Читать книгу "Как подготовить детей к будущему, которое едва можно предсказать"

Глава 6
Новый пубертат

На свой девятый день рождения мой сын попросил всех своих бабушек и дедушек, дядей и теть подарить ему подарочные сертификаты в Apple Store. Образовавшийся актив он решил использовать для покупки восстановленного iPod touch. Он очень хотел телефон, но я не разрешал ему его покупать: что-то было не так с образом маленького ребенка, разгуливающего с роскошным гаджетом в кармане.

Почти каждый день он спрашивал: «Почему мне нельзя телефон?»

Вразумительного ответа не было. Я сочинил отговорку о том, что телефон слишком дорогой и хрупкий для маленького мальчика. И затем, используя свой взрослый авторитетный голос, я сказал ему, что это «просто недопустимо!».

Хотя это и не было настоящей причиной, по которой я возражал. Все дело в том, что я до сих пор придерживался разделения дом–работа времен индустриальной эпохи. Бессознательно я боялся, что передача моему сыну подобного гаджета будет равнозначна открытию шлюзов во внешний мир, чьи грехи и искушения могут коснуться и меня.

Конечно, как только я понял, насколько иррациональным был, я передумал.

Я купил телефон не только ему, но и его младшему брату. У обоих уже были планшеты, и они регулярно пользовались компьютерами – в течение многих лет. Они заходили на сайты, общались со своими друзьями, смотрели видео на YouTube и играли в онлайн-игры. У них и так уже был доступ к технологиям, так что стоять на своем относительно смартфона не имело смысла. Фактически до этого они и так могли делать все, что угодно, но не имели возможности звонить мне в случае крайней необходимости.

Теперь, когда им десять и двенадцать лет, они оба постоянно посылают текстовые сообщения. Они сидят в социальных сетях. Они слушают музыку. Они делятся фотографиями. Короче, они ведут себя как обычные американские дети. Согласно докладу о цифровых тенденциях 2016 года от организации Influence Central, десять лет – это тот возраст, когда большинство детей в Соединенных Штатах получают свой первый смартфон. К восьми годам 45 % уже имеют собственное мобильное устройство – скорее всего, планшет или игровую консоль.

Когда у детей есть свои собственные гаджеты, родители должны научить их правильно выбирать время и место использования. Это настоящая борьба. Взрослые часто расстраиваются, когда слышат самих себя, повторяющих одно и то же снова и снова, изо дня в день: «Выключи его. Убери его. Сейчас не самое подходящее время». Но это, наверное, хорошо, когда родители повторяются. Это означает, что мы закрепляем манеры и этикет, поясняем условности и социальные нормы в жизни, прожитой с помощью цифровых технологий. Это важная часть воспитания детей. Все равно что напоминать им сказать «пожалуйста» и «спасибо». Нам нужно познакомить детей с правилами, с которыми большинство взрослых уже согласно.

Большинство американских детей получает свой первый смартфон в 10 лет.

Исследование центра Пью 2014 года показало, что примерно три четверти опрошенных взрослых одобряют использование смартфонов во время ходьбы по улице, поездок в общественном транспорте или ожидания в очереди. 40 % не возражают против использования смартфонов в ресторанах. Но около 90 % людей хотят, чтобы их выключали на время семейного ужина. Более того, почти все выступают против использования гаджетов во время совещаний, в кинотеатрах или на богослужениях.

В моей семье есть дополнительные ситуации, когда телефоны запрещены. Например, я не позволяю мальчикам играть в видеоигры в машине, если только мы не едем на дальние расстояния. Это несколько своевольно, но мне кажется важным, чтобы они иногда имели возможность поскучать: каждый должен быть в состоянии сидеть спокойно в течение двадцати-тридцати минут. Кроме того, перед школой тоже никаких телефонов, но это в основном по моим собственным эгоистичным причинам: достаточно трудно вытащить их из дома – с упакованными ланчами и зашнурованными ботинками – и без дополнительных отвлекающих факторов. Я также строго против использования личных девайсов после ужина: это время, когда мы все делаем что-то вместе, смотрим какие-то шоу или фильмы. Прямо перед сном – только книги, никаких экранов, причем меня это тоже касается. В моем понимании чтение – это как чистка зубов, стандартное действие, которому мы с детьми должны уделять внимание каждый вечер (и нет, электронные ридеры не запрещены).

