Читать книгу "Как подготовить детей к будущему, которое едва можно предсказать"

Наши дети играют в самую сложную в мире версию «испорченного телефона». И им стоит знать, что слышать – не значит слушать, особенно если сплетничать с помощью гиперсвязанных цифровых инструментов.

Чтобы точно трансформировать услышанные данные в информацию и знания, они должны понимать условия быстро меняющегося геополитического климата. Чтобы найти продуктивные способы внести свой вклад в глобальную экономику, им нужно видеть себя в качестве управляющих взаимосвязанного международного сообщества. Новый контекст требует, чтобы они относились к разнообразию с пониманием, терпимостью и уважением. Но для этого им нужно закрепленное чувство уверенности в себе, чтобы справиться с мутной двойственностью постоянного контакта. Они должны знать, как поддерживать обособленные и индивидуализированные способы существования, одновременно применяя стандартизированные и единообразные средства связи. Они должны сохранять различные семейные и культурные системы ценностей, а также учитывать туманную и расплывчатую реальность цифрового мира. Речь идет о том, что нужно позволить очагу информировать агору. Это и есть основа нового вида эмпатии.

Эмпатия как концепт, с которым мы знакомы, – изобретение XX века. Слово имеет древнегреческие корни, но оно не употреблялось до 1909 года. Психолог Эдвард Титченер использовал его как перевод немецкого термина «Einfühlung», что означает «вчувствование». Сначала эмпатия описывалась в терминах «моторной мимикрии» – физической реакции на сенсорные стимулы других людей. Когда я съеживаюсь, потому что мой сын обдирает колено, или улыбаюсь, когда он рад впечатляющему достижению, – это как раз то, что философы описывали как моторную мимикрию. Я проецирую свои чувства на его опыт. Я наблюдаю за физическими сигналами, такими как выражение лица, а затем имитирую его внутреннее состояние.

Похожим образом в 1990-х годах нейробиологи, работающие с макаками, обнаружили, что идентичная мозговая активность может происходить в ответ на чьи-то физические действия. Теория заключается в том, что если я наблюдаю за тем, как кто-то ест хумус и питу, часть моих нейронных связей будет идентична синапсам того человека, даже если я сам ничего не ем. Зеркальные нейроны будут срабатывать как для испытуемых, так и для наблюдателей одновременно. Мне не нужно думать или целенаправленно пытаться это сделать, все происходит автоматически. Это явление не основано на моей интеллектуальной способности распознавать и размышлять о том, как мы похожи, поэтому оно называется «пререфлексивной мимикрией».

Сначала исследователи полагали, что зеркальные нейроны могут стать объяснением социальной эмпатии. Они предположили, что мы склонны к внутривидовому контакту, потому что зеркальные нейроны позволяют нам распознавать существенные сходства, которые делают всех людей одинаковыми. Но на данный момент это шаткое доказательство. Мы даже не уверены, что у людей зеркальные нейроны работают так же, как у макак. Нейровизуализация последовательно связывает поведение и реакции, которые обычно ассоциируются с эмпатией, с активностью определенных областей мозга. Тем не менее исследователи пока не нашли убедительных доказательств тому, что субъективное (от первого лица) переживание боли на самом деле активирует те же области человеческого мозга, что и объективный (от третьего лица) опыт ее наблюдения. Так что это доказательство вряд ли является убедительным.

Проблема скорее в том, что понятие эмпатии не может быть четко определено. Оно зависит от контекста. Социальные и культурные факторы определяют, какие виды поведения мы считаем эмпатическими. Наиболее распространенное понимание эмпатии продолжает черпать свою философскую основу из концепции «вчувствования» индустриальной эпохи, которая всегда была связана с преобладающими технологиями конца XIX и начала XX веков. Тогда ученые и натурфилософы были охвачены идеями Просвещения, возникшими примерно в 1500-х годах, когда Ньютон, Коперник, Галилей и Декарт ввели понятие «эмпиризма». Заимствуя слово из греческого ε μπειρικος («empeirikos»), что означает «опытный», они увидели целую вселенную, которая может быть описана как состоящая из дискретных единиц, взаимодействующих через наблюдаемые причинно-следственные связи: законы природы, которые действуют в эффективных линейных последовательностях, как зубцы в часовой башне.

Понятие эмпатии нельзя определить четко, поскольку оно всегда зависит от контекста.

