Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Императрица обратила дело в шутку: «Хорошо, я согласна, это вы дали мне корону, Бецкий! Но зато я возьму ее теперь только из ваших рук. Поручаю вам изукрасить ее как возможно лучше и отдаю в ваши руки все драгоценности императорского дома».

Бецкий принял эту шутку всерьез. Он наблюдал за работой ювелиров, изготовлявших царский венец для коронования Екатерины, и этим удовлетворился. Так, по крайней мере, рассказывает нам эту историю княгиня Дашкова. Но возможно, что отчасти этот рассказ – плод ее воображения.

В общем, как уже говорилось выше, Екатерина показала себя столько же щедрой к друзьям, как и великодушной к врагам. Ее царствование начиналось счастливо. Восторг, с которым встретила столица ее восшествие на престол, отозвался радостью даже в самых отдаленных провинциях. Но внезапно ясная заря омрачилась темной тучей. 18 июля, вернувшись из Сената, где читала манифест с искусно составленным описанием событий, предоставивших ей власть, Екатерина собиралась уже выйти ко двору, как в ее уборную ворвался человек, весь в поту и в пыли и в растерзанном платье. Это князь Барятинский во весь опор примчался из Ропши и привез императрице письмо от Алексея Орлова, извещавшее ее о смерти Петра III.

IV

При каких обстоятельствах скончался Петр? Это тайна. Нигде в Европе историк не наталкивался на такие затруднения, как в России, пытаясь прочитать истину сквозь официальные пояснения, которые придаются здесь великим государственным событиям. Гранитные стены дворцов непроницаемы, и уста их обитателей замкнуты.

Петр с поразительной легкостью примирился со своим положением. Он сводил все свои жалобы к трем просьбам: вернуть ему любовницу, обезьяну и скрипку. Время он проводил за тем, что пил и курил. 18 июля его нашли мертвым. Вот почти все, что мы знаем достоверно.

Что смерть его была насильственной, почти нельзя сомневаться. В то время все были твердо уверены в этом. В письме к герцогу Шуазелю заведующий делами французского посольства Беранже говорит, что у него в руках ясные доказательства, «подтверждающие основательность всеобщего убеждения». Сам он не видел гроба государя, выставленного по обычному церемониалу для поклонения, так как дипломатический корпус не приглашен туда и Беранже знал, что всех направлявшихся в церковь на поклонение Петру отмечали. Но он послал посмотреть на покойного государя верного человека, чей рассказ подтвердил его подозрения. Тело несчастного монарха совершенно черно, «сквозь кожу просачивалась кровь, заметная даже на перчатках, покрывавших руки». У лиц, которые по народному обычаю сочли долгом приложиться к устам покойника, распухли потом губы.

Из этих слов видно, какую большую роль играло воображение в рассказах о кончине Петра даже в дипломатических документах. Но факт насильственной смерти тем не менее кажется вполне достоверным. Что касается рода убийства, приходится, по-видимому, признать, что убийство действительно имело место, – предположения очень разноречивы. Одни говорили об отравлении бургундским, любимым вином несчастного, другие – об удушении. Большинство указывали на Алексея Орлова как автора, вдохновителя и даже собственноручного исполнителя этого преступления. Но существует еще другой рассказ, внушающий известное доверие[31]31
  Рассказ Шумахера, секретаря датского посольства в Санкт-Петербурге.


[Закрыть]. Он содержит совершенно иные данные. По этой версии, Орлов вовсе не причастен к этому делу. Не он, а Теплов сделал все или, по крайней мере, всем руководил. Повинуясь его приказанию, один шведский офицер на русской службе, Шваневич, задушил Петра ремнем от ружья. Убийство совершено при этом не 18-го, а 15 июля.