Когда такие правила ясны и последовательны, их легко применять. Но это не значит, что следовать им так же легко. Мои дети всегда их нарушают, украдкой сидят в телефонах и надеются, что я не замечу. Я повышаю голос, и они говорят: «Сейчас, дай сохраниться на этом уровне». В основном я стараюсь не слишком беспокоиться из-за их неподчинения. Немного непослушания – это нормально. Кроме того, моя задача – подготовить их к будущему, а не ожидать совершенства в настоящем.

Всякий раз, когда я разговариваю с другими родителями, кто-то обязательно спрашивает об «экранной зависимости». Я стараюсь быть вежливым и не закатывать глаза. Но позвольте мне прояснить: дети не зависимы от своих устройств, они просто используют их, когда появляется возможность, потому что уже сжились с ними. Смартфоны и портативные игровые консоли выполняют роль теплого объятия, которое гарантирует детям чувство безопасности. Как считает журналистка Сьерра Филуччи, дети могут «чувствовать себя зависимыми», но это не то же самое, что «испытывать симптомы истинной зависимости», такие как «вмешательство в повседневную жизнь» и «необходимость в постоянном подтверждении того же чувства».

Чтение – это как чистка зубов, стандартное действие, которому люди должны уделять внимание.

Цифровые носители – это не шлюзоподобный портал. Злоупотребление ими не превратит детей в лентяев. На самом деле такая увлеченность девайсами может стать важным шагом на пути к здоровому психологическому развитию.

Гаджеты могут стать переходными объектами.

Педиатр и психоаналитик Дональд Вудс Винникотт ввел в обиход термин «переходные объекты» в середине XX века. Он признал, что маленькие дети часто привязываются к особому для них одеялу, плюшевому мишке или какой-либо другой игрушке. Это помогает им научиться видеть в себе самостоятельную личность. Переходные объекты работают как мост между ребенком и родителем.

Чтобы понять эту идею, представьте себе новорожденного младенца. Он не понимает, что мама – это отдельное существо, для него она всего лишь гарантия комфорта, безопасности и своевременного питания. Но однажды ребенок начинает плакать, а мама приходит не сразу. Вдруг истинная неопределенность внешнего мира становится очевидной: ребенок не контролирует свою мать. Внезапно оказывается, что жизнь нестабильна, и малыш не может понять смысл своего существования. Его самоощущение уже не будет прежним. Вчера мама была его неотъемлемой частью, а сегодня между ними огромная пропасть.

Мишка – это другое дело. Мишка приятный на ощупь. Он теплый. Он пушистый. И бессознательно он воспринимается как часть себя, но в то же время – совершенно отдельное существо. Ребенок чувствует, что может контролировать плюшевого мишку. Он держит его, прижимает к груди, потому что это обеспечивает необходимый комфорт в трудные переходные этапы.

Эта теория может показаться безличной, но я убедился в ее корректности на примере собственного сына. Он был абсолютно обычным малышом, у которого были пушистая красная обезьяна и дешевый вискозный платок, используемый вместо одеялка.

Термин «одеяло безопасности» был популяризирован в 1950-х годах персонажем комикса Peanuts Лайнусом ван Пелтом. Именно Чарли Браун и его друзья помогли теории Винникотта стать общеизвестной. Родители приняли это, но не обязательно поняли. Например, я не вполне понимал, как что-то не особенно тактильное может утешать. Я едва заметил, когда портативная игровая консоль Nintendo DS моего сына стала его переходным объектом. Она была сделана из твердого пластика и едва ли располагала к приятному взаимодействию. Тем не менее он устраивал истерику, если мы забывали про нее во время перемещений между моим домом и домом его матери. Даже когда он не играл, то все равно настаивал, чтобы она была в пределах досягаемости.