Эмпиризм работает очень хорошо, когда мы описываем физические события. Гравитация, скорость и ускорение очевидны, когда мы наблюдаем за движущимися объектами. Но как насчет чувств? Любовь. Ярость. Сострадание. Восхищение. Желание. Что вызывает ощущения, которые сопровождают эти эмоциональные реакции?

Невозможно увидеть, как крутятся шестеренки в моей голове, и рассмотреть то неясное, теплое чувство, которое я испытываю, любуясь красотой восхода солнца или картиной в Музее Гуггенхайма. Не существует прямой линии, соединяющей солиста, исполняющего скрипичный концерт Сибелиуса, и мурашки, которые образуются у меня на затылке к концу второй части. Тем не менее эти ощущения так же реальны, как и боль, которую я испытываю, когда кто-то щипает меня за руку. Наш опыт нематериальных эстетических стимулов так же существенен, как и опыт физического ощущения или механического воздействия. Еще в 1905 году немецкий философ Теодор Липпс пытался объяснить, как эти эфемерные, или аффективные, ощущения могут вписываться в эмпирическую концепцию Вселенной. Поэтому он написал об «эмпатии». Он утверждал, что субъект всегда видит часть себя в объекте, который он воспринимает, и это приводит к своего рода внутренней, эмоциональной моторной мимикрии. Когда я стою в Музее Гуггенхайма, по теории Липпса, я могу оценить искусство, потому что я «вчувствовался» в объект и представляю, что опыт художника должен быть похож на мой собственный.

Наше нынешнее использование термина «эмпатия» все еще очень похоже на оригинал Липпса. Мы используем это слово, чтобы описать свою способность видеть, чувствовать или понимать, как вещи могут быть пережиты с точки зрения другого человека. И мы продолжаем искать эмпирические доказательства тому, что общая структура Липпса точна.

Мы также добавили предположение о том, что эмпатия всегда положительна, потому что она якобы автоматически вызывает сострадание и доброту, заботу о благополучии других людей. Это то, что психолог Дэниел Бэтсон называет сочувственно-альтруистической гипотезой. Но даже оно становится проблематичным, когда мы начинаем учитывать культурный контекст. Например, исследования показали, что люди, как правило, больше сочувствуют близким. Одно из них даже доказало, что поклонники бейсбольных команд Red Sox и Yankees чувствуют печаль, когда их бьющие вылетают из игры после трех страйков, но испытывают удовольствие в ответ на неудачи своих соперников. Обе реакции являются эмпатическими. Одна сострадательная, другая агрессивная.

Тем не менее идея о том, что эмпатия по своей сути положительна, поддерживается многими социальными теориями. Например, Джереми Рифкин описывает ее как движущую силу человеческой цивилизации. «Эмпатическое развитие и развитие самости идут рука об руку, – пишет он, – и сопровождают все более сложные, энергозатратные социальные структуры, составляющие жизненное путешествие человека». Рифкин рассматривает товарищество, а не конкуренцию и выживание как основной мотивирующий фактор социального прогресса, экономического развития и технологических инноваций. Примерно так: раз я могу представить, как вы страдаете, я склонен делать все возможное, чтобы это минимизировать. Поэтому я сделаю вклад в сообщество, потому что признаю, что совместные проекты могут устранить боль, которую я смог представить. Рифкин даже доводит этот тезис до крайности Эпохи Водолея[23]23
  Астрологическое определение нового этапа развития науки, пришедшего на смену «Эпохе Рыб», которая ассоциировалась с христианством (прим. ред.).


[Закрыть], предсказывая, что технологии современного мира в конечном итоге приведут к созданию новой формы эмпатического сознания, которая поднимет видовую солидарность выше национального, этнического или регионального деления.

Но не говорите об этом философу XX века Мартину Буберу, известному религиозному мыслителю, политическому деятелю и просветителю. Он прославился своей книгой «Я и ты», написанной в 1923 году. Несмотря на то что его работа восхваляла нежные, полные сострадания человеческие взаимоотношения и взаимодействия как основу осмысленного существования, он сопротивлялся самой идее сопереживания. Почему? Потому что для него концепция все еще сохраняла слишком много своего первоначального моторно-мимикрического значения, даже на более поздних этапах. «Эмпатия – это поглощение чистым эстетизмом», – писал он, имея в виду, что все дело в ощущении, в восприятии вещей глазами другого человека. «Сопереживание, в случае возникновения, означает скатывание собственных ощущений в динамическую структуру объекта», – пояснял Бубер. С его точки зрения, это не настоящая межличностная связь, потому что в эмпатии мы игнорируем себя, чтобы принять точку зрения другого. «Это означает исключение собственной конкретности», – считал философ.

