Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

I. Ум непоследовательный и несистематический. – Эмпиризм. – Непостоянство идей и принципов. – Несколько твердых принципов и идей. – Чувство долга. – Культ потомства. – Русский национализм. – Преувеличенное представление о величии России. – Великая идея царствования: греческий проект.

II. Другие идеи Екатерины. – Хаос. – Отчет перед судом собственной совести. – Философские идеи. – Идеи религиозные. – Непоследовательность. – «Мои славные плуты иезуиты». – Веротерпимость.

III. Либерализм Екатерины. – Благородные порывы первых лет. – Философские принципы и практика самодержавного правления. – Трагическое столкновение. – Пугачевский бунт и французская революция. – Влияние их на ум Екатерины.

IV. Екатерина и революционное движение. – Прирожденные симпатии. – Равнодушие. – Екатерина не видит надвигающейся бури. – Взятие Бастилии. – Быстрая реакция. – Суждения Екатерины о революции и о ее деятелях: Лафайете, Мирабо, Малле-Дюпоне, Неккере, герцоге Орлеанском, аббате Сиэсе. – Провидение Наполеона. – Антиреволюционная политика. – В Европе и в России. – Последние принципы Екатерины.

I

С таким характером, как у нее, Екатерина, конечно, не могла быть женщиной с принципами, особенно принципами непреложными, и с твердо установившимися идеями. Ее идеи принимали порой – и это случалось нередко – форму idees fixes, но лишь на мгновение: они для нее не путеводные звезды, а кометы, быстро исчезавшие с ее горизонта. И, что любопытно, несмотря на свое немецкое происхождение, Екатерина относилась с отвращением ко всякому доктринерству и доктринерам, к систематическому уму и людям системы.

«Вольтер, мой учитель, – писала она, – запрещает отгадывать, потому что тот, кто занимается отгадыванием, любит составлять системы, а кто любит составлять системы, непременно хочет подогнать под них was sich passt und nicht passt, und reimt und nicht reimt[46]46
  Что прилично и что неприлично, и рифмуется и не рифмуется (искаж. нем).


[Закрыть], и потом самолюбие превращается у него в любовь к системе, отчего происходят упрямство, нетерпимость, преследования – вещи, которых надо остерегаться, как учил мой учитель».

Доктринеры в ее глазах шарлатаны, а люди системы – все равно что изобретатели управляемых воздушных шаров: в «баллоны» она не верила и ставила поэтому графа Сен-Жермена, Монгольфьера и Калиостро на одну доску. Относилась с недоверием даже к специалистам и профессионалам. То, что мы называем теперь «дипломатом с карьерой», для нее синоним совершенного глупца. Она всегда возмущалась против ученых педантов, «die perrtickirte Häupter»[47]47
  Буквально: «Париковые головы» (нем.).


[Закрыть], как она их называла. «В большинстве случаев всё, что они делают и пишут, подбито ветром, пусто и темно», – говорила она. Не хотела смотреть на присланный ей бюст Вольтера, потому что «учитель» изображен в парике. В дипломатии, как и в политике, как и везде, выше всего ставила способность действовать по вдохновению. Ей казалось, что даже для военного искусства не требуется ничего другого. Она находила вполне естественным, что Алексей Орлов, в первый раз в жизни ступивший на корабль, в ту же минуту превратился в образцового моряка, стал командовать адмиралами, заслужившими чин и репутацию в английском флоте, и выиграл самую блестящую морскую победу в современной истории.

