Читать книгу "Как подготовить детей к будущему, которое едва можно предсказать"

Когда Мелвил Дьюи в конце XIX века представил свою десятичную классификацию, она нарушила работу библиотек. До Дьюи книги были сложены так же, как у меня дома на тумбочке: в стопке, в том порядке, в котором были приобретены. Переплеты обращены наружу, и, когда мне хочется почитать, я просто достаю определенный том из стопки. Библиотеки до Дьюи были лишь немногим более сложными. При поступлении книге присваивался номер, а затем она помещалась на следующее свободное место на полке. Чтобы найти то, что вам нужно, нужно было попредметно просмотреть всю картотеку. Там было указано расположение каждого конкретного издания: например, «Замок» Франца Кафки мог быть книгой номер 4023, хранящейся в дальней части длинной комнаты. Между темой книги и ее размещением не было никакой связи. Две книги Кафки могли храниться по разные стороны одного и того же здания.

Нам это кажется безумием, но вообще в такой системе есть смысл. Если тексты предназначены для документирования знаний, почему бы не организовать их в хронологическом порядке? Ведь это подчеркивает место документа в исторической хронике. Возраст важнее предмета; знания строятся на собственном фундаменте.

Однако это неэффективно. Каждый раз, когда коллекция выходит за пределы полок, все книги нужно переместить из одного пространства в другое, а это означает присвоение им новых номеров. Система Дьюи произвела революцию, буквально перевернув все с ног на голову. Он разделил библиотечный фонд на темы и присвоил каждой книге код, соответствующий тематической категории. Читатели могли просматривать хранилище книг, как каталог. Так выяснилось, что когда дело доходит до идей, то тематика и индивидуальное авторство важнее, чем историческая хронология.

Я понял принцип работы библиотек в начальной школе. Система Дьюи была своего рода технической грамотностью, и у нас был урок, посвященный ей. Мы выстраивались в очередь, чтобы пройти по коридору и дойти до большой комнаты, второй этаж которой был забит книгами. Там нас учили, как найти то, что нам нужно, как расшифровать код из букв, точек и чисел.

После того как библиотекарь заканчивала свою еженедельную лекцию, я направлялся к большому дубовому шкафу рядом с ее столом. Картотека была организована по темам, авторам и названиям – по три перекрестные карточки на каждую книгу. Чтобы добраться до выдвижных ящиков, мне приходилось вставать на круглую подставку для ног Cramer, сконструированную так, чтобы ее колеса плавно катились, пока на нее не наступали. Вес человека заставлял внешний обод погрузиться в ковер и стабилизировать платформу. Я помню, что почувствовал, как прорезиненный нескользящий протектор упирается в подошвы моих высоких кроссовок, когда я открывал один из двадцати или тридцати маленьких прямоугольных ящичков. Внутри была невероятно длинная коллекция перфорированных карт, которые переворачивались под углом вперед и назад. Они напомнили мне органайзер Rolodex, стоявший на рабочем столе моего отца. Он поворачивал синюю ручку сбоку, чтобы пролистать перфорированные карточки с именами размером с древние глиняные таблички.

Было время, когда все индексировалось на бумаге или карточке. Вот почему на занятиях меня учили записывать по одному факту на карточку, когда я зачитывал статьи из World Book Encyclopedia. Учительница объяснила, что из этих карточек я смогу потом сформировать школьный доклад. Сначала надо было распределить их по темам, а затем скрепить резинками листочки из одной стопки. Потом мы должны были прикрепить их к пробковой доске так, чтобы порядок имел смысл. Я упорно не понимал, чего она хотела. Задание казалось глупым. Ни один из моих докладов в начальной школе не был столь информативен, чтобы возникла необходимость в столь сложной системе регистрации. Карточки просто создавали больше работы, поэтому я никогда ими не пользовался.

До Дьюи книги в библиотеках были сложены так же, как дома на тумбочке: в стопке, в том порядке, в котором были приобретены.

Я не понимал, что моя учительница пытается познакомить нас с системами управления информацией, которые в то время были неотъемлемым элементом взрослой профессиональной жизни.