Его мысли – поэтичная метафора всему, что я рассказал о проблеме пластилина. Когда мы пытаемся смотреть на мир чужими глазами, то оказываемся в ситуации, вызывающей тревогу. Мы интуитивно осознаем, что совершенная форма эмпатии – превозносимая как вдохновенный идеал – требует полного отказа от собственной идентичности, игнорирования личного опыта, постановки на паузу жизни, полной воспоминаний. Другими словами, эмпатия на мгновение ослабляет наше самоощущение, поэтому по своей сути она кажется дестабилизирующим качеством.

Подумайте о том, как часто это беспокойство проявляется в цифровом мире. Мы сталкиваемся с доступом ко многим различным перспективам. Нам постоянно подкидывают ситуации для сопереживания. В течение всего дня присутствует моральное и этическое давление, побуждающее отказаться от себя и прочувствовать опыт других. Но по сути это означает, что мы также проводим много времени, будучи похожими на коричневато-серые комки пластилина – полные чувства неудовлетворенности и неопределенного самоощущения. Что еще хуже, мы начинаем страдать от вины и стыда, потому что купились на концепцию эмпатии как альтруизма индустриальной эпохи, которая не соответствует нашей нынешней технологической реальности. «Вчувствование» добавляет личных страданий, но при этом не уменьшает объем коллективных.

Следовательно, нам нужно переосмыслить эмпатию в контексте цифрового мира.

Давным-давно у древних греков существовал способ подготовить своих детей к жизни в условиях глобализированной экономики. Они разработали политеистическую религиозную систему и рассказывали истории о могущественных богах. Это были божества с противоположными взглядами, которые демонстрировали дух разнообразия. Они противоречили друг другу. Они сражались между собой и с трудом строили свой мир. Древнегреческие повествования были похожи на острова: они никогда не являлись одним целым, но всегда были связаны. Боги, чудовища и герои мигрировали через море историй, внезапно оказываясь в очередном мифе с кратким объяснением или незначительным контекстом.

Поначалу слушающие историю дети, несомненно, были сбиты с толку. Однако со временем, после знакомства с большим количеством рассказов, приходило понимание. Все становилось ясно. Роль каждого персонажа обогащалась логикой сети, связями и общими отношениями, переносимыми из одной истории в другую.

Подумайте о том, как дети, воспитанные на этих мифах, представляли себе мир. Какое чувство собственного «я» культивировала структура этой мифологической системы управления информацией? Если высшие существа всегда переходят из мифа в миф, значит, всем заправляют связи. В этой примитивной версии сетевого мышления истории конкретного персонажа почти бессмысленны, если рассматривать их по отдельности.

Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему так много современных учеников ненавидит читать древнегреческую классику в школе? Не потому что истории старые. И не потому что невозможно найти их перевод или он выполнен некачественно. Скорее всего, эти истории скучны, когда их вынимают из связного контекста.

Первые тридцать лет своей жизни я никак не мог понять греческую мифологию. Все мои детские походы в синагогу приучали меня мыслить в соответствии с процедурной риторикой монотеистического повествования: один Бог, один народ, одна линейная генеалогия, одна хронологическая история. Весь распорядок семейной жизни научил меня делить мир на отдельные категории, поэтому мне было комфортнее с однозначно хорошими и плохими парнями, протагонистами и антагонистами. Ежедневные школьные рутины приучили меня наслаждаться историями «часового» мира, где отдельные эпизоды дают ответы, которые можно категоризировать. Это был вызов – понять многогранную, нелинейную и рассеянную структуру греческой мифологии. Я привык к фильмам и романам с единственной аркой повествования: историей эгоиста-неудачника, в которой кризис приводил к катарсису, революции и успеху. Поэтому, как и большинство детей, я страдал, проходя через классические этапы образования, пытаясь понять Гомера, Софокла, Аристофана, Платона. Только в аспирантуре, когда я наконец прочитал достаточно произведений древнегреческой мифологии, все вдруг приобрело ясность.