Был ли убийцей Орлов или Теплов, может показаться на первый взгляд вопросом второстепенным, неважным. Но, в сущности, это не так. Если преступление совершено Тепловым, он, несомненно, действовал по внушению самой Екатерины. Как иначе решиться на такой шаг? Орлов – дело другое. Он и его брат Григорий были и оставались еще некоторое время как бы хозяевами созданного ими положения и могли по собственному желанию довести до конца игру, в начале которой поставили на карту собственную жизнь: не спрашивали мнения Екатерины, когда решили произвести государственный переворот; возможно, и теперь обошлись без ее согласия.

«Императрица ничего не знала об этом убийстве, – уверял Фридрих графа Сегюра двадцать лет спустя. – Она услышала о нем с непритворным отчаянием: предчувствовала приговор, который теперь все над ней произносят».

«Все» – сказано несколько сильно. Но большинство, бесспорно, разделяли убеждение, повторенное потом Кастера, Массоном, Гельбигом и другими. В одной газете того времени, печатавшейся в Лейпциге, кончину Петра прямо сравнивали со смертью английского короля Эдуарда, убитого в тюрьме по приказанию своей жены Изабеллы (1327). Впоследствии, после опубликования «Записок…» княгини Дашковой, в общественном мнении произошел некоторый поворот. По ее словам, после смерти Екатерины Павел будто бы нашел в бумагах императрицы письмо Алексея Орлова, написанное сейчас же после трагического события; в нем Орлов открыто признавал себя автором преступления. Это письмо полно и опьянением кровью, и ужасом, и раскаянием. Император поднял тогда глаза к небу и сказал: «Благодарение Богу!» Но княгиня Дашкова, которая рассказывает об этой сцене, сама не присутствовала при ней, а граф Ростопчин, сохранивший копию с этого письма (напечатанного потом в «Архиве князя Воронцова»), говорит, что оригинал его уничтожен.

Даже в мнениях и догадках современных авторов насчет смерти Петра III существуют большие разногласия. Но нужно признать, что сама Екатерина способствовала тому, чтобы странная загадка осталась невыясненной: она окружила ее такой тайной, какая только во власти самодержавной императрицы. И если Екатерину осуждают теперь несправедливо, то она сама вызвала эту клевету на себя, так как не допустила, чтобы обнародовали правду. Ожесточение, с которым она преследовала опубликование всего, что имело отношение к печальному событию, дошло до того, что она ополчилась даже на сочинение Рюльера, хотя он и не высказал своего мнения относительно ее участия в убийстве. Затем, вопреки своему необыкновенному умению владеть собой, не сумела в минуту катастрофы держать себя так, чтобы заставить замолчать злые языки, хотя и проявила, несомненно, большую силу воли и недюжинный актерский талант. На совете, созванном ею впопыхах, решили держать страшное известие в тайне в течение двадцати четырех часов. И после совета императрица показалась при дворе, не выказывая на лице ни малейшего волнения. Только на следующий день, когда манифестом оповестили Сенат о мрачной кончине Петра, Екатерина сделала вид, что впервые узнает об этом: долго плакала в кругу приближенных и не вышла вовсе к собравшимся придворным.

Еще одно, последнее замечание, чтобы закончить обсуждение этого неразрешимого вопроса: ни Орлов, ни Теплов, ни кто другой – это достоверно известно – не преданы суду за драму в Ропше. Таким образом, ответственность за это преступление возложена как бы на саму императрицу: во всяком случае, она не восставала если и не против намерения убить Петра, то против самого убийства как уже совершившегося факта. Руки ее, только что ухватившиеся за императорский скипетр, уже запятнаны кровью. Впрочем, не одно это кровавое пятно впоследствии на них. Но, может быть, достигнув известной высоты человеческого величия, люди принуждены почти всегда нести на себе какое-нибудь позорное клеймо, что низводит их до всеобщего уровня.