Она во всем придерживалась эмпиризма. Ее знаменитое изречение: «Вся политика основана на трех словах: обстоятельства, предположения и случайности» – доказывает это. Презирая и ненавидя врачей и медицину, в то же время верила простым знахаркам и часто призывала их для себя и для других. «Доктора и хирурги со всего медицинского факультета… круглые дураки (sont bêtes, а manger du foun)», – писала она. Ведь в 1783 году из-за них умер (sic) человек, прослуживший ей тридцать три года! Слова «болезнь» и «доктор» для нее равнозначны. Зато «капли Бестужева» – вот ценное и универсальное средство! «Я не знаю, из чего состоят эти капли, – говорила Екатерина. – Знаю только, что в них входит железо. Их дают вместо хины (в французском подлиннике – en guise de quiquina (sic), а я их даю во всех случаях». В 1789 году, страдая спазматическими коликами, она считала, что вылечилась от них исключительно благодаря петербургскому митрополиту Петрову, обложившему ее тело подушками, набитыми ромашкой.

В то же время она писала: «О счастье и о несчастье, как и о многих других вещах, у меня есть свое представление (ma cathegorie (sic), а moi): и то и другое происходит лишь от столкновения известного числа мер, справедливых или неправильных».

Эти слова доказывают, что и в своем презрении к системам Екатерина несистематична.

Вообще, несмотря на вечные колебания в области мысли и отвлеченных суждений, Екатерина имела все-таки несколько твердых и установившихся убеждений.

«Одно достоверно, – писала она за несколько лет до смерти, – что я никогда ничего не предпринимала, не будучи глубоко убеждена, что то, что я делаю, согласно с благом моего государства: это государство сделало для меня бесконечно много; и я считала, что всех моих личных способностей, непрестанно направленных ко благу этого государства, к его процветанию и к его высшим интересам, едва может хватить, чтобы отблагодарить его».

Это чувство долга соединялось в ней еще с возвышенным представлением об ответственности перед особым, верховным судом – единственным судом, власть которого она над собой признавала. Это не суд Того, Кого называют Царем царствующих. Для этого Екатерина слишком много читала Вольтера и недостаточно – Боссюэ.

«Одно потомство вправе судить меня, – говорила она. – Только перед ним я отвечаю: я смело могу сказать ему, что́ я нашла и что́ после себя оставлю».

Во время своего пребывания в Петербурге Фальконе вступил как-то с Дидро, переписываясь с ним, в спор о том значении, которое художник должен придавать приговору этого посмертного суда потомков. Дидро защищал его верховную власть, а Фальконе находил, что художник должен считаться только со своей артистической совестью. «Согласитесь ли вы, – написал ему тогда Дидро, – отдать решение этого спора в руки моей благодетельницы? Но берегитесь, мой друг: эту женщину опьяняет идея бессмертия, и ручаюсь вам, что она падает ниц перед видением потомства». Фальконе согласился на суд Екатерины, но прибавлял, что, каково бы ни было ее решение, он своего мнения не изменит. «Найдите на земле власть, достаточно сильную, чтобы отнять у меня лицо, не отняв головы, и я признаю, что я не прав», – писал он. Мы не знаем, чем кончился этот спор.

Еще один пункт, относительно которого Екатерина тоже никогда не меняла мнения, – это стремление придать национальный, чисто русский характер своему царствованию и всей – и поэтической, и интеллектуальной, и нравственной – жизни того славянского народа, судьбами которого она, немецкая принцесса, призвана управлять. Этим стремлением проникнуты не только ее законодательные акты и внутренняя политика, но и малейшие ее поступки. Фальконе пришлось долго доказывать ей, что невозможно изобразить Петра I на памятнике в русском платье, которое царь с таким ожесточением преследовал при жизни. Екатерине хотелось, чтобы все забыли об этой странице в истории великого законодателя. Ей хотелось вообще, чтобы ее новая родина – не только в ее настоящем, но и в прошлом – рисовалась людям согласно не с действительными фактами, а с тем представлением, которое она сама составила себе об этой громадной стране с такими необъятными просторами, что там было где разгуляться ее воображению. Дошла до того, что даже переделала по-своему всю историю Московского государства. Когда Сенак де Мейлан предложил ей в 1790 году написать историю ее великой страны, она долго колебалась. Сумеет ли он, писала она, отрешиться от предвзятого мнения, «с которым большинство иностранцев смотрят на Россию»? Они, пожалуй, думают даже, что «до Петра Великого в этом государстве не было ни законов, ни администрации». Но «хотя смуты после смерти царя Ивана Васильевича и отодвинули Россию лет на сорок, пятьдесят назад, но до этого времени Россия ни в чем не отставала от Европы… русские великие князья принимали самое видное участие в европейских делах и находились в дружественных и родственных отношениях со всеми царствующими домами нашего полушария…».