Когда родились мои сыновья, я постарался избавить их от такого же опыта. Я хотел дать им фору в самых горестных темах уроков по литературе, поэтому как можно раньше познакомил их с греческой мифологией. Я постоянно читал им разнообразные истории. Они узнали об Афродите – богине, дух которой управляет вами, когда вы поглощены страстью, похотью и желанием. «Когда вы чувствуете, что не можете устоять перед конфетами или мороженым, когда вы не можете себе представить, что делитесь ими с кем-то, потому что они вам настолько дороги, – объяснял я, – можете быть уверены, что Афродита рядом». Я рассказал им об Аресе – боге войны и ярости. «Когда ты чувствуешь себя самодовольно, даже готов ударить своего брата за то, что он сломал твой космический корабль из LEGO, – это Арес». Я читал им о пройдохе Гермесе, жуликоватом гении маркетинга. Я уверен, это он тот самый хитрец, который постоянно убеждает моих детей в том, что им жизненно необходима очередная модная дребедень: спиннеры, яркие плетеные браслеты, разноцветные резинки в форме животных. Я рассказывал им, что Гефест – бог-творец – живет в цветной бумаге, ножницах, клеящих карандашах и 3D-принтерах. Я представлял каждого бога, как будто он был строкой кода, процессом, который определяет наши действия и курирует опыт.

Я уверен, это Гермес – тот самый хитрец, который постоянно убеждает моих детей в том, что им жизненно необходима очередная модная дребедень.

Я показывал своим сыновьям, как бессмертные переходят из одного мифа в другой, создавая связи и привнося дополнительную ценность посредством построения сетей смысла. Моя версия язычества, переработанная под век интернета, не была сфокусирована на вере в существ, живущих на небесах. Она готовила детей к формированию смыслов в цифровом мире, полном разнообразия. Я хотел, чтобы их фантазии готовили их ко взрослой жизни, определяли мышление и определенным образом влияли на их личность. Я хотел, чтобы они переняли процедурный, почти алгоритмический взгляд на человеческое сознание.

Я не знаю, сработало ли, спросите лет через пятнадцать. Но я точно знаю, что в этом, скорее всего, не было необходимости. Культурные повествования XXI столетия уже начинают принимать структурные характеристики, подобные тем, которые были в политеистической мифологии Древней Греции.

Рассмотрим сервис YouTube. Как и большинство подростков в Соединенных Штатах, мои мальчики проводят много времени на этом видеохостинге. YouTube утверждает, что сегодня их аудитория больше, чем у ТВ-передач, идущих в прайм-тайм. Триста новых видео загружается каждую минуту, и около 5 миллиардов просматривается каждый день. Среди американских детей 6–12 лет это самый популярный и узнаваемый бренд, оставивший позади таких серьезных конкурентов, как Oreo, Disney и LEGO. Меня это не удивляет. Мои дети все время смотрят видео.

Но что конкретно они смотрят? Если верить каналу Star Network Kids, самые популярные видео касаются игр и игрушек, реальных супергероев, лепки из пластилина и многого другого. Мои сыновья в основном смотрят видео формата «летсплей». Первоначально это означало, что ютубер надевает гарнитуру с микрофоном, выводит изображение со своего экрана и играет в популярную видеоигру. Геймер кричит и хихикает в микрофон, предлагая прямую трансляцию игры, комментируя свои действия при принятии решений в стиле «потока сознания».

Поначалу дети, вероятно, просто смотрели видео, чтобы получить советы и узнать секреты. Но вскоре конкуренция за зрителей стала ожесточенной. Ютуберы начали зарабатывать деньги. Теперь каналы, набравшие больше тысячи подписчиков за год и четырех тысяч часов просмотра, могут получать доход от рекламы. Исследование, опубликованное в журнале Convergence, показало, что только 3 % всех каналов привлекают около 85 % аудитории. Поэтому те, кто хотел зарабатывать на просмотрах, должны были создавать лучший контент.

Они начали выпускать скетчи, обыгрывая сценарии игры, приглашали соведущих. Игры в жанре песочницы, такие как Minecraft, – дешевый и простой инструмент для творчества. Любой желающий может создать виртуальные декорации на основе блоков, а затем легко анимировать истории в ней. Игровые аватары стали марионетками, а сами игры – виртуальным павильоном. Ютуберы еженедельно снимали эпизоды с участием знакомых персонажей (игроков) в разных обстановках (играх). Представьте эту идею как гибрид ситкома и реалити-шоу. Как если бы актеры сериала каждый раз появлялись в новом месте и обретали новые цели и задачи с началом нового эпизода, но их личность оставалась неизменной, а персонажи эволюционировали. Вот что представляет собой развлекательная экосистема YouTube.