А Екатерина, бесспорно, великая. Как, благодаря каким качествам и несмотря на какие недостатки мы попытаемся показать это теперь? Не задаваясь целью написать историю ее жизни, прервем здесь рассказ, которым хотели объяснить, как зародилась и началась удивительная судьба Екатерины. Этот предварительный исторический очерк казался нам необходимым, чтобы ярко и верно осветить то, что считаем истинной задачей своего труда: нарисовать портрет женщины и государыни, которая – и в том и в другом качестве – почти не знала соперниц в истории мира, и картину царствования, равного которому еще не было в истории великого народа.

Мы рассказали, каким образом Екатерина стала тем, чем была. Теперь расскажем, какой она стала.

Часть вторая
Императрица

Книга первая
Женщина

/. Красота Екатерины. – Противоречивые показания. – Голубые или карие глаза? – Портреты пером, карандашом и кистью, сделанные самой Екатериной, Гюльером, Чемесовым, Гичардсоном, принцем де Линем, графом Сегюром, мадам Виже-Лебрен. – Анекдот русского двора Император Николай. – Впечатления принцессы Саксен-Кобургской. – Легенды.

II. Характер. – Мнение Марии-Терезии и Марии-Антуанетты. – Мнение Екатерины о самой себе. – Эпитафия. – Преобладающие черты характера. – Честолюбие, смелость, решительность. – Фатализм. – Оптимизм и эвдемонизм. – Тщеславие. – Совет Потемкина английскому послу: «Льстите ей!» – Постоянная лесть и воспевание Екатерины среди ее приближенных. – «Bouts-rimés» графа Кобенцля и графа Сегюра. – Отсутствие самолюбия и кокетства. – Императрица и женщина. – Преувеличенное представление Екатерины о своем могуществе. – Она внушает это представление Европе. – Средства к тому.

III. Сила воли и непостоянство. – Отсутствие строго определенного направления. – Влияние Екатерины на русский народ. – Энергия и сила сопротивления. – Природный недостаток хладнокровия, возмещаемый громадным самообладанием. – Храбрость. – Оспопрививание. –

IV. Упрямство. – Трудоспособность. – Пристрастие к письменным занятиям. – Веселость. – «Гецепт, чтобы вполне развеселить кого-нибудь». – Надо быть веселой! – Неизменно хорошее расположение духа. – Детские игры. – Жмурки в шестьдесят пять лет.

V. Нравственное здоровье. – Простота общения в частной жизни. – Щедрость. – Доброта. – Была ли Екатерина жестокой? – Опять императрица и женщина. – Слуги обожают ее. – Анекдоты. – Нетерпение и живость.

VI. Темперамент. – Чувственность. – Не истерия и не нимфомания. – Догадки.

I

Сказать по правде, я никогда не считала себя чрезвычайно красивой, но я нравилась и думаю, что в этом была моя сила». Так определяет сама Екатерина характер женской привлекательности, данной ей от природы. Наслушавшись за свою жизнь, как ее сравнивали со всеми Клеопатрами мира, она, следовательно, не признавала все-таки эти сравнения справедливыми. Не потому, что не знала им цены. «Верьте мне, – писала она Гримму, – красота никогда не бывает излишней, и я постоянно придавала ей громаднейшее значение, хотя сама и не была очень хороша». Но, может быть, она имела обыкновение говорить о своей красоте в уничижительном тоне, поступая так по неведению, или скромности, или из особого, утонченного кокетства? Мысль об этом невольно приходит на ум, когда прислушиваешься к почти единодушным отзывам современников о ее внешности. Образ северной Семирамиды сиял во второй половине восемнадцатого столетия и на пороге девятнадцатого перешел в предания потомков не только как чудесное воплощение могущества, величия и торжествующего счастья, но также очаровательной женственности. В глазах всех или почти всех она была не только величественной, царственной и грозной, но в то же время и обворожительной и прекрасной, даже среди записных красавиц. Настоящая царица как по праву своего гения, так и по праву красоты. Pallas и Venus victrix!