Сегодня его смартфон выполняет ту же роль. Я подозреваю, что само осознание того, что он может отправлять текстовые сообщения двадцать четыре часа в сутки, помогает создать впечатление связи между двумя отдельными домами – это устраняет разрыв, усугубляемый разводом. Кроме того, привычные игры дарят ему чувство контроля. Вот почему, даже когда мы вместе уезжаем отдыхать, он никогда не перестает играть.

– Эй, приятель! – кричу я, умоляя его выглянуть в окно отеля. – В Terraria можно поиграть и дома, но когда еще ты увидишь заснеженные горы Юты?

Я забываю, что он тоскует по дому, что телефон гарантирует ему чувство безопасности и надежности. Мне бы очень хотелось, чтобы он был больше вовлечен в наше приключение. Но он ребенок; он все еще пытается понять, что значит иметь чувство собственного «я», которое не связано с местом – которое остается стабильным, даже когда все его контекстуальные ориентиры находятся за тысячи миль.

Телефон подключает его к знакомому миру. Создается впечатление, что друзья тоже рядом. Кроме того, это отражение чего-то глубоко личного. На сенсорном экране его идеи и эмоции могут принимать форму: от чего-то абстрактного к конкретике. Смартфон позволяет ему манипулировать символическими объектами в трех измерениях. Это помогает совершать переход между реальным и воображаемым опытом, между внутренними и внешними повествованиями. Он не игнорирует горы, он упорно пытается осознать то, что они действительно рядом.

Но я все равно раздражаюсь. Я планировал эту поездку в течение нескольких недель, и я восхищен, что пейзаж за окном выглядит совершенно иначе. Мне хочется познакомить его с чем-то новым.

– Тебя что, приклеили к этой штуковине? – спрашиваю я.

– Ну прости, пап.

Он смущенно и пристыженно смотрит под ноги, неохотно блокирует экран смартфона и кладет его в карман. Но все равно не фокусируется на том, что вокруг него. Вместо этого он полностью отключается, теряется в собственных мыслях.

Теперь он обижен и сердит.

В общем-то, имеет полное право.

Просто подумайте, каково это для детей – слышать, что мы приравниваем их переходные объекты к сигаретам и наркотикам.

Теперь я и правда тот самый великан на верхушке бобового стебля. «Фи-фай-фо-фам!»

Возможно, ребенок чувствует себя довольно растерянно большую часть времени, и я могу его понять. Большинство взрослых, наверное, тоже. Мы с такой настороженностью относимся к виртуальному миру, потому что помним трудности, связанные с пубертатом, и понимаем, как некоторые элементы цифрового ландшафта могут усилить чувство дискомфорта у детей. Смартфоны и другие цифровые устройства, похоже, моделируют ситуацию, в которой подростки не в состоянии избежать проблем жестокой социальной агоры, даже когда они возвращаются домой после учебного дня. Убежища не существует; конкурс популярности, кажется, никогда не заканчивается. Он просто перемещается в сеть, внутрь портативного гаджета.

Родителей гнетут собственные неловкие воспоминания о школьных годах. Они хотят защитить своих любимых детей от обид, живущих в памяти. Вот только это не совсем правильно. Они ошибочно цепляются за старое разграничение между очагом и агорой и не понимают, что иногда цифровые устройства предлагают другой вид ухода от реальности, – тот, в котором дети отчаянно нуждаются.

