Читать книгу "Как подготовить детей к будущему, которое едва можно предсказать"

Глава 12
Новое детство

Как и большинство братьев и сестер, мои мальчики иногда обзывают друг друга.

– Ты такой тупица, – говорит один другому.

Оба смеются.

«Тупица» рифмуется с «напиться», «лакрица» и «шальная императрица». Это то, что сейчас говорят дети. Слово «тупица» имеет коннотацию, как у слов «придурок» и «лузер». Язык, который используют дети, со временем меняется.

Мои старшие братья и я обзывали друг друга еще до того, как миллионеры из Силиконовой долины присвоили себе словечко «гик». В те дни оно имело сугубо отрицательный оттенок. «Гик» было серьезным оружием в нашем арсенале оскорблений. А теперь, когда мы уже взрослые, это слово звучит всякий раз, когда вежливая беседа за праздничным ужином превращается в словесный поединок. Для нас старые безобидные выражения – это как копья, сделанные из подушек. Они одновременно функционируют как неагрессивные обозначения привязанности и как враждебные проявления нашей полубессознательной конкуренции за родительское признание.

«Дебил. Дурачок. Слабак».

Мы выросли, но все равно устраиваем эти «петушиные бои». Это укрепляет нашу психологическую броню, создает защиту от внешнего мира. Обзывательства – это защита, прикрывающая нашу неуверенность в себе. Кроме того, они также несут элемент идентичности. Через эти дурашливые взаимодействия мы создаем образ себя. Мы демонстрируем уверенность. Когда мы с братьями были младше, нам, видимо, действительно нужен был толчок, потому что казалось, что драки вспыхивали каждый раз, когда мы просто были рядом. Ничего никогда не шло абсолютно гладко.

Фактически большая часть того, во что мы играли на нашей игровой консоли Atari 2600, имитировала разного рода бои. Наша любимая игра называлась Combat – двое игроков стреляли друг в друга из пиксельных танчиков, бипланов и истребителей. Мы играли так часто, что у меня в голове до сих пор звучит этот саундтрек: неизменное мурлыканье электростатического белого шума, прерываемое взрывами. Бои шли медленно и однообразно, а не так хаотично, как в Super Smash Bros: Melee или трехмерных играх жанра «королевская битва», в которые мои дети играют ежедневно. Когда они включают современные шутеры и подключают микрофон гарнитуры, то орут на своих друзей с тем же безумием, которое звучало и во время наших с братьями игр. Их горячность мне знакома, но механика и графика видеоигр стали настолько сложными, что мои дети едва ли осознают, что играют в улучшенные, невероятно зрелищные версии тех же старых дуэлей.

«Постановочные бои» существуют уже целую вечность. Битвы один на один велись за честь, славу, трофеи и сокровища задолго до того, как мы с братьями впервые вставили картридж Combat в слот Atari. В Древней Греции победитель дуэли часто носил доспехи, снятые с поверженного противника. В IV веке до н. э. кельтские воины привешивали на пояса отрубленные головы побежденных соперников. Герои всегда собирали то, что социолог Рэндалл Коллинз называет «знаками чести». В своем исчерпывающем исследовании о насилии Коллинз объясняет, что «общий шаблон поведения состоит в том, чтобы заработать репутацию – заодно и боевой дух, или эмоциональное доминирование, – путем завоевания памятного знака и его выставления напоказ». Вот почему геймеры конкурируют за верхушку рейтинга в игре Donkey Kong со времен появления первых аркадных автоматов, установленных в торгово-развлекательных комплексах. Трудно устоять перед привлекательностью списка лидеров, в который попадают самые лучшие из «гиков».

Аналогичным образом во многих популярных сегодня онлайн-играх игроки накапливают оружие, особые способности и доступ к секретным уровням: эти элементы выполняют роль индикаторов достижений, отражают статус игрока. На самом деле к дуэли необязательно ведут ярость или желание доминировать. Будь то драка на кулаках или на джойстиках, это возможность доказать, что вы являетесь частью толпы. Она объединяет вас с противниками, демонстрируя ваше знание скрытых правил и ограничений честного боя. Это позволяет другим увидеть, что вы знакомы с запутанными условиями элитного социального контракта. Только крутые ребята знают кодекс чести, обряды и этикет высшего боя. Вспомните о боевых искусствах, рыцарстве или даже стереотипной драке на школьном дворе: возможность конкурировать – уже свидетельство общественного статуса.

Обзывательства – это защита, прикрывающая нашу неуверенность в себе.