Бедный Сенак сразу понял, как трудно ему удержаться на высоте такой задачи. Но Екатерина говорила вполне искренне. Писала в то же время и Гримму: «Ни одна история не дает лучших и более великих людей, чем наша. (Она выражалась сознательно, называя «нашей» историю России, так тесно связанной с ней.) Я люблю эту историю до страсти».

Требовала, впрочем, чтобы ее собственному царствованию было отведено в этой истории подобающее место, «потому что мы живем в такое время, когда не только нельзя преуменьшить блеск событий и дел, но надо поддерживать его в умах». Согласится ли Сенак, чтобы ему «давали указания» в этом смысле?

В этих словах опять сказалось то преувеличенное представление Екатерины о могуществе России, на которое мы уже указывали выше: громадное царство, так неожиданно доставшееся ей в полную власть, приняло постепенно в уме императрицы какие-то неисчислимые размеры. И эта гиперболическая идея о величии, которую она применяла ко всем сторонам национального достояния России – к ее прошлому и настоящему, территории, населению, материальному могуществу и нравственной ценности, первенствующей роли в славянском мире и к важности значения в Европе, – никогда не покидала Екатерину и сильнее всех остальных идей держала ее ум в своей власти. В этом отношении Екатерина одержима словно каким-то безумием. Как загипнотизированная, не могла отвести глаз от грандиозного видения, созданного собственным воображением. И как ни высоко ставила себя, заслуги своего царствования и высокие дела, совершенные ею, как ни хотела, чтобы и другие ценили ее так же, – не колеблясь унижала себя, проводя параллель между собой и Россией. «Все, что я сделала для России, только капля в море», – говорила она.

Россия – это море, неизмеримо глубокий океан, с берегами, уходящими в бесконечность. Вот почему она так легко соглашалась потопить в нем свое прошлое и даже само воспоминание о своей немецкой родине. Положим, в 1783 году, жалуясь на султана Абдул-Гамида, писала Гримму: «Das ist unmöglich dass ich mir sollte auf die Nase spielen lassen[48]48
  «Это невозможно, чтобы меня водили за нос» (искаж. нем.).


[Закрыть]. Вы знаете, что никогда ни один немец этого бы не потерпел».

Но это слово – «немец» – просто сорвалось с языка: у нее такой подвижный ум, что ей случалось, как сама признавала, не отдавать себе отчета в том, чего хотела или что говорила, в особенности когда, с пером в руках, беседовала с поверенным своих тайн, то есть в минуты полной непринужденности и отдыха от тягот царского служения. Но в общем с редкой добросовестностью применяла к себе свою русофильскую программу и действительно стала русской до мозга костей: не только по внешности или когда с тонким искусством разыгрывала роль русской царицы, но искренне и глубоко – и духом, и плотью, и в душевном разговоре, и в повседневных поступках, и в самой своей сокровенной мысли. Строк, которые мы приведем ниже, вероятно, не видел никто до ее смерти, а между тем она написала их:

«Никогда еще мир не производил существа более мужественного, степенного, открытого, человечного, милосердного, великодушного и услужливого, нежели скиф. (Скиф и русский – понятия однозначные в глазах Екатерины. – К. В.) Ни один народ не сравнится с ним в правильности и красоте черт лица, яркости румянца, осанке, сложении и росте, так как тело у него или очень дородное, или нервное и мускулистое, борода густая, волосы длинные и пушистые; он по природе своей далек от всяких хитростей и обмана: его прямота и честность гнушаются темных дел. Нет на свете наездника, пешехода, моряка, а также хозяина, равного ему. Ни у кого нет такой нежности к детям и близким. У него врожденное чувство почитания к родителям и начальникам. Он быстро, точно повинуется и верен».