Но ошибалась, по-видимому, не Екатерина, а именно эти современники, которые при взгляде на необыкновенную императрицу видели не ее, а созданное их собственным воображением волшебное существо. Иллюзия и обман зрения при этом настолько полны, что почти никто не замечал даже бросавшихся в глаза, хотя и незначительных недостатков в ее внешности. Так, все представлявшиеся государыне говорят о ее высоком росте, возвышавшем ее над толпой. А между тем в действительности она была ниже среднего роста и при этом с преждевременной склонностью к полноте. Впрочем, даже цвет ее глаз дал повод к странным противоречиям. По словам одних, они карие, по словам других, голубые. Рюльер примирил эти два крайних мнения, изображая их в своем описании карими с синеватым отблеском. Вот дословно портрет Екатерины, набросанный им приблизительно в год ее восшествия на престол. Ей тогда тридцать три года. У нас нет такого подробного описания ее внешности, относящегося к более раннему периоду. Портрет, сделанный Понятовским, имеет в виду время лишь за четыре или пять лет до того, и притом он написан пристрастной рукой влюбленного.

«Стан ее, – пишет Рюльер, – изящен и благороден, поступь гордая; все ее существо и манеры полны грации. Она имеет царственный вид. Все черты ее лица говорят о сильной воле. У нее длинная шея и лицо сильно выдается вперед; это особенно заметно в ее профиле удивительной красоты и в движениях головы, что она подчеркивает с некоторым старанием. Лоб у нее широкий и открытый, нос почти орлиный; губы – свежие, их очень украшают зубы; подбородок несколько велик и почти двойной, хотя она и неполна. Волосы у нее каштановые и необыкновенно красивые; брови темные; глаза карие, прекрасные, они отсвечивают синеватым отблеском; цвет лица чрезвычайно свежий. Гордость – вот истинный характер ее лица. В нем есть также и приветливость и доброта, но для проницательных глаз они кажутся только следствием ее крайнего желания нравиться».

Рюльер не был ни влюбленным, ни энтузиастом. Но сравним теперь его портрет с другим, нарисованным карандашом около того же времени русским художником Чемесовым. Сохранилось предание, что этот портрет заказан по просьбе Потемкина, которого Екатерина стала отличать вскоре после июльского переворота, а может быть, и несколько раньше. Екатерина осталась очень довольна работой Чемесова и назначила его секретарем при своем кабинете. А между тем что за удивительную императрицу изобразил он и как мало она у него похожа на то, что рисуют нам другие художники, скульпторы и авторы «Записок…», начиная с Беннера и Лампи и кончая Рюльером и принцем де Линем! Лицо Екатерины вышло у Чемесова, если хотите, даже приятным и умным, но таким неодухотворенным; скажем прямо – мещански заурядным. Может быть, виной тому костюм – какое-то странное траурное одеяние с причудливым головным убором, закрывающим лоб до бровей и возвышающимся сверху в виде крыльев летучей мыши. Но само лицо улыбающееся и в то же время жесткое; крупные и точно мужские черты выступают все-таки очень отчетливо и под этим чепцом: это какая-то немецкая маркитантка, переряженная в монахиню, но только не Клеопатра.

Впрочем, изображая Екатерину таким образом, Чемесов оказался, может быть, просто предателем, а Екатерина, узнав себя в его портрете, проявила лишь то полное непонимание художественных приемов, в котором впоследствии искренне признавалась Фальконе? До известной степени это возможно. Однако сохранился еще как бы снимок с рисунка русского художника: это портрет Екатерины, описанный несколько лет спустя Ричардсоном. Взгляд и ум этого англичанина, по-видимому, не поддавались ни иллюзиям, ни ослеплению. И вот в каких словах он излагает свои впечатления:

«Русская императрица выше среднего роста, сложена пропорционально и грациозна, хотя и склонна к полноте. У нее хороший цвет лица, и она старается еще украсить его румянами, по примеру всех женщин ее страны. Рот у нее красиво очерчен; зубы прекрасные; в синих глазах – пытливое выражение: не настолько сильное, чтобы назвать ее взгляд инквизиторским, и не такое неприятное, как у человека недоверчивого. Черты лица правильны и приятны. Общее впечатление такое, что нельзя сказать, что у нее мужественное лицо, но в то же время его не назовешь и вполне женственным».