Индексные карточки и системы хранения данных, которые они упрощают, опередили Мелвила Дьюи более чем на столетие. Они были изобретены около 1760 года Карлом Линнеем, шведским ученым, который подарил миру современную систематизацию. Сегодняшние классификации растений, животных и минералов связаны с информационными технологиями, которые принадлежали эпохе их зарождения. Линней придумал способ организовать естественный мир так, чтобы он придерживался его набора организационных инструментов. Или, может быть, он разработал определенный набор инструментов так, чтобы они соотносились с его видением природного мира.

В любом случае индексные карточки недооценены. Способность легко маневрировать в информационной базе данных – расширять коллекцию знаний, добавив файл, но не нарушив общий порядок, – заслуживает того, чтобы быть отмеченной как поразительно влиятельное достижение.

Признайте степень влияния скромных инноваций Линнея на наши мыслительные привычки. Теперь любой, кто учится работать с картотеками, начинает так же каталогизировать свои мысли. Процедурная риторика наших самых привычных ритуалов и традиций гарантирует это. Мы узнаем, что можем перестраивать, расширять и перемешивать содержимое нашего разума, но никогда не прекращаем заполнять наши интеллектуальные хранилища. Воспоминания, опыт и идеи просто смешиваются, как процентный доход на нашем банковском счете. Вот почему великий бразильский педагог Паулу Фрейре назвал этот подход банковской моделью, в которой «роль педагога заключается в регулировании того, как мир “наполняет” студентов».

Все условности школы с измеренными результатами, которые аккуратно вписываются в картотеки, учат нас воспринимать себя с точки зрения хранилища. К этому технологическому способу мышления относится четкое разделение знаний на категории предметов с названиями, которые вписываются в помеченные таблицы. Кроме того, оценки и зачеты в конце семестра, а также способ учета индивидуальных достижений студента – это все продукты системы классификации Линнея. Все студенческие баллы когда-то записывались на индексные карточки, идеально вписывающиеся в шкафы Kardex. Вот откуда происходит термин «табель успеваемости»[20]20
  Индексная карточка с выписанными оценками (index card) стала прототипом табеля успеваемости (report card, что буквально переводится как «отчетная карточка») (прим. ред.).


[Закрыть]. Школа исторически привязана к информационно-управленческой системе и проникнута организационным духом промышленной бюрократии.

Централизованный учет, осуществляемый логикой индексных карточек Линнея, также является причиной стандартизации тестов. Их ненавидят все: учителя, администрации школ, родители, студенты. Я никогда не встречал никого, кто бы поддерживал тесты, – а ведь я беседовал даже с руководителями компаний, которые получают прибыль от их составления и проверки.

Тестирование – это отрасль с оборотом в два миллиарда долларов, но даже его бенефициары признают кафкианскую абсурдность такого подхода. Все взрослые жалуются на излишнюю «загруженность тестами» и «натаскиванием на выполнение заданий». Экзамены заставляют студентов ненавидеть свою учебу, а учителей – свою профессию. Тесты плохо и зачастую неточно оценивают результаты обучения, потому что оно не имеет ничего общего с тем, что мы подвергаем тестированию. Однако экзаменационные тестирования предоставляют данные, выгрузками которых можно забивать картотечные шкафы, – а от этого зависит бюрократия. Критики могут без устали осуждать ошибочные метрики или жаловаться на использование стандартных тестов по рубрикам для измерения интеллекта и когнитивного развития. Ничего не изменится, и всем это известно.

Педагоги пытаются сопротивляться тестированию, разделяя промежуточные и диагностические оценки. Промежуточные оценки выставляются на постоянной основе в течение всего процесса обучения, а диагностические – в конце. Промежуточные баллы очень помогают процессу обучения, потому что обеспечивают обратную связь. Когда ученик может легко распознать, в чем он преуспевает, а в чем терпит неудачу, ему легко адаптировать свой подход – это еще один пример практической отладки. Диагностические же оценки, проставляемые по итогам экзаменов и составляющие непропорциональную долю от общего балла, не дают ученикам никакой возможности повлиять на результат. Оценка выносит приговор, как судья своим молотком, и часто определяет путь, по которому может продолжиться жизнь ученика.

Тесты ненавидят все: учителя, администрации школ, родители, студенты. Даже руководители компаний, которые получают прибыль от их составления и проверки.

Промежуточные оценки в сочетании с регулярной обратной связью являются основой любого хорошего обучения. Диагностические оценки – это инструмент, необходимый для процветания бюрократии.