Ведь это почти бред! Мы соглашаемся, что в этих словах Екатерины слышится отзвук ее личных и, пожалуй, слишком интимных воспоминаний. Но несомненно, что любовь, которой несколько русских научили ее любить Россию, стала в ней со временем более одухотворенной, чистой и глубокой.

Среди идей, которым Екатерина тоже оставалась неизменно верна, не забудем упомянуть и великую идею ее царствования – греческий проект. Еще в 1762 году, прислушиваясь к тому, что нашептывал ей Миних, Екатерина заинтересовалась этим планом.

И этот интерес не остыл в ней до самой смерти. Правда, то была прекрасная мечта, принявшая в воображении Екатерины волшебные очертания: воскрешение Греции, освобождение южных славян сменялись другими видениями, одинаково светлыми, но менее бескорыстными. Екатерине рисовался Константинополь, открывающий ворота христианскому миру, представителем которого являлось бы русское войско; ей рисовался на куполе Святой Софии восьмиконечный греческий крест вместо полумесяца и у подножия креста щит с двуглавым императорским орлом… Вот почему второй сын Павла назван Константином, а не Петром или Иоанном, вот почему у него кормилица-гречанка и дядька-грек, ставший впоследствии видным лицом, – граф Курута. Учрежден также греческий кадетский корпус, новая греческая епархия в Херсоне, вверенная болгарину епископу Евгению. В Петербурге выбивали медали с символическими и многозначительными изображениями: на одной стороне – изображение императрицы, на другой – Константинополь в пламени, минареты, обрушивающиеся в море, и над ними сияющий крест в облаках. В этом отношении очень поучительно чтение «Дневника» Храповицкого. 17 августа 1787 года Екатерина рассматривает тайный проект Потемкина о завоевании Баку и Дербента. Их можно захватить, воспользовавшись волнениями в Персии, и, присоединив к ним еще кое-какие земли, закруглить границы новой русской провинции под названием Албания: это предварительное удельное княжество для великого князя Константина. 21 апреля 1788 года поднимается вопрос о Молдавии и Валахии: они останутся независимыми, чтобы послужить основанием для будущей Дакии, то есть будущей греческой монархии. 9 октября 1789 года Екатерина уже совершенно раскрывает карты. Греков пора «оживить»: Константин возьмет на себя это дело. Этому мальчику предстоит большое будущее. В тридцать лет он сумеет «проехать из Севастополя в Царьград»… Вот приблизительно все, что было постоянного и устойчивого в воззрениях Екатерины Великой на дела мира сего. Постараемся разобраться в остальных ее идеях.

II

Это полный хаос – грандиозный по размерам, но беспорядочный по содержанию. К счастью, в бумагах Екатерины сохранился документ, который опять послужит нам путеводной нитью: это тоже автобиографический набросок, написанный Екатериной в 1789 году, – что-то вроде отчета перед судом собственной совести.