Это написано не совсем в стиле Чемесова, с его наивным и почти грубым реализмом. Но и в том и в другом изображениях встречается одна общая черта, которая, кажется нам, характерна для лица Екатерины, налагала на него особый отпечаток и с пластической точки зрения сильно уменьшала, если вовсе не убивала, его прелесть. Это его мужской склад, проглядывающий, впрочем, и в других портретах сквозь волшебные и льстивые краски художников с менее добросовестной кистью, – даже в том, который так нравился Вольтеру и находится до сих пор в Фернее. А между тем Екатерина всегда зорко следила за тем, как ее изображали на полотнах. Когда в портрете, написанном Лампи незадолго до ее смерти, она нашла у себя возле носа морщинку, придававшую, как ей казалось, суровое выражение, это возбудило в ней враждебное отношение и к самому портрету, и к художнику. А Лампи даже славился тем, что никогда не говорил слишком жестокой правды своим моделям. Он стер морщину, и императрица – ей вскоре должно исполниться семьдесят лет – стала походить на нем на молодую нимфу. История умалчивает, осталась ли она на этот раз довольной.

«Какой вы меня себе представляли? – спросила Екатерина у принца де Линя, когда он в первый раз приехал в Петербург. – Высокой, сухой, с глазами как звезды и в больших фижмах?» Это было в 1780 году. Императрице исполнился тогда пятьдесят один год. И вот какой принц де Линь нашел ее. «Она еще недурна, – говорит он в своих «Записках…». – Видно, что она была прежде скорее красивой, нежели хорошенькой: величавость ее лба смягчается приятным взглядом и улыбкой, но этот лоб выдает ее всю. Не надо быть Лафатером, чтобы прочесть на нем, как в открытой книге, гений, справедливость, смелость, глубину, ровность, кротость, спокойствие и твердость. Ширина этого лба указывает и на большую память и воображение: в нем для всего хватает места. Ее немного острый подбородок не слишком выдается вперед, но все-таки обозначается резкой линией, не лишенной благородства. Вследствие этого овал ее лица неправилен, но она, вероятно, чрезвычайно нравится, потому что в ее улыбке много искренности и веселья. У нее, должно быть, был свежий цвет лица и великолепные плечи; они стали, впрочем, красивы в ущерб ее талии, бывшей когда-то тонкой, как ниточка: в России очень быстро полнеют. Она заботится о своей внешности, и, если бы не стягивала так волосы кверху, а немного спускала их, чтобы они обрамляли лицо, это шло бы ей несравненно больше. Что она маленького роста, как-то не замечаешь».

Но это опять слова энтузиаста. Впрочем, граф Сегюр, который, как дипломат, считал себя более беспристрастным, описывает Екатерину почти в тех же выражениях. «Из ее былой красоты дольше всего сохранились белизна и свежесть лица», – говорит он. Кастера объяснял по-своему эту победу Екатерины над невозвратными утратами. По его словам, «она сильно румянилась в последние годы царствования». Но Екатерина никогда не признавалась в этом. В ее письме к Гримму, написанном в 1783 году, мы читаем, например: «Благодарю вас за банки с румянами, которыми вы хотели украсить мое лицо; но когда я стала употреблять их, то нашла, что они так темны, что придают мне вид фурии. Поэтому вы извините меня, что, несмотря на всю мою знаменитость в том месте, где вы находитесь (Гримм в то время в Париже. – К. В.)… я не могу подражать или следовать этой прекрасной тамошней моде».