Воспитательница в подготовительном классе моего сына очень часто ставила промежуточные оценки. Она постоянно проверяла, чему именно учится мой сын и каких результатов он достигает. Иногда оценки формировались на основании викторин и письменных анкет, но чаще – интуитивно; она просто чувствовала, что надо поставить, но на основании кучи данных и различной информации. Она видела его презентацию по Star Wars, его рабочие тетради с измерениями ковра и смешные истории, полные сражений, взрывов и звуковых эффектов.

Работая примерно с шестнадцатью другими детьми, она всегда могла понять, когда ученик начинает неправильно понимать материал. Она проводила свое внеурочное время, медитируя над событиями прошедшего учебного дня, и вела нескончаемые заметки о своих размышлениях – повествования, короткие истории и личные записи в дневнике, касающиеся того, как можно скорректировать процесс обучения. Так она убеждалась в том, что все ученики «идут в ногу».

Но как она могла эффективно продемонстрировать это школьному завучу? Как завуч доложил бы об этом директору? Как директор представил бы это мэру? Как мэр показал бы это губернатору? Как бы губернатор доказал Министерству образования, что все школьники одного штата или провинции учатся в подходящем темпе? Есть только одно решение: вам нужны квитанции, отчеты – данные и документация, которые можно поместить в картотеку. Так сказать, бумажный след, доказывающий, что каждый ребенок получает образование, которого заслуживает. Для правительства образование является не только предпосылкой равных возможностей, но и способом подготовки рабочей силы для поддержания процветающей экономики. Выживание государства зависит от его инструментов бюрократической отчетности. И до сих пор стандартизированные тесты были известным способом сообщать об образовательных результатах централизованному органу.

К счастью, все меняется. Вскоре видеоигры и другие цифровые виды деятельности позволят ликвидировать разрыв между промежуточной оценкой и централизованным учетом. Эти виды деятельности предоставят так много данных о компетенциях игроков, что стандартизированное тестирование покажется архаичным. Терабайты цифровой информации сделают оценки прошлого наивно упрощенными. И как только последний след индексных карточек Линнея исчезнет из образовательного учета, новые педагогические традиции разрушат ограниченное пространство малюсеньких ящиков в больших дубовых шкафах.

Я уже вижу это – каждый день, по дороге на занятия. Я прохожу мимо стройплощадки в кампусе Университета Темпл. Мы строим новую библиотеку, где большая часть книг будет размещена на огромном подземном складе. Только 10 % коллекции будет представлено на традиционных полках. В остальных случаях студенты и преподаватели будут использовать сенсорные экраны и компьютерные терминалы для просмотра каталога, а затем роботизированный кран BookBot будет доставлять выбранные ими книги с огромных стальных и алюминиевых стоек размером 14 на 36 метров.

Я слышал, как мои коллеги жаловались на то, что новая система убьет старое романтическое удовольствие от копания в книгах на стеллажах. «Лучшие из источников мы находили случайно», – тоскливо жалуются они. Это правда: по крайней мере до тех пор, пока VR-шлемы не станут обычным явлением, мы можем лишиться редких примеров случайного везения. Однако прежде, чем цепляться за привычные удобства одной технологической эпохи, нам, вероятно, следует подумать о том, какие преимущества можно получить в другой. Помните: используемые полки не являются вечной или существенной характеристикой работы с библиотекой. Они были нормой лишь в течение одного века. Кроме того, ваши случайные находки никогда не были такими уж случайными, потому что категории, разделы и предметы были официально определены фирмой под названием Dewey Services. Конкретные книги соседствовали с другими только тогда, когда эксперт считал, что их тематика коррелятивна. Но скоро это изменится. Библиотекари, преподаватели и даже студенты смогут курировать свои собственные виртуальные стеллажи.

Конечно, система BookBot – это уход от привычного, но она предлагает гораздо лучшее решение для нашего времени. Почему? Мне в голову приходят по крайней мере четыре причины. Во-первых, потому, что она занимает гораздо меньше места, позволяя университету открыть доступ к большему количеству книг. Во-вторых, она гарантирует, что книги будут храниться должным образом в контролируемых условиях определенной влажности и температуры. В-третьих, ленивые исследователи – которые «выгорели» от многочасового конспектирования и слишком устали, чтобы подняться по лестнице, – больше не будут ставить взятые книги не на свое место.