Недавно я подключил консоль Atari Flashback к одному из шести входов HDMI на задней панели телевизора. Недорогое устройство в стиле ретро поставляется со 120 предустановленными 8-битными классическими видеоиграми. Я позвал своих детей в комнату, чтобы они могли сыграть в старые добрые игры моей юности. Я включил Combat, предвосхищая радость семейного времяпрепровождения, и обнаружил, что им не хватает терпения выносить неуклюжесть старых игр. Они заскучали через нескольких минут. Мой младший сын слишком быстро стал лидировать. Он бросил вызов возрастной иерархии, набрав значительно больше очков, чем его старший брат.

Но только когда игра закончилась, он нанес действительно чувствительный удар.

– Ты тупица! – рассмеялся он.

«Nub» буквально означает «неофит», «новичок» или «новобранец». Это все равно что указывать пальцем на воинов, у которых с поясов свисает недостаточно отрубленных голов, и смеяться. Это слово завораживает меня, потому что оно передает древний и важный элемент соревновательного спорта, но появилось таким образом, который уникален для нынешнего технологического контекста.

Сначала это было «newbie» («новичок»), термин, который завсегдатаи интернет-форумов использовали для того, чтобы третировать вновь прибывших; это сделало отсутствие у них какого-либо социального положения явным. Затем, в потоках чатов первых онлайн-игр, его стали писать в соответствии с фонетикой: «noob». И наконец, к тому времени, когда мой сын строил свою реальность в блочном мире Minecraft, как орфография, так и гласный звук были сокращены до «nub».

Точно так же мои мальчики вокализируют «LOL» так, что оно рифмуется с «null» («никакой», «нулевой») и «dull» («скучный»). И «YOLO» – которое первоначально было аббревиатурой «you only live once» («живешь один раз») – стало обычным восклицанием среди подростков. Скорее всего, и оно будет переозвучено.

Все эти произношения развились из онлайн-текста в разговорный диалект, уникальный для эпохи моих детей. Это специализированный жаргон, сформированный инструментами времени. Это также их собственный язык. Они никогда не слышали таких слов от взрослых. Мы не могли научить им наших детей. Мы совершенно другое поколение.

В цифровом мире все взрослые – тупицы.

Сейчас стало модным группировать людей по поколениям: беби-бумеры, поколение X и миллениалы. На данный момент почти все взрослые были воспитаны в рамках монастырской модели образования. Они были обучены записывать все по категориям, которые соответствуют «часовому» представлению Вселенной. Поэтому неудивительно, что наше понимание истории культуры следует той же схеме.

Тем не менее мы все еще не нашли хорошего названия для поколения, к которому относятся мои дети. Хотя многие пытались. В СМИ иногда встречается термин «Поколение Z», но я сомневаюсь, что он приживется: он абсолютно ничего не сообщает о детях, которых пытается описать. «Беби-бумеры» названы так, поскольку после Второй мировой войны резко взлетела рождаемость. «Поколение Х» относилось к целому пласту людей, не желавшему, чтобы их определяли по какому-либо признаку. «Миллениалы» (или «Поколение Y») достигли совершеннолетия в начале XXI века.

Отметим, кстати, что «Поколение Z» отсылает к «Поколению Х», и буквенный круг замыкается. Это лишь означает, что мои дети родились через два поколения после Х. Звучит не очень содержательно и как-то слишком завершенно. Если они Z, кто будет дальше? Предположительно, кто-то, кто откажется от нелепой традиции категоризировать все по эпизодическим когортам.

В 2013 году Говард Гарднер и Кэти Дэвис опубликовали книгу под названием «Поколение приложений». В ней они писали: «Приложения, работающие на личном смартфоне или планшете, представляют собой отпечаток пальца, но вместо уникального расположения линий – это сочетание интересов, привычек и социальных связей». Они утверждали, что дети учатся видеть себя в соответствии с ходом работы мобильной операционной системы. Просто подумайте о том, насколько велик надзор за свободным временем детей в наши дни. Они идут с тренировки по футболу на урок по фортепиано, затем на сеанс психотерапии, потом на занятие танцами, к репетитору по математике, в клуб программирования и так далее. Внеклассные мероприятия и социальные группы стали такими же, как приложения. Жизнь воспринимается как совокупность бессвязных стремлений к цели. В результате вполне вероятно то, что дети могут и не хотеть «тусоваться» просто для удовольствия или без определенной цели. Следовательно, они борются за то, чтобы ощутить себя чем-то большим, чем сумма всех частей.

Мы все еще не нашли хорошего названия для поколения, к которому относятся мои дети. Хотя многие пытались.