«Если мой век меня боялся, – читаем мы, – то был глубоко не прав; я никогда никому не хотела внушить страха; я хотела бы, чтобы меня любили и уважали, поскольку я этого сто́ю, но не больше. Я всегда думала, что на меня клевещут, потому что не понимают меня. Я встречала многих людей, которые были бесконечно умнее меня. Я никогда не ненавидела и не презирала. Мое желание и удовольствие состояли в том, чтобы сделать других счастливыми… Честолюбие мое, наверное, не было злым, но, пожалуй, я взяла на себя слишком много, считая людей способными стать разумными, справедливыми и счастливыми… Я высоко ставила философию, потому что душа у меня была всегда искренне республиканской. Я согласна, что это, может быть, странный контраст: душа моего закала и неограниченная власть, принадлежавшая мне, но зато никто в России не может сказать, чтобы я этою властью злоупотребляла. Я люблю изящные искусства исключительно по природной склонности. Что касается моих сочинений, то я всегда смотрела на них как на пустяки; я просто любила пробовать перо в различном роде; мне кажется, что все, что я написала, довольно посредственно; поэтому я никогда не придавала этому никакого значения, кроме развлечения, которое это мне доставляло. Что касается моего поведения в политике, то я старалась следовать предначертаниям, которые казались мне наиболее полезными для моей страны и наиболее выносимыми для других. Если бы я знала лучшие, то следовала бы им… Хотя мне отплачивали неблагодарностью, никто, по крайней мере, не скажет, чтобы я сама бывала неблагодарной. Я часто мстила врагам тем, что делала им добро или прощала их. Человечество вообще имело в моем лице друга, который ни при каких обстоятельствах не изменял ему».

В этих строках очень много здравого смысла, как почти во всем, что писала или делала Екатерина; но в них также и очень много самодовольства. Екатерина, очевидно, твердо убеждена в том, что не изменяла в течение всей жизни тем четырем правилам поведения, которые наметила себе и которые в том же 1789 году предписывала в одном из писем к Потемкину: «Будь верен, скромен, привязан и благодарен до крайности». Она ставила себе в актив еще и другие заслуги и качества, отрицая в себе только – и то с оговорками – литературный талант. Год 1789-й для нее вообще время, когда она сосредоточилась, оглянулась назад и постаралась отдать себе отчет в своем «я». И результат этого внутреннего экзамена, по-видимому, удовлетворил ее. Искренна ли она при этом? Вероятно: так же искренна, как и 6 июня 1791 года, в самый разгар второй турецкой войны, начатой исключительно из-за ее честолюбия и продолжавшейся всецело благодаря ее энергической воле; она писала: «Мы никогда войны не начинаем, но защищаться умеем».

Как женщина, способна сама вообразить и старалась убедить других, что Польша первая открыла в 1772 году враждебные действия против России, а Суворов, взяв Варшаву двадцать лет спустя, только защищал Петербург.

Но рассмотрим наиболее характерные черты в этой исповеди Екатерины. Она говорит, что ценила философию. Мы думаем, смешивает тут философию с философами. Да и эти последние не всегда пользовались ее милостями. Граф Гюлленборг сказал ей, что у нее «философский ум», потом Вольтер повторил ей то же самое, и она кончила тем, что поверила им. Но мы уже говорили: это одно из основных заблуждений ее жизни. В действительности ум ее чисто практический и, по-видимому, совершенно непригодный к отвлеченному мышлению. Она всегда приспосабливала мысли к своим интересам. И разве хоть когда-нибудь остановилась на абстрактной идее? Даже те ее замечания, в виде философских изречений, которые попадаются, положим редко, в ее переписке и разговорах, все-таки носят не отвлеченный характер; например, ее слова, когда она словно провидела тот высший социальный закон, который, согласно современной науке, управляет человечеством: наблюдая из окна за воронами и галками, весело летавшими в воздухе после сильного грозового дождя, она заметила: «После дождей выползли из земли червяки; они (птицы. – К. В.) их едят». И прибавила: «Tous se mangent dans ce mondeci» («Все пожирают друг друга на этом свете»). Или другой ее афоризм, где она рисует недурной портрет своих приближенных: «Суждения придворных принадлежат обыкновенно к тем, которые заслуживают меньше всего внимания. Эти господа, несмотря на то, что задирают нос кверху, близоруки. Они похожи на людей, стоящих внизу башни: то, что находится наверху ее и видно лишь с высоты птичьего полета, обыкновенно ускользает от них».