Самое авторитетное с эстетической точки зрения и, по-видимому, самое достоверное из всех – это описание, сделанное мадам Виже-Лебрен, которая, к сожалению, не видела Екатерину в ее лучшие годы. При этом она не могла похвастаться обращением с ней государыни, а это тоже гарантия искренности: Екатерина не согласилась ей позировать. Впоследствии мадам Виже-Лебрен написала императрицу кистью по воспоминаниям. Пером описывает ее так: «Прежде всего я была страшно поражена, увидев, что она очень маленького роста; я представляла ее себе необыкновенно высокой, такой же громадной, как и ее слава. Она очень полна, но лицо ее еще красиво: белые приподнятые волосы служили ему чудесной рамкой. На ее широком и очень высоком лбу лежала печать гения; глаза у нее добрые и умные, нос совершенно греческий, цвет ее оживленного лица свежий, и все лицо очень подвижное… Я сказала, что она маленького роста; но в дни парадных выходов, со своей высоко поднятой головой, орлиным взглядом, с той осанкой, которую дает привычка властвовать, она полна такого величия, что казалась мне царицей мира. На одном из празднеств она была в трех орденских лентах, но костюм ее прост и благороден. Он состоял из расшитой золотом кисейной туники с очень широкими рукавами, собранными посредине складками, в восточном вкусе. Сверху надет доломан из красного бархата с очень короткими рукавами. Чепчик, приколотый к ее белым волосам, украшен не лентами, а алмазами самой редкой красоты».

Екатерина рано привыкла высоко держать голову, когда находилась на людях, и сохраняла эту привычку всю жизнь. Благодаря этому, а также обаянию величия, окружавшему ее имя, она казалась несравненно выше, нежели была в действительности, настолько, что обманула даже такого зоркого наблюдателя, как Ричардсон. Искусство владеть собой и сохранять, несмотря ни на что, царственный вид, которым Екатерина владела в таком совершенстве, считается, впрочем, традиционным при русском дворе. Одна австрийская придворная дама передавала нам, например, свои впечатления при въезде императора Николая в Вену. Когда он вошел в Бург, в блестящем мундире, в сиянии мужественной красоты и величия, разлитого по всей его фигуре, стройный, надменный, на голову выше всех принцев, флигель-адъютантов, камергеров и офицеров, ей показалось, что она видит перед собой полубога. Она сидела на одной из верхних галерей и не могла оторвать глаз от этого прекрасного видения. Но вдруг оно исчезло. Толпа придворных удалилась; все двери закрылись. Члены императорской фамилии и лица ближайшей свиты остались одни. Но император – где же он был? Сгорбившись, сидел здесь же, на скамье, согнув свой высокий стан; на лице его читалось выражение бесконечной муки; его нельзя было узнать, он казался вдвое ниже, точно упал с высоты своего величия в бездну людского горя: прежний полубог был теперь просто жалким и несчастным человеком. Это происходило в 1850 году. Николай уже чувствовал первые приступы болезни, отравившей ему конец жизни и преждевременно сведшей его в могилу. Вне толпы он не скрывал своих страданий. Но на людях героическим усилием воли умел опять становиться великолепным императором прежних, уже минувших дней.

Так поступала, может быть, и Екатерина в последние годы царствования.

Принцесса Саксен-Кобургская, увидевшая ее впервые в 1795 году, начинает свой рассказ очень нелестно для Екатерины, говоря, что лицо старой императрицы напомнило ей ведьму: так она обыкновенно представляла их себе. Но впоследствии принцесса, по-видимому, несколько изменила свое первое впечатление: она тоже хвалит «удивительно красивый» цвет лица, сохранившийся у государыни, и находит ее вообще «олицетворением здоровой и бодрой старости, хотя за границей и говорят много о ее болезнях».