Мне нравится, как эта идея подчеркивает отношения между технологией и сознанием, даже если это слишком отдает технофобией. В конечном счете, несмотря на высокий авторитет Гарднера как влиятельного теоретика образования (он стал пионером теории множественного интеллекта), термин не прижился. Мои дети не являются частью Поколения приложений.

Еще одно потенциальное название появилось в исследованиях психолога Джин Твенге. Она назвала их «iGen» (по аналогии с техникой от Apple) в книге под тем же названием. Но ее рассуждения были не такими тонкими, как у Гарднера и Дэвис. Она выбрала этот термин в основном потому, что это поколение «выросло с мобильными телефонами, завело страницу в Instagram еще до того, как пошло в старшую школу, и не помнит времен до интернета». Кроме того, она пояснила, что «I» в названии также означает «индивидуализм» и «неравенство доходов» («individualism» и «income inequality» соответственно). Хотя я бы поспорил: индивидуализм стал частью чувства «песочницы» в каждом поколении с начала индустриальной эпохи. И хотя последствия неравенства доходов действительно могут проявляться по-новому, это явление не является уникальным для нашего времени.

Хуже того: Твенге утверждала, что мои дети «находятся на краю худшего кризиса психического здоровья за последние десятилетия, а показатели подростковой депрессии и самоубийств с 2011 года стремительно растут». Она предположила, что, по большому счету, сегодняшние дети несчастны, потому что они используют цифровые технологии поверхностными, нарциссическими и нездоровыми способами. Разумеется, многие эксперты согласились с ней, но я возражаю против философского и психологического очернения. Я бы мог написать целую книгу и по пунктам объяснить почему, но, к счастью для вас, вы уже читаете последнюю главу.

Очередная попытка дать название поколению, чьи представители рождаются с 2005 года, не делает явной ссылки на цифровые технологии. Уильям Штраус и Нил Хау, авторы книги 1991 года «Поколения: история будущего Америки с 1548 по 2069 год» (в которой они дали название миллениалам), остановились на «Поколении Родины». Почему? Потому что мои дети родились после атак на башни Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года, когда правительство США основало Департамент внутренней безопасности. В статье, написанной Хау для Forbes, он указал на «всемирное культурное движение к национализму, локализму и растущей идентификации своих корней». Он также связал термин «Родина» с исследованиями, которые показывают, что современные стили воспитания предлагают современным детям гораздо меньше свободы, чем предыдущим поколениям; они буквально проводят больше времени дома. Конечно, я уже объяснил, что этот «тяготеющий к дому» импульс на самом деле является реакционной попыткой найти стабильный очаг в гиперсвязанной цифровой агоре (см. вторую часть книги). Поэтому я также сомневаюсь в том, что термин «Поколение Родины» сможет устояться. Он, может, и описывает то, как взрослые справляются с тревогами насчет постоянного онлайн-присутствия, но мало говорит о том, как мои дети на самом деле живут и учатся.

Их опыт будет характеризоваться беспорядочной дуэлью между близостью и масштабностью. Это универсальная дилемма, с которой сейчас сталкивается каждый человек, живущий в цифровом мире. Это проявляется в напряженности между конфиденциальностью в интернете и прозрачностью, которая также может быть определена как битва между удобством персонализации и ужасами бытия под вечным наблюдением. Мы ощущаем борьбу между локальной и мировой экономикой. Мы видим, как растут пограничные стены в ответ на незаконную миграцию. Близость и масштабность также сталкиваются на разрушающейся границе, которая когда-то разделяла дом и работу. Это маятник, который качается между инновациями и православием, поспешностью и благоразумием, разрушением и традицией, современностью и наследием. Это точка соприкосновения массовых продаж Amazon и онлайн-магазинов, где можно купить самодельные и винтажные товары. И где разрозненный труд водителей Uber противоречит свободе индивидуального предпринимательства.

Конечно, в этом затруднительном положении нет ничего нового. С самого начала истории человечества люди делали выбор между монотеизмом и политеизмом, одним и многим, единством и разделением, индивидуальным и коллективным. Но сегодня невозможно знать, на чьей ты стороне. Все линии неоднозначны, все границы расплывчаты.