Но если у нее не было философских идей в прямом значении этого слова, то каковы ее религиозные убеждения? Это загадка. Мы не говорим, конечно, о вере, в которой она родилась: давно забыта и совершенно вычеркнута и из памяти, и из совести, – забыта настолько, что в 1774 году Екатерина могла спокойно написать: «Мартин Лютер был невежественный мужик». Но ее новые религия и вероисповедание? Временами кажется, что она относилась к ним свысока: по правде говоря, просто над ними смеялась. Описывая Гримму Киев, эту святыню России, передала ему поклон от благоверного князя Владимира и выражалась чрезвычайно вольно о его мощах, которым ходила поклониться. Румянцева называла Николаем Угодником и по этому поводу пускалась в каламбуры, очень далекие от духа православия. Ее шутки насчет приготовления святого мира в Москве тоже несколько дурного тона.

Все это, впрочем, вольнодумство в духе Вольтера. Но была ли Екатерина при этом и деисткой, как ее учитель? В 1770 году она писала госпоже Бельке: «Я радуюсь, что принадлежу к глупцам, верующим в Бога».

Но зато иногда она производила впечатление последовательницы чистого рационализма. «Эйлер предсказывает нам конец мира к июлю будущего года, – писала она. – Он для этого нарочно вызывает две кометы, которые уж не знаю, что именно, сделают Сатурну, и тот в свою очередь явится нас уничтожить. Но великая княгиня (Мария Федоровна, супруга великого князя Павла. – К. В.) убеждает меня этому не верить, потому что еще не исполнились все пророчества Евангелия и Апокалипсиса, а именно не явился антихрист и верующие не объединились. А я на все это отвечаю, как севильский цирюльник. Я говорю одной: „Да благословит вас Бог”,– и другому: „Оставьте меня в покое”,– и продолжаю жить по-старому. Что вы об этом думаете?»

Но когда в 1790 году исповедовавший Екатерину священник засомневался в искренности ее веры, она сумела ему ответить. «Я сейчас сказала tout le Symbole (весь символ веры), – говорила она Храповицкому, – а ежели хотят доказательств, такие дам, о которых они и не думали. Я верю всему, на семи Соборах утвержденному, потому что святые Отцы тех времен были ближе к апостолам и лучше нас все разобрать могли».

Но к чему она относилась, безусловно, без всякого уважения – видно по многочисленным заметкам, рассеянным в ее переписке, – это к внешним проявлениям культа, к обрядам, momeries, как она их называла. Положим, нападала обыкновенно только на обряды католической церкви, но ясно, что ее наблюдения и сарказмы метили, в сущности, дальше, так как православная церковь в этом отношении мало уступает римской. Говоря об одном церковном обычае, распространенном в Испании, Екатерина писала: «Этот смешной обряд, увеличивая собой общее число обрядов на земле, соединяет в одно и то же время религиозные церемонии с детскими играми и носит несомненный отпечаток духа той страны, откуда он произошел, и ее национальный характер. Эта страна кишит монастырями, конгрегациями, духовными, светскими и каноническими братствами, аббатствами, пребендами и т. д. Все люди, состоящие их членами, дают самые прекрасные обеты. Но тем не менее бесполезность этих учреждений для человечества была так прекрасно доказана во всех наиболее просвещенных странах, что там стремятся вследствие этого уменьшить их число. Тот, кто делает добро для добра, не нуждается ни в обрядах, ни в особых одеяниях, настолько же смешных, насколько легкомысленных».

Екатерина стремилась, значит, подражать в данном случае примеру «наиболее просвещенных стран». Когда Папа высказал неудовольствие по поводу секуляризации некоторых владений германского духовенства, она писала: «Сколько шуму из-за того, что будет дюжиной или десятками двумя монастырей меньше или больше на свете! Точно никогда прежде не секуляризовали духовных земель! А я когда хочу, чтобы у меня было одним монастырем меньше, то прямо посылаю им сказать: „Уходите-ка в другой монастырь”, и никто об этом не говорит и этим не трогается».