Но важнее всего в роботизированном поиске то, что он позволяет гораздо тщательнее использовать так называемый кросс-референс. Когда просмотр не ограничен физическими законами пространства, материальные книги могут быть гиперссылками с той же легкостью, что и веб-страницы. На цифровых полках один экземпляр одного и того же тома может быть отнесен к психологии, философии, образованию и культурологии – ко всем сразу. Это не имеет значения для BookBot; перекрестные ссылки не замедлят его работу. Следовательно, скорее всего, появится новый вид открытий, похожий на кроличью нору веб-серфинга, в которую я часто попадаю. С точки зрения учеников, этот переход от хранилищ с каталогами индексации к сложному обмену информацией представляет собой новое восприятие организации знаний.

В теории – даже предвещает новый способ представления себя.

Вне зависимости от того, как библиотеки организуют свои коллекции, один факт остается бесспорным: строго говоря, книги на полках не содержат никакой информации. «Они содержат страницы, – пишет Кит Девлин. – Точно так же на этих страницах есть различные символы, но нет информации».

Сначала может показаться, что он придирается к смысловым деталям, но уверяю вас, это не так. Подобное разграничение является важной частью так называемой теории ситуаций, из которой следует, что буквы, слова и изображения в книгах являются лишь отображением информации. Если «когнитивный агент» не владеет соответствующими средствами декодирования, то буквы и цифры – это просто бессмысленные закорючки. Грамотность и счет работают как дешифровочные кольца Бака Роджерса[21]21
  Вымышленный персонаж из серии одноименных комиксов, впервые появившийся в новелле Филипа Нолана «Armageddon 2419 A.D.» под именем Энтони; космический рейнджер (прим. ред.).


[Закрыть] – это инструменты, предназначенные для того, чтобы люди могли получить доступ к информации, представленной в виде символов на странице.

Строго говоря, книги на полках не содержат никакой информации – в них только страницы и отдельные символы. Информацию же мы расшифровываем самостоятельно.

Аналогичным образом традиционные учебные предметы можно воспринимать как протоколы и процессы для расшифровки смысла репрезентативных данных. Они похожи на контексты, которые мы используем, чтобы понять закат, индексы, с помощью которых мы классифицируем виды, и табели, которыми мы измеряем интеллектуальные достижения своих детей. Как и все наборы инструментов, они имеют ограничения и предубеждения. Каждая дисциплина намеренно отфильтровывает части человеческого опыта, добавляя свои рамки. Это не плохо, просто необходимо. Точно так же, как видеоигра использует правила для создания смысла, информация существует только в отображении данных, ужатых до ящиков определенного формата.

Школа объясняет, как извлекать информацию из этих ящиков. Дети не только учатся читать и писать, но и изучают другие виды процессов и протоколов для работы с конкретными наборами данных. Например, на уроке истории мы учим детей интерпретировать события прошлого таким образом, чтобы они могли провести аналогию с настоящим. При создании исторического повествования мы намеренно ограничиваем данные конкретными способами. Часто оно оказывается, к примеру, националистическим. Вспомните уроки всемирной истории в средней школе и представьте, насколько по-другому был бы написан учебник, если бы нацисты не были побеждены и вы жили в стране, управляемой Третьим рейхом. Ваш урок истории имел бы совершенно другой набор ограничений.

По аналогии можно рассмотреть происходящее в этой книге: когда я описываю игру в песочнице как торжество индивидуализации, ужин как основной ритуал индустриализации, телевидение как новый очаг, механику часового механизма как основу здорового развития в XX веке, письменность как подъем растущей капиталистической экономики и картотеки как представление устаревшего эпистемологического восприятия. Я помещаю знакомые технологии прошлого в многообещающую историю о цифровом будущем – будущем, которое требует совершенно иного определения информации. Если старое образование культивировало привычку мыслить определенным образом для мира картотек, то новое образование должно создавать привычку мыслить в формате мира нелинейных гиперссылок. К счастью, теория ситуаций может помочь.