Мы должны научить детей ценностям, правилам и этикету, необходимым для ведения честной борьбы между масштабностью и близостью, для поддержания кодекса чести и укрепления рыцарской этики участия. Мы также должны признать, что самым большим препятствием на пути их успешного обучения является наша ханжеская приверженность ритуальному взаимодействию с устаревшими технологическими методами мышления. Мы, взрослые, привыкли следить за своей территорией, копить сокровища, рисовать линии на песке и защищать свои замки. Следовательно, мы тяготеем к родительским стратегиям, которые разделяют вещи: подход включения/выключения относительно экранного времени; восприятие семьи с точки зрения рабочего, ездящего на работу на электричке; монастырская модель образования и концепция информации и знаний, основанная на картотеке. Мы передаем эти способы мышления нашим детям, ведь они так хорошо служили и нам.

Но наша ностальгическая верность тому, что уже в прошлом, вредит будущему. Как отмечает эксперт по геополитике Параг Кханна в своей книге «Коннектография: Картирование будущего глобальной цивилизации», «нет лучших инвестиций, чем коммуникация». Конечно, он говорит об этом в геополитическом смысле, предлагая странам сосредоточиться на развитии инфраструктуры, связывающей экономики. Но легко применить ту же идею и к воспитанию ребенка. Ваши дети нуждаются в том, чтобы вы сделали все возможное, чтобы помочь им развивать способность налаживать коммуникацию. Они должны видеть себя узлами сети, анализировать и интерпретировать данные, создавать смыслы и ценности, формулируя и распространяя информацию в сети и вне ее.

Проблема не в разработке практического набора навыков: люди цепкие и находчивые, они и так догадаются, как управлять окружающими инструментами. Но без соответствующего моделирования и наставничества – без достаточных возможностей для социальной и творческой цифровой игры – они не смогут раскрыться эмоционально или научиться состраданию.

Летом 2017 года мои дети ездили со мной на ежегодный симпозиум, который проходит на греческих островах. Это была международная встреча экономистов, политиков, лидеров общественно-политических организаций и мыслителей. Четыре или пять дней мы работали, разговаривали, ели и плавали вместе.

Весь день взрослые сидели за столом, похожим на обычную пляжную версию Организации Объединенных Наций: у нас были микрофоны с гибким штативом, официальные таблички с именами и распечатанные повестки дня, полные данных и показателей. Мы обсуждали политику, миграцию, надвигающиеся экономические тенденции, технологии и навыки XXI века.

Тем временем наши дети бегали снаружи: вместе смеялись, играли и плескались в Эгейском море. Каждый взрослый, находящийся там, понимал, насколько ценной была такая возможность: играть в мультикультурной когорте сверстников. Мои мальчики подружились с ребятами из Боснии, Косово, Великобритании, Турции, Сирии, Бельгии, Франции, Туниса, Южной Африки и Германии. Вот она, глобальная песочница!

Каждый вечер за ужином, пока взрослые продолжали свои серьезные разговоры, поглощая еду и напитки, дети собирались за своим столом. Иногда я оглядывался, когда их голоса казались слишком громкими или когда их смех становился подозрительно заливистым. Я обнаружил, что все они сжульничали. Как и студенты в моей группе, они смотрели вниз на свои колени, потому что – несмотря на то что родители настаивали на том, чтобы все устройства остались в гостиничном номере, – каждый из них тайно пронес за стол смартфон или планшет.

Они отчаянно пытались спрятать свои сенсорные экраны под скатертью, часто оглядываясь, чтобы никто из родителей этого не заметил. Конечно, это не сработало. Дети не умеют сдержанно шептать, они никогда не бывают такими осторожными, как им кажется. Взрослые почти сразу заметили нарушение, но мы все решили ничего не говорить. Почему? Потому что мы очень быстро поняли, что наши первоначальные возражения являются необоснованными.

Мы беспокоились из-за того, что наличие цифровых устройств сделает наших детей асоциальными. И на мероприятии, которое предоставило им такую беспрецедентную возможность взаимодействовать в столь разнообразной группе сверстников, мы призывали их с максимальной пользой использовать свое время. Они должны были разговаривать друг с другом, а не пялиться в экраны смартфонов. Другими словами, мы думали, что видеоигры и социальные сети разъединят их. Но обнаружили, что наши опасения были ошибочными. Технология в конечном итоге обеспечила общую основу, которая позволила детям завязать дружеские отношения. Они хихикали от радости, делясь любимыми приложениями и играми, пытаясь незаметно обмениваться телефонами и планшетами.

Мы беспокоились, что технологии сделают детей асоциальными. Вместо этого они стали главным объединяющим фактором.