И однако!.. 4 апреля 1790 года в письме к адмиралу Чичагову, ожидавшему со дня на день сражения со шведским флотом, Екатерина послала ему образ. Такой же образок имел при себе и адмирал Спиридов при Чесменской битве. Но это еще не все. Подписывая письмо Чичагову, Екатерина перекрестилась. И делала это не впервые, потому что за два года до того, отправляя адмиралу Грейгу приказ о бое, тоже осенилась крестом. Поступала ли она при этом искренне? Казалось бы, да. А между тем приходится думать, что это только игра с ее стороны, известный театральный прием и политический расчет, который она сама объясняет так: «Есть люди, которые колдовство с набожностью мешают; но надо уметь пользоваться народными верованиями». Итак, вера двух ее храбрых адмиралов в помощь икон в ее глазах лишь суеверие, и она посылала им образа только для того, чтобы поощрить наивное верование этих простодушных людей. Но кресты – зачем и для кого это делала Екатерина?..

Иногда кажется, что и дух протестантства не совсем угас в ней – с таким ожесточением она нападала при всяком удобном случае на католичество и на Папу, что вовсе не согласно с духом православной церкви, более терпимой, индифферентной или примиряющей.

«Я не завидую, – писала она Иосифу II в 1782 году, – тому редкому преимуществу, которым пользуется в настоящее время ваше величество, находясь бок о бок с Пием VI. Откровенно говоря, мне хотелось бы, чтобы Папа уехал из Вены; не знаю почему, я не могу думать без некоторого беспокойства о его пребывании там. Итальянский священник – для всех, кто не католик, – всегда является предметом какого-то опасения».

Правда, что и Иосиф, глава Священной Римской империи, отвечал Екатерине в том же тоне: «Признаюсь искренне вашему величеству, что в течение тех трех часов, которые я аккуратно каждый день употреблял на то, чтобы болтать с ним (Папой. – К. В.) всякий вздор о теологии и о предметах, насчет которых мы произносили слова, сами их не понимая, нам случалось часто умолкать и смотреть друг на друга, как будто мы хотели сказать, что ничего не смыслим во всем этом. Но это было утомительно и противно».

В 1780 году, при свидании с австрийским императором в Могилеве, Екатерина хвалилась тем, что все время смеялась и разговаривала с ним, пока служили обедню в тамошней католической церкви. Это не помешало ей, впрочем, оценить и вполне одобрить ту пышность, с которой ее встретило духовенство этой церкви – иезуиты, только что поселенные ею в этой губернии. «Все другие монашеские ордена, – писала она тогда Гримму, – свиньи (sic) в сравнении с ними».

Но, несмотря на такое мнение об этом ордене, ее отношение к нему и представление о его достоинствах быстро и неожиданно в ней менялось. До 1785 года Екатерина была, по-видимому, в восторге и от самих иезуитов, и от того, что приняла их у себя после упразднения их папским приказом (21 июля 1773 г.). Ей казалось, что она сыграла этим славную шутку с Папой и сделала выгодное дело по отношению к соседней Польше, только что разорванной ею на клочья: иезуиты, «эти славные плуты-иезуиты», как она почти неизменно их тогда называла, должны помочь ей держать в подчинении и понемногу приручать к ней ее новых подданных – поляков из Белоруссии. И действительно, иезуиты старались услужить ей в этом деле, за что она была им очень благодарна. В течение нескольких лет жила с ними в мире, обмениваясь лишь любезностями. Добрые отцы устроили императрице великолепный прием в могилевском костеле; она воспретила продажу и конфисковала имеющиеся в России экземпляры истории ордена, оскорбительной для него. Они воскуряли перед нею фимиам – она собиралась защищать их «против ветра и бури». «Это, – говорила она, – слишком ценные семена, чтобы дать им погибнуть… Черт возьми, как они ловки!» Но вдруг все изменилось. «Славные плуты» стали просто «плутами». В чем же они провинились? Осмелились вмешаться не в то дело, которое она им предназначала, и подняли вопрос об объединении церквей. «Это скоты, вот и все, и притом скоты глупые и скучные. К ним в России нет ни на грош доверия», – сразу решила Екатерина.