Екатерина между тем никогда не отличалась особенно крепким здоровьем. Она часто страдала головными болями, сопровождавшимися коликами, что не мешало ей, впрочем, до последней минуты смеяться и над медициной, и над докторами. Заставить ее принять какое-нибудь лекарство было делом нелегким. Однажды, когда ее врачу Роджерсону удалось убедить ее проглотить несколько пилюль, он пришел в такой восторг, что, забывшись, фамильярно хлопнул ее по плечу, воскликнув: «Браво, браво!» И она за это нисколько на него не обиделась.

Начиная с 1772 года Екатерина не могла уже читать без очков. Слух ее, вообще очень тонкий, тоже был подвержен странному страданию: ее уши воспринимали звуки неодинаково, не только в смысле силы, но и самого тона. Наверное, вследствие этого она и не понимала никогда музыки, как ни старалась ее полюбить. Она была совершенно лишена чувства гармонии.

Уверяли, что из шелковых платков, которыми она обвязывала себе на ночь голову, сыпались, когда их чистили, искры. То же явление повторялось будто бы и с простынями. Но все эти басни доказывают только, какое громадное влияние имела даже физическая сущность Екатерины на воображение современников, только что познакомившихся с таинственными открытиями Франклина. Нравственный ее облик таков, что лишь подкреплял все эти легенды.

II

Великая государыня и женщина, достойная всевозможного уважения, на которую Екатерина, впрочем, никогда не стремилась походить, называя ее иронически «святой Терезией», писала в 1780 году: «Нынешней зимой император намекнул мне шутя, что хочет свидеться с русской императрицей. Вы можете себе представить, как мне неприятно его намерение: как из-за впечатления, которое это свидание произведет на другие державы, так и вследствие отвращения и ужаса, которые внушают мне такие характеры, как русская императрица».

А между тем нам кажется, что Екатерина и стала великой именно благодаря своему характеру. В нем свои недостатки и даже пороки: соответственно его силе они приняли такие же громадные, если хотите, чудовищные, размеры, как и он. Но в общем это характер блестящий и достигавший временами редкой высоты.

«Отвращение и ужас», с которыми относилась к ней Мария-Терезия, не мешали, по-видимому, этой последней вступить в союз со столь нелюбимой ею государыней и совершить с ней рука об руку раздел Польши. Мария-Антуанетта, разделявшая неприязненные чувства матери, на практике тоже готова забыть о них.

«Что бы я ни думала о русской императрице, – писала она в свою очередь, – я была бы ей чрезвычайно признательна, если бы ее политика обеспечила нам мир».

Таким образом, Екатерина являлась чудовищем, лишь если рассуждать отвлеченно. Но даже и с такой точки зрения мнение Марии-Терезии и Марии-Антуанетты кажется нам слишком строгим: сомнительно, что чудовище способно вызывать к себе при жизни всеобщее поклонение и оставить потомству такое прочное и ценное наследство, как Екатерина. Она, бесспорно, очень сложная натура, почти не поддающаяся исследованию, к которому мы хотим теперь приступить. И, как бы сама предчувствуя, с какими затруднениями придется встретиться ее будущим биографам, она, словно сжалившись над ними, наметила для них путь, расставив кое-где вехи: не говоря о ее «Записках…», в которых психология занимает довольно мало места, она оставила нам еще что-то вроде краткой автобиографии и небольшой опыт собственной характеристики. Вот автобиография. Она сохранилась на листе бумаги: на оборотной стороне какою-то другой, незнакомой рукой написана эпитафия сэру Тому Андерсону, одной из любимых собак императрицы. И по образцу этого надгробного слова, посвященного нежно любимому ею существу, Екатерина, в одном из приступов юмора, так часто бывавших у нее, составила собственную эпитафию, «боясь, – говорит она (зимой 1778 г.), – что умрет к концу Масленицы, потому что должна присутствовать на одиннадцати маскарадах, не считая обедов и ужинов». Мы списываем эту эпитафию дословно:

«Здесь покоится Екатерина Вторая, родившаяся в Щецине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Россию в 1744 году, чтобы вступить в брак с Петром III. Четырнадцати лет она составила тройной план: понравиться своему супругу, Елизавете и народу. Она ничего не упустила, чтобы достигнуть этой цели. Восемнадцать лет тоски и одиночества дали ей возможность прочесть много книг. Достигнув престола России, она стремилась к благу и хотела доставить своим подданным счастье, свободу и собственность. Она легко прощала и никого не ненавидела. Снисходительная, нетребовательная и веселая от природы, с душой республиканца и добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей давалась легко; она любила общество и искусства».

