему настаивают на том, что оттачивание навыков письма должно проводиться от руки. Они подталкивают ученика к работе в тетради, полагая, что это сделает его менее стеснительным и более креативным. Для них почерк – это как пальчиковое рисование: выражение индивидуальности, демонстрация соответствия своему «я» в рамках «песочницы». Однако современная идея о том, что в письме от руки есть что-то личное и творческое, откровенно говоря, немного абсурдна. Особенно если учесть, что и в предыдущих эпохах нет явления, с которым ее можно было бы связать.

Исторически сложилось так, что письмо от руки всегда было просто мастерством, ремеслом, товаром, призванием. Как мебельное производство, сельское хозяйство и металлургия. Писательство, конечно, не могло стать карьерой для низших слоев общества, но и для интеллектуальной элиты оно ей не являлось. Монархи считались слишком «чистыми» для этого. В конце концов, Иисус никогда ничего не записывал; это была работа его смиренных слуг и учеников. Мухаммед не умел ни читать, ни писать; стихи Корана (что переводится как «чтение») он диктовал писцам.

Большинство богатых граждан Древней Греции также не владели письмом – их академии основывались на устной речи. На самом деле слово «школа» произошло от древнегреческого σχολη («skoli»), что означает «досуг», «игра» или «отдых». Высшие слои общества древних Афин проводили время в симпозиуме, что по факту означало «есть, пить и разговаривать с друзьями». Для них говорение являло собой истинную свободу самовыражения (через капельное вовлечение в виде полемики с философскими идеями). Так что риторика считалась верхом мастерства. Письмо было непритязательной рутиной среднего класса; в этом занятии не было ничего творческого или восхитительного. До нынешних времен это означало исключительно переписывание – копирование либо того, что говорит ваш хозяин или работодатель, либо существующих текстов.

К Средневековью большинство письменных работ выполнялось в монастырях. Монахи переписывали тексты в перерывах между тем, как колокол созывал всех на молитву. В то время владение пером, может, и делало монаха благочестивым – но не уникальным. Основное внимание уделялось исключительно продукту; работа не означала личного уважения. Любое проявление творческой индивидуальности было запрещено. Целью было послушание и точность – настолько совершенные, что сам писец становился невидимым.

В этом смысле средневековые христиане были очень похожи на евреев, которые называли себя «народом книги». Иудейские каллиграфы – соферимы – и по сей день проходят долгий путь ученичества, прежде чем им разрешат собственноручно изготовить священный документ на пергаменте из шкур животных. Только этим книжникам разрешено писать Тору, древнееврейский вариант Ветхого Завета. Это не потому что буквы трудно писать, а скорее потому, что древний закон определяет, что представляет собой чистый документ. Только опытный профессионал был должным образом обучен подчиняться большому количеству сложных законов в отношении таких вещей, как подготовка пергамента, промежутки между буквами, количество стираний и многих других. Но писец не имеет значения, важна только книга. По словам раввинов, Тора, которую вы найдете в любой синагоге, в любой точке мира, является точной копией оригинала – от Моисея до Эзры, который собрал ее на свитках в середине V века до нашей эры. Но Моисей не сам писал слова, а лишь запечатлевал текст под диктовку Господа.

Современная идея о том, что в письме от руки есть что-то личное и творческое, откровенно говоря, немного абсурдна.

Все служители и религиозные лидеры Средневековья умели читать, но лишь немногие из них были обучены писательскому ремеслу. Удивительно, но идея о том, что грамотность требует и того и другого, никому не приходила в голову до изобретения печатного станка. Просто задумайтесь над этим: популяризация письменности случилась после изобретения Гутенбергом станка, в начале индустриальной эпохи.

По иронии судьбы, стиль письма связан с типографской версткой, набором текста. Это продукт технологии, который появился, когда простолюдины начали читать, когда у них внезапно появился доступ к механически отпечатанным материалам. Именно тогда текст стал неотъемлемой частью торговли – когда квитанции, контракты и счета-фактуры вошли в повседневную экономику. Поскольку было бы неэффективно создавать прессы для печати одной страницы, люди разработали различные официальные стили написания для каждого вида бизнес-документа, и таким образом появился «скрипт» – особый шрифт, имитирующий рукописный. Были скрипты, подходящие для юридической документации, бухгалтерского учета, государственных дел, почти для всего, что вы можете себе представить. Их было несколько тысяч, и некоторые казались настолько сложными и декоративными, что вы могли бы и не узнать буквы, увидев их сегодня. Даже тогда большинство шрифтов оставались неразборчивыми для непосвященных; только те, кто работал в определенной профессии, были обучены читать и писать с их использованием. Но возможность использовать скрипты гарантировала возможность получения дохода на растущем капиталистическом рынке. Поэтому люди, естественно, гордились своим мастерством письма. Это не имело никакого отношения к личному самовыражению. Все дело было в социально-экономическом статусе.

В конечном счете спенсеровский шрифт, палмеровский метод делового письма и все прописи, которые я осваивал в детстве, оказались эквивалентны сегодняшним урокам компьютерной грамотности – простым программам повышения квалификации, призванным обойти разрыв в экономическом участии, вызванный новой технологической парадигмой. Тем не менее я уверен, что Остин Норман Палмер был бы рад узнать, что его уловка сработала так хорошо, что люди продолжают верить в заявления о влиянии прописей на общее развитие. Спустя почти столетие после его смерти сегодняшние защитники письменности продолжают рассказывать многочисленные вариации одной и той же старой истории.