Для моего сына смартфон – это что-то личное и надежное. Он чувствует, что именно там содержатся сведения, определяющие, кем он является на самом деле. Голосовой помощник утверждает, что знает его и может предугадать его потребности. Панель поиска заверяет, что всегда найдет ответы на любые вопросы, сведет к минимуму неопределенность и поможет урегулировать конфликты. Стоит ли удивляться, что он бесится, когда я забираю его телефон или говорю выключить его? Мальчик не зависим от своих устройств; ему просто не нравится, когда я нарушаю их связь. В чем он действительно нуждается, так это в том, чтобы я принял, поддержал и наставлял его, когда он научится использовать эти инструменты для выражения и формулирования точно идентифицированных сведений.

Мой сын активно развивает способность справляться с диссонансом между тем, что происходит в его голове, и тем, что происходит вокруг него. Ему нужна помощь, чтобы чувствовать себя уверенно относительно правильности выбора, который он делает. Это важно, потому что шаблоны, которые он закрепляет сейчас, повлияют на всю его оставшуюся жизнь. «Процесс принятия реальности никогда не завершается, – пишет Винникотт, – (…) ни один человек не свободен от напряжения, связанного с восприятием внутренней и внешней реальности».

Вспомните любой спор, который вы когда-либо вели с коллегой, возлюбленной или супругой. Это результат разрыва между ожиданием и реальностью. Вы каждый раз чувствуете тревогу, расстройство и разочарование, когда исход противоречит вашим мысленным прогнозам. Почему? Потому что прогноз – это не просто стратегический замысел. Каждый раз, когда вы мысленно разговариваете сами с собой – подбираете аргументы, которые вы сможете использовать в споре, прокручиваете в голове события, которые как бы рассказываете матери, вычисляете, сколько денег планируете заработать и потратить на роскошный отпуск, – вы также закрепляете нарратив своей личности. Проблема в том, что в конце концов наступает реальная жизнь, и она редко соответствует ожиданиям. Возникает конфликт между внутренней и внешней реальностью.

Для моего сына смартфон – это что-то личное и надежное. Он чувствует, что именно там содержатся сведения, определяющие, кем он является на самом деле.

Как с этим справиться?

По словам Винникотта, все зависит от того, насколько удачно вы пережили детский этап привязанности к переходным объектам. Если вы грамотно их использовали, то наверняка смогли развить необходимые для жизни во взрослом мире навыки. Если нет, вы всегда будете ожидать, что другие люди примут вашу точку зрения как единственно возможную. Этого, разумеется, не произойдет – и придется страдать.

Чтобы избежать подобного дискомфорта и стать «хорошо приспособленными», детям нужно то, что Винникотт назвал «достаточно хорошим материнством». Достаточно хорошая мать интуитивно распознает переходный объект. Она не критикует фантазии ребенка, а отражает и признает их. Даже притворяется, что разговаривает с ним, называет его «Мистер Мишутка» и иногда позволяет ему присоединиться к остальным членам семьи в гостиной. Каждый раз, когда она принимает Мистера Мишутку, она закрепляет привычки, которые лягут в основу взрослой способности ребенка позитивно и уверенно относиться к себе и окружающим. Конечно, малыш знает, что Мистер Мишутка ненастоящий. Но когда мама подыгрывает, она демонстрирует, что его внутренняя, субъективная фантазия имеет вес, даже если ей противоречит внешняя, объективная реальность.

Взрослые понемногу принимают мягкие игрушки в качестве переходных объектов, но при этом паникуют, когда дети привязываются к электронным устройствам. Почему? Я думаю, их беспокоит, что те будут затягивать детей в захватывающие виртуальные миры, которые сложно отличить от реальности. Они верят в то, что материальное проявление фантазий, построенное на окружающих предметах (чаепитие кукол или невероятные приключения экшен-фигурок), лучше соотносится с принципами здорового развития детства. Чего они не понимают, так это того, что, подобно песочнице, семейному ужину и фотографиям на стене, Мистер Мишутка так же является продуктом определенного времени и места.