Это происходило вечер за вечером, всю неделю. Когда несколько дней спустя мы все вернулись в свои родные страны, взрослые вернулись к своим повседневным делам. Однако дети продолжили играть вместе. Возможно, они интуитивно поняли то, чего не понимали их родители: близость может быть достигнута через масштабность. Фактически, как технологическое животное, человек создает инструменты, которые стандартизируют опыт и облегчают такую коммуникацию, которая может выйти за пределы ограничений времени и пространства.

Почти год спустя дети продолжают созваниваться по Skype, вместе играют в онлайн-игры, делятся идеями, фотографиями и историями.

Это и есть Новое Детство.

Благодарности

Если бы не Трейси Биэр, я сомневаюсь, что вы бы прочли всю эту книгу до конца; скорее всего, вы бы остановились на середине главы 4, в разделе о вилках (который, к счастью, мы убрали из рукописи). Она редактировала эту книгу, как первоклассный учитель: она привносила очень многое, не говоря при этом практически ничего.

Я даже не могу выразить, насколько я благодарен своему суперагенту Бонни Солоу, которая достала меня из ниоткуда, услышав на NPR мое выступление о связи роликов с котятами в интернете с древнеегипетской богиней Баст. Бонни поняла, что мне есть что сказать, еще до того, как я сам осознал это.

Благодарю Ребекку Уинтроп – за то, что всегда оставалась прекрасным слушателем; многие отрывки этой книги начинались как беседы с ней. Роксана Партридж иногда вытаскивает меня из глубин психоанализа, а иногда закидывает обратно, в зависимости от того, что мне нужно, – и, кажется, она всегда знает, что именно.

Часто я представляю своим слушателем Роберта Грэната, который, я надеюсь, смеется над каждым намеком на шутку в книге и не закатывает глаза от разочарования.

Джордж Папандреу, возможно, самый искренний человек, которого я знаю, и именно благодаря ему и всему сообществу Symi Symposium я стал мыслить глобальнее.

Особая благодарность Джейн Лэтис: ваш класс предоставил невероятное количество примеров для этой книги, но, что более важно, я всегда буду благодарен за то, что вы научили моих мальчиков читать, считать, определять время и производить измерения.

Спасибо Майклу Левайну, Кэтрин Джи и всем в центре Джоан Ганц Куни и «Мастерской Сезам».

Спасибо Дагу Гринфилду, Дэну Берману, Шерил Совин, Эмили Карлин и всем коллегам из Университета Темпл.

Спасибо Алисии Каннингем-Брайант, которая хранит клинописную табличку на своем столе и неустанно работала со мной над созданием интеллектуальной программы онлайн-обучения в Темпл.

Спасибо Венди Урбан, без которой я никогда бы не нашел философский подход к понятию цифровой грамотности.

Спасибо Барту Кесслеру, Крису Уиллису и всем коллегам из Air University’s eSchool: после каждой встречи я прихожу домой вдохновленный и мотивированный.

И еще огромному количеству людей, которые либо читали первые главы этой книги, либо участвовали в содержательных дискуссиях, либо оказывали общую поддержку, либо повлияли на мое мышление: Люси Лейк, Викас Пота, Златко Лагумджия, Фредерикке Томмергаард, Бо Стьерне Томсен, Митч Резник, Кит Дэвлин, Жан-Баптист Хьюн, Роберт Гехорзам, Чарли Кэмпбелл, Энтони Сальчито, Кэри Шеррод, Меган Гэби, Кэти Хирш-Пейшек, Джек Шонкофф, Джим Джи, Грег Топпо, Джессика Лейхи, Меган Макдермот, Грегг Бер, Сара Бимюллер, Софи Шрадер, Элисон Каттс, Фрэнки Тарталья, Ави Каплан, Треза Грауэр, Лиза Пак, Рони Антон, Донна Аллендер, Долли Оберой, Майкл Стайп, Дженнифер Селиг, Эд Кейси, Бен Ли, Джек МакДэвид, Брюс Апбин, Ричард Россо.

Спасибо Ирву, Шэрон, Мэттью, Джессике, Сету, Кортни, Шелли, Дэвиду, Мелиссе, Питеру, Дженнифер, Эрику – и даже Джейн, Полу, Джулиану и Дэвиду: все вместе и во многих отношениях вы являете собой мое вечное пламя, мой храм в честь богини Весты.

Спасибо Дилану и Майе: вы, наверное, никогда не поймете, сколько идей в этой книге было вдохновлено вами.

Спасибо Сергею и Нико – за то, что терпите меня; не так-то просто жить с отцом, который постоянно проверяет на тебе новые теории воспитания.

И самая большая благодарность Аманде. Простого «спасибо» недостаточно. Я больше не могу представить свой жизненный путь без тебя.