Миллионы зрителей любят его. Теперь, в дополнение к летсплеям, появились псевдодокументалки, информационные выпуски новостей и сотни (возможно, тысячи) роликов с обзором игр. Однако что мне больше всего нравится в YouTube, так это то, что персонажи иногда мигрируют из одного видео в другое. Популярные ютуберы появляются в видео друг друга, смешивая жанры и создавая взаимосвязанную сеть культурных повествований. Другими словами, этот видеохостинг работает так же, как древнегреческая мифология.

Вспомните свой школьный урок литературы. Если вы хоть немного похожи на меня, вам понадобилось много усилий, чтобы прочитать «Одиссею» Гомера. Но для того, чтобы сдать экзамен, вам все равно пришлось заучить традиционную формулировку о том, что это эпопея о гостеприимстве. Греческое слово «xenia» (ξενια) относится к отношениям между хозяевами и их гостями.

Где бы Одиссей ни прибивался к берегу, он ожидал встретить людей, соблюдающих этикет «ксении». Плохие парни – поголовно неприветливые хозяева: Циклоп даже не приглашает за стол, вместо этого он считает товарищей Одиссея едой. А хорошие парни всегда предоставляют герою еду, кров и дары – даже раньше, чем спрашивают, кто он такой. «Угощайтесь! Наслаждайтесь едой! Когда вы разделите с нами трапезу, мы спросим ваше имя», – говорит Менелай, приветствуя Телемаха.

Условности «ксении» могут показаться нам дикими; все-таки мы сейчас учим детей никогда не разговаривать с незнакомцами, и мы вряд ли накормим любого бродягу, который позвонит в нашу дверь. Но мы и не живем в доэлектрическую эпоху мореходства, в которой путешествие в гости к соседу могло длится месяцы. Представьте себе, как вы устали после двух недель в море и как отчаянно хотите упасть на удобную кровать, надеть чистую одежду и съесть теплую еду. «Ксения» – квинтэссенция концепции «плати вперед» в обществе мореплавателей. Соглашаясь на систему, гарантирующую взаимное гостеприимство, выигрывают все. (Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что в древнем мире в обрядах «ксении» участвовали только не принадлежащие к элитам группы.) Причина, по которой они не спрашивали у гостя его имени, заключалась в том, что они пытались не портить отношения старыми обидами раньше времени. Например, если бы ваш отец убил моего во время Троянской войны, я мог бы оставить вас снаружи голодным и холодным. Но если я не знаю, кто вы, то приму в своем доме, руководствуясь первым впечатлением, и совершу все необходимые ритуалы дружбы.

Как бы выглядела «ксения» в современном мире? Как научить наших детей приветствовать цифровых гостей, как будто прибывающих в лодках, выброшенных на берег? Могут ли они научиться игнорировать знакомые показатели инаковости – забыть предрассудки, которые часто основаны на устаревших подходах к этническим, культурным и религиозным различиям? Могут ли они притормозить со своими оценками, чтобы поприветствовать новые образы, с которыми сталкиваются? Цифровая «ксения» может стать своего рода структурной и системной эмпатией, адаптированной для сетевого существования.

Я не просто думаю, что это возможно; я уверен, что большинство частей пазла уже на своих местах. Не хватает только руководства и наставничества взрослых. В настоящее время немногие из наших институтов функционируют таким образом, чтобы подготовить детей к пониманию того, как старые ценности остаются актуальными в цифровых контекстах. Я подозреваю, причина в том, что нас соблазняет сентиментальная фантазия, будто ритуалы «ксении» спонтанно развиваются в результате эмпатических встреч. Но подумайте об этом серьезно. Не кажется ли столь же вероятным то, что без вмешательства взрослых ветры могли бы «сдуть» новое детство в другом направлении? К агрессии, а не к состраданию?

Ксенофобия – противоположность «ксении». Это страх перед «xenoi»/ξενοι (иностранцами, незнакомцами), враждебность, а не гостеприимство. Это иррациональное недоверие ко всему «другому», и оно часто возникает в ответ на кризис идентичности. Поэтому мы должны прежде всего научить наших детей быть уверенными в себе. Им нужно знать, как испытать чувство «песочницы», используя нелинейные инструменты цифрового мира. Важно, чтобы взрослые показали им, как распознать то, что ситуативно обусловленные контексты формируют интерпретации, что игроподобные системы создают ограничения и возможности. Они должны чувствовать свою связь с семьей, а не быть огороженными в уединенном домашнем комплексе. И им нужны взрослые, чтобы смоделировать практику этического и сострадательного общения. Они должны видеть сильные примеры родства, передаваемые через сетевые платформы.

Это основа нового вида эмпатии. Именно так мы воспитаем поколение добрых и внимательных граждан мира.