Все плюшевые мишки названы в честь Теодора Рузвельта. Во время охоты на Миссисипи он отказался подстрелить медвежонка, привязанного к дереву. Хотя Рузвельт и был заядлым охотником, убившим тысячи животных в течение своей жизни, выстрел в беспомощного звереныша не казался достойным пунктом в его послужном списке. Это противоречило его чувству собственного «я».

В ответ на это в политической карикатуре Washington Post под названием «Проводя границу по Миссисипи» был изображен президент, одетый в охотничьи штаны цвета хаки и бандану, с винтовкой в руке, в очках, в шляпе, вздернутой вверх с одной стороны. В этом знаковом образе он отворачивается от милого, испуганного медвежонка. Этот мультяшный медведь стал прообразом не только плюшевых мишек, но и в целом любых мягких игрушек.

«Мягкие игрушки» – это изобретение XX века. По мнению историка Стивена Минца, они отражают «новые представления о детстве и возникновение современного вида потребительской экономики». Первоначально они продавались в качестве «приятелей по кроватке» для перепуганных младенцев, которые пытались заснуть в отдельных спальнях, лишь недавно ставших частью семейного дома. В те дни потакание капризам и страхам детей считалось довольно прогрессивной реакцией, поэтому покупка плюшевого мишки, должно быть, заставляла родителей чувствовать себя просветленными.

Мистер Мишутка помог включить ребенка в список независимых личностей индустриальной эпохи. Он развивал его внутреннее чувство авторитетности и стойкой индивидуальности. Он готовил ребенка ко взрослой жизни в XX веке. Большинство взрослых считают, что плюшевый мишка – это всего лишь квинтэссенция детского опыта, существующего с начала времен. Но на самом деле он уникален, и он хорошо подходит для конкретной социальной, культурной и экономической парадигмы.

Что это говорит о смартфоне моего сына? Возможно, для подростков цифровой эпохи это «Мистер Мишутка 2.0»? Научит ли он его позитивным привычкам мышления? Поможет ли он развить нужные качества и черты характера?

Все зависит от того, что думает сам ребенок. Если его интересует сам гаджет, то возникает проблема. Как только ребенок начинает беспокоиться исключительно из-за обновлений и новых аксессуаров для своей стильной игрушки, синхронизация сбивается. В этом случае устройство становится символом статуса. Ребенок использует объект, чтобы компенсировать чувство собственной неполноценности. В таком случае нужно объяснить ему, что в долгосрочной перспективе подобный фетишизм только усилит это ощущение. Apple и Samsung отлично освоили цикл запланированного устаревания, так что ничто не остается блестящим и невероятно крутым слишком долго. Технологические компании продолжат следить за тем, чтобы новинки появлялись раз в полгода, и мы каждый раз будем бездумно вздыхать по очередной модификации. Маркетологи не погнушаются использовать глубокие эмоциональные связи, которые возникают у нас со смартфонами, и использовать эту психологическую зависимость для получения прибыли.

Плюшевый мишка помог включить ребенка в список независимых личностей индустриальной эпохи.

Мы и правда зависимы, привязаны к нашим цифровым устройствам – но так ли это плохо? В конце концов, жизнь всегда связана с инструментами времени. Многочисленные гаджеты все так же выполняют роль моста между частным и общим опытом. Они снимают напряжение в конфликте между внутренней и внешней реальностью и делают это хорошо. Но это не следствие матового алюминиевого корпуса, закаленного стекла Gorilla Glass или фронтальной многопиксельной камеры. Если мой сын думает, что лучшие характеристики помогут ему вписаться или почувствовать себя одним из самых крутых детей, он ошибается. Он не понимает, что социальный ранг – это не то же самое, что социальный навык.

Это моя вина. Моя задача как отца состоит в том, чтобы убедиться, что он не путает материальный предмет с переходным объектом, который может облегчить трудности того или иного этапа.