Когда же во Франции разразилась революция и стала грозным призраком перед соседними престолами, опять вспомнила о прежних любимцах. Одних солдат герцога Брауншвейгского, казалось ей, теперь уже недостаточно, чтобы восстановить политический и общественный порядок: вместе с армией следует отправить еще несколько тысяч иезуитов, которые довершат начатое войсками дело.

Но интересно знать: устраивая отцов-иезуитов у себя в Белоруссии, не хотела ли императрица доказать этим в то же время и свою веротерпимость? Это очень возможно. Начиная с 1763 года она словно вменяет себе в честь следовать самым либеральным идеям в этом отношении. Когда иезуиты, еще не упраздненные в то время, отказали в погребении какому-то французу в Москве, потому что тот не приобщился перед смертью Святых Тайн, она приказала выселить этих монахов из города и гордилась своим поступком перед Вольтером. Она даже воспользовалась этим случаем, чтобы заклеймить перед своим учителем в красноречивых выражениях всякую нетерпимость вообще: «Все чудеса мира не смоют позорного пятна: запрещения печатать Энциклопедию!» – писала она. В то же время и с сектантов православной церкви, раскольников, снята вековая опала, в которой они жили: им возвратили гражданские права, стали допускать к присяге, до свидетельских показаний в суде. Но вскоре с ними случилось то же, что впоследствии и с иезуитами. Начиная с 1765 года против них опять поднялись гонения. Осмелев, раскольники решили, что им даровано вместе с другими правами и право строить храмы, но не тут-то было! Святейший Синод стал взывать к Сенату; Сенат постановил уничтожить раскольничьи молельни, и Екатерина допустила исполнение этого приговора.

Мы знаем, что она не могла похвастать большой строгостью принципов. Абсолютное не удел этой абсолютной самодержицы России, и она наверняка изобрела бы оппортунизм, если бы он не существовал задолго до нее. В 1772 году ей пришлось решать еще другой религиозный вопрос: постыдная секта скопцов получила неожиданное и угрожающее распространение в Орловской губернии. Тогда Екатерина, забыв всякую веротерпимость и гуманность, решительно взялась за кнут. Она находила, что быстрая и короткая расправа лучше всего произведет «утушение в самом начале подобных безрассудных глупостей». Ошибалась ли она, рассуждая так? В том же году, опять при решении религиозного вопроса, она явилась совершенно в ином свете. Добившись репрессий для раскольников, Синод принес ей жалобу и на губернатора Казани, который вопреки прежним указам разрешил построить в городе несколько мечетей. Екатерина ответила Синоду следующими благородными словами: «Как Всевышний Бог на земле терпит все веры, языки и исповедания, то и она, из тех же правил, сходствуя Его святой воле, и в сем поступает, желая только, чтоб между подданными ее всегда любовь и согласие царствовали». И прибавляла, что губернатор действовал согласно ее наказу.

Но почему она разрешала мечети и закрывала молельни раскольников? Потому, что в деле раскольников, как и скопцов, не только религиозная, но и политическая и общественная подкладка. Казань – татарский, магометанский город, как Белоруссия – польская провинция, и, не препятствуя их населению строить свои храмы, Екатерина просто разрешала этим вопрос внутреннего спокойствия в своем государстве. Поручая Волкову дело скопцов, предписывала ему судить их гражданским судом, в обыкновенном административном порядке.