«Теория ситуаций – это математически вдохновленная попытка понять роль контекста в человеческой деятельности», – сказал мне Кит. Он начал работать в Центре изучения языка и информации Стэнфордского университета вскоре после того, как Джон Барвайз и Джон Перри разработали эту теорию в начале 1980-х годов. «Все говорили об информационной экономике, – сказал он, – и мы поняли, что пока нет соответствующей научной теории, объясняющей, что такое информация. Люди создавали эти машины и программное обеспечение, которое могло бы обрабатывать абстрактную вещь, называемую информацией, но никто не мог дать ей определение».

Теория ситуаций обеспечила основу. Она указывала на то, что поток информационных стимулов собирается в осмысленную историю только тогда, когда помещается в контекст. Контексты – это ситуации, которые играют определенную роль. Информация, которую мы можем извлечь из данных, всегда зависит от того, как контекстная ситуация ее ограничивает.

Но это описание все еще немного абстрактно. Один из способов сделать его более конкретным – вспомнить о разнице между цифровыми и аналоговыми технологиями.

Сегодня мы используем слово «аналоговый» для описания всего, что не является цифровым. Оно относится к противоположности компьютерных технологий, но это не соответствует первоначальному значению слова. «Аналог» происходит от греческого «аналогос» (αναλογως). «Aнa» (ανα) означает «снова». «Логос» (λογος) означает «порядок», «разум», «системы» или «речь». Именно так мы получаем слово «логика» и аффикс «-логия», который формирует названия многих текущих академических дисциплин: психология, теология, биология, социология. Соедините два термина – «аналогос» описывает то, что имеет сопоставимую структуру, что-то, что повторяет конструкцию другой вещи. Поэтому метафоры и сравнения, которые мы часто используем в повседневной беседе, называются «аналогиями». А когда песня записывается «дедовскими» способами (на магнитную ленту или виниловую пластинку), мы называем это «аналоговой записью». Почему? Потому что электрические токи и проделанные канавки воспроизводят звуковые волны изначально проигрываемой музыки. Вспомните графики, которые вам показывал учитель физики в школе. Изогнутые линии представляли собой форму волны. Когда магнитные импульсы звучат из ваших усилителей, вибрации конусообразной колонки повторяют точные интервалы и частоту первоначальной звуковой волны.

Вы замечали, что современные цифровые аудиоприложения иногда включают визуализацию в форме волн? Они состоят из тонких дребезжащих линий или ряда прямоугольных башенок, которые выглядят как городской пейзаж. Например, если вы используете SoundCloud, белые полосы бегут вдоль нижней части дисплея, постепенно становясь оранжевыми. Это изображение – фальсификация, графика, призванная расширить пользовательское восприятие. То, что вы видите, – это лишь приблизительная оценка верхних и нижних пиков громкости. Нет такого устройства, которое, как игла проигрывателя или головка кассетной деки 1980-х годов, может читать форму волны в SoundCloud и заново воспроизводить музыку.

Все потому, что SoundCloud – цифровая платформа, а не аналоговая. Всякий раз, когда музыка читается лазером с компакт-диска или передается по сети, воспроизводится не сам звук. Вместо этого предоставляются сжатые инструкции, которые обрабатываются алгоритмически, сообщая вашему устройству, что играть и как играть. Все это просто закодированные биты. Единицы и нули. Цифры.

Цифра – это любое число меньше десяти, любое число, которое я могу показать на пальцах. Латинское слово «digitalis» означает «делать что-либо пальцами». Это термин, который был связан с музыкой, в частности – фортепиано, задолго до того, как начал иметь какое-либо отношение к числам.

Я думаю об этом слове каждый день после обеда, когда мой десятилетний сын лупит по клавишам того же старого деревянного пианино Estey, на котором я практиковался, когда был в его возрасте. Сейчас он учится играть тему из Super Mario Bros. Это включает в себя освоение сложных аккордов и синкопированных ритмов. Он нажимает на клавишу, и с этим движением в работу включается около тридцати элементов из дерева, стали, меди, войлока. Его палец играет си бемоль и управляет противовесом молоточка, который ударяет по струнам. Тон четкий, громкость регулируется силой прикосновения. Система работает отлично. Технология фортепиано почти не изменилась за последние несколько сотен лет, потому что в этом нет необходимости: инструмент является шедевром инженерной мысли. В нем нет электрических импульсов, нет сигналов, нет кода и нет чисел. Но фортепиано с технической точки зрения по-прежнему считается «digitalis». Все клавишные инструменты буквально являются «цифровыми», потому что вы играете пальцами.