Рассмотрим Facebook, Instagram, Snapchat и Twitter. Эти платформы доступны в виде отдельных приложений для смартфонов, и все они являют собой то самое переходное пространство, где подростки могут рассказывать разные виды историй своей идентичности. Это шанс поэкспериментировать и увидеть, как внутренний опыт переносится на внешние контексты. Взрослых беспокоит поверхностность соцсетей; для них заполнения профиля – это просто нарциссические состязания в популярности. Но когда дети проходят через сложный этап «поисков себя», эти пространства могут оказаться как раз тем, что им нужно.

Представим, как типичный подросток переживает пубертатный период. Пытаясь выразить себя как самостоятельную личность, он начинает отделяться от своих родителей. Фактически это фаза, когда дети стремятся развить независимую агору в своем сознании. Они играют различных персонажей, чтобы решить, кто из них достоин отображения в диджитал-пространстве, кто достойно впишется в социально-культурную парадигму.

Чтобы шагнуть в мир, который простирается за пределами родительского дома и очага, им нужно заново «изобрести себя», перерезать пуповину, разорвать связи со старыми способами бытия. Вот почему в книге на эту тему Грэнвилл Стэнли Холл назвал отрочество «новым рождением» и сравнил его с «каким-то древним периодом бури и стресса, когда после разрушения старых якорей достигается более высокий уровень [развития]». У Холла подросток – это первобытный человек, впервые открывающий для себя сознание и цивилизацию, отрывающийся от панацеи естественности и дикой природы, отсоединяющийся от привычных традиций.

Вот бы процесс пубертата и правда был таким эпичным!

Современные подростки просто становятся непослушными и иногда стремящимися к саморазрушению. Они дистанцируются от всего, что напоминает «детское», включая собственных родителей. Но все отринуть невозможно. В конце концов, каждый из нас строит свою идентичность на фундаменте, заложенном на пепелище раннего опыта очага. Наши исполнительные функции развиваются посредством подражания и притворства в ответ на привычки и порядок воспитателей. Наши родители и другие взрослые представляют авторитет всего мира, пока, будучи подростками, мы не начинаем осознавать, что взрослые тоже совершают ошибки. Для родителей это неприемлемо: дети знают нас слишком хорошо и начинают сами указывать на наши неудачи. Для детей, однако, все еще хуже. Им нужно развить уникальное чувство собственного «я», которое одновременно отвергает и принимает доминирующие ожидания их ошибочных ролевых моделей.

Наши родители и другие взрослые представляют авторитет всего мира, пока, будучи подростками, мы не начинаем осознавать, что взрослые тоже совершают ошибки.

К счастью, как объясняет детский психолог Алан Шугармен, смартфоны могут помочь. Они становятся своего рода подростковым гибридом песочницы и обеденного стола. При правильном подходе дети могут отрепетировать жизнь в социуме только в условиях своей собственной агоры, с индивидуальными условиями и ожиданиями. Дети практикуются во «взрослости».

Конечно, жизнь в социальных сетях без родительского контроля может быстро выйти из-под контроля. Мы все читали истории о кибербуллинге. Что уж говорить о подростках – даже взрослые иногда ведут себя навязчиво и поверхностно, пытаясь хорошо выглядеть в интернете. И как тогда родители могут помочь своим детям справиться с напряжением? Что сделать в момент, когда дети пытаются развить в себе чувство собственного достоинства для смешанного онлайн– и офлайн-существования? Один из способов – совместно пользоваться благами цифровизации и поддерживать это начинание. Родителям стоит включить видеоигры в список совместных семейных занятий, а затем интегрировать социальные сети по мере взросления своих детей. Цифровые ритуалы должны стать такой же частью семейной жизни, как и плюшевые мишки, сказки на ночь и совместные ужины.

С помощью видеоигр, мгновенных сообщений, чатов и фотолент мы можем подготовить наших детей к новой социальной агоре.