А вот и характеристика, сделанная ею самой. Она помещена в письме к Сенаку де Мейлану, написанном в мае 1791 года:

«Я никогда не находила, что у меня творческий ум; я встречала множество людей, которых без всякой зависти признавала гораздо умнее себя. Руководить мною всегда очень легко, потому что, чтоб добиться этого, надо только представить мне несравненно лучшие и более основательные идеи, нежели мои; тогда я становилась послушной, как ягненок. Причина этого лежит в страстном желании, никогда не оставлявшем меня, чтобы совершилось благо моего государства. Я имела счастье найти добрые и истинные принципы, благодаря чему достигла больших успехов. У меня были несчастья, проистекавшие из ошибок, за которые я не ответственна; они и случились, может быть, только потому, что не исполнялось в точности то, что я предписала. Несмотря на всю мою податливость от природы, я умела быть упрямой или твердой, как хотите, когда мне это казалось необходимым. Я никогда никого не стесняла во мнениях, но при случае твердо держалась своего. Спорить я не люблю, потому что, по-моему, каждый всегда остается при своем мнении. Впрочем, я и не сумела бы говорить достаточно вразумительно (fort haut). Я никогда не помню зла. Провидение поставило меня на такое место, что я не могу быть злопамятна по отношению к отдельным лицам, так как считаю обе стороны неравными, если рассуждать по справедливости. Я вообще люблю справедливость, но нахожу, что строгая справедливость – не справедливость и что для человеческой слабости достаточно просто правосудия. Во всех случаях я предпочитала применять по отношению к людям гуманность и снисходительность, нежели строгие правила морали, по-моему часто плохо понимаемые. Мною руководило в этом мое сердце, которое я считаю мягким и добрым. Когда старики проповедовали мне строгость, я признавалась им в своей слабости, заливаясь слезами, и некоторые из них соглашались со мной, тоже проливая слезы. Я по природе весела и искренна; но слишком долго жила среди людей, чтобы не знать, что есть желчные умы, которые не терпят веселости, и что никто вообще не выносит ни правды, ни откровенности».

«Вот приблизительно мой портрет», – написала Екатерина в заголовке этих строк. Очень приблизительный, думаем мы, и не потому, что́ в нем многого недостает, но именно в силу того, что́ в нем указано. Так, неспособность к злопамятности, которую приписывает себе Екатерина, столько раз ссорившаяся с Фридрихом, насколько можно судить, только из-за нескольких резких замечаний, высказанных ей королем-философом, является чертой характера, довольно неожиданной для нее. Даже граф Сегюр в эпоху, когда он еще не грешил излишней строгостью к русской императрице, встретившей его с исключительной любезностью, подчеркивает совершенно противоположную незлопамятности черту в нраве Екатерины.

«У императрицы, – читаем мы в одной из его депеш, – без сомнения, много достоинств: здравый рассудок, смелая душа, проницательный ум и очень доброе сердце; но она податлива, недоверчива, впечатлительна, и ее оскорбленное или польщенное самолюбие всегда влияет на ее политические взгляды. Из-за пустых пересудов на ее счет в Версале, из-за холодности со стороны нашего двора или со стороны императора, из-за малейшей ошибки, которую я сам могу сделать, она способна изменить свои намерения: например, относится враждебно к прусскому королю, потому что он предположил у нее болезни, которых у нее в действительности нет».