Информация, которую мы можем извлечь из данных, всегда зависит от того, как контекстная ситуация ее ограничивает.

Буквы, которые вы зажимаете на ноутбуке или компьютере, берут свое начало от клавиш фортепиано. Сначала, конечно же, была пишущая машинка, но до этого – фортепиано. В 1867 году журнал Scientific American фактически назвал одну из первых пишущих машинок «литературным фортепиано». Это довольно уместно, потому что некоторые прототипы были сконструированы с использованием переделанных клавиш пианино. Фирменные круглые кнопки Remington из черного дерева – те, что с хромированной каймой, которые вы видите на старинных пишущих машинках, – появились только несколько лет спустя. Они были разработаны Кристофером Лэтемом Шоулзом и имитировали круглую полированную поверхность ручки телеграфного аппарата. Это было частью его маркетинговой стратегии: первые машинописцы были операторами, транскрибировавшими сигналы из кода Морзе в печать. Тогда же раскладка клавиатуры QWERTY стала стандартной и вездесущей частью жизни наших детей, скользя вверх на экранах смартфонов всякий раз, когда они набирают сообщения в WhatsApp. Первоначально буквы были расположены так, чтобы помочь телеграфным операторам быстрее расшифровывать звуковые сигналы и щелчки.

Как ни странно, сигналы и щелчки азбуки Морзе больше любой клавиатуры говорят нам о том, почему математики назвали самую первую компьютерную технологию «цифровой». У первых компьютеров клавиатуры не было. Перфорированная пленка и магнитная лента стали основными методами ввода команд. Компьютеры были названы «цифровыми», потому что опирались на булеву алгебру, или алгебру логики, основанную на исследовании философом Готфридом Вильгельмом Лейбницем древнекитайской «Книги Перемен». Двойственность «инь» и «ян» стала реальным источником вдохновения для кода, который теперь формулирует сложные математические выражения только с двумя бинарными вариантами: вкл/выкл, единица/ноль, да/нет, правда/ложь. Так же, как тире и точки Сэмюэла Морзе, все на экране смартфона ваших детей построено символически из комбинации двух вариантов, двух чисел, двух цифр.

Дети – те же браузеры и 3D-принтеры. Они так же расшифровывают данные и превращают их в осмысленные проекты.

Но последовательность цифр полезна, только если у вас есть инструмент, который может извлечь смысл из битов: вроде iPhone, окна браузера, гарнитуры виртуальной реальности или 3D-принтера. Конечно, аналоговые технологии также требовали дополнительных устройств, которые могли бы преобразовывать импульсы в их физическое выражение. Для воспроизведения виниловой пластинки или магнитной ленты необходим проигрыватель или кассетная дека. Чтобы музицировать, мой сын должен нажимать на черные и белые клавиши, а маленькие молоточки будут ударять по настроенным струнам. Но ни одна из этих старых технологий не требует процесса преобразования данных. Таким образом, математическая теория информации на самом деле не нужна для понимания принципов их действия. В аналоговом мире можно прекрасно жить с мыслью, что записи содержат музыку и что книги и индексные карточки содержат идеи.

Но теперь мы используем биты – единицы и нули – для передачи закодированных инструкций машинам, которые преобразуют их во что угодно: звуки, картинки, карты, игры, даже трехмерные печатные объекты. По сути, эти машины предоставляют контекст, обеспечивая представление данных в значимых ситуациях. Они берут цифры и трансформируют их в информацию, которую мы можем использовать в качестве знаний.

Когда мы понимаем, что такое информация с точки зрения теории ситуаций, нам становится легче передавать идеи, обмениваться ими или перекрестно использовать. Она также готовит нас к тому, что мы должны учить студентов воспринимать себя как браузеры и 3D-принтеры. Все они – когнитивные агенты, которые расшифровывают данные и превращают их в осмысленные проекты. Они добавляют ограничения характера, раскладывают предметы по отдельным ящикам и создают ситуационный контекст, основанный на ценностях и мнениях.

Дети больше не изолированные сосуды, наполненные до краев академическими знаниями. Лучше объясните им, что они узлы связи, в которых потоки человеческой мудрости могут пересекаться во времени и пространстве.