Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

«Что вам угодно, милостивый государь?» – спросил великий князь. «Вы не узнаете меня, ваша светлость!» – «Я прекрасно вас узнаю: вы господин Клериссо». – «Почему же вы в таком случае ничего не говорите мне?» – «Потому что мне нечего вам сказать». – «Вы, значит, и здесь будете обращаться со мной, как у себя, ваша светлость, – не признавать меня как незнакомца – меня, архитектора императрицы, состоящего в переписке с ней! Я писал вашей матушке, чтобы пожаловаться на недостойный прием, который вы мне оказали». – «Напишите также моей матушке в таком случае, что вы мешаете мне пройти, милостивый государь! Она, наверное, вас поблагодарит за это».

Версия Гримма – он излагает этот инцидент в письме к Екатерине – значительно отличается от рассказа госпожи Оберкирх. Она кажется нам более правдоподобной. Павел, по-видимому, первый подошел к Клериссо, чтобы загладить свою вину перед ним, и стал напоминать очень любезным тоном те похвалы, которые расточал ему во время их первого свидания. Но Клериссо резко оборвал эти запоздавшие излияния: «Граф, возможно, вы имели намерение сказать мне все это, но я этого не слышал!» – «В таком случае у вас нет ни слуха, ни памяти», – возразил нетерпеливо Павел.

Эти слова и вмешательство присутствующих положили конец неприятному разговору. «Никогда со мной так дурно не обращались, – сказал, смеясь, великий князь. – Меня всего даже бросило в жар». Великая княгиня пыталась потом поправить дело, но Клериссо остался непреклонным и в конце концов сделался даже груб. Графиня Северная просила его прислать ей модель и рисунки салона его работы, которым очень восхищалась, но он сухо ответил: «Я пошлю эту модель и эти рисунки моей августейшей благотворительнице, у которой графиня может их видеть».

Екатерина, разумеется, не признала сторону архитектора против наследника престола: она слишком высоко ставила престиж сана и царского достоинства. Но это столкновение само по себе не могло не произвести на нее тяжелого впечатления: она еще более укрепилась в мнении, что ее сын и наследник не умеет обходиться с людьми. Ее письма к нему и к невестке во время их путешествия, впрочем, полны материнской заботливости и любви. Продолжительная разлука с сыном как будто смягчила и умиротворила Екатерину. Но, возвратившись в Россию, Павел опять стал для нее угрозой и причиной тревоги. Разве не ходили прежде в народе слухи, что императрица ждет только его совершеннолетия, чтобы восстановить его права, то есть вернуть ему престол, который она занимала?

III

После заграничного путешествия отношения Павла с матерью еще более обострились. Он и великая княгиня жаловались, что императрица отнимает у них детей. Даже отправляясь в Крым, Екатерина хотела увезти с собой маленьких великих князей Александра и Константина Павловичей. Но родители так горячо восстали против этого, что она не решилась пойти против их воли. Кроме того, вопросы чисто государственного характера играли большую роль в этой ссоре матери и сына, становившейся изо дня в день все более ожесточенной. В июле 1783 года маркиз Верак, французский посланник в Петербурге, много раз предлагавший Екатерине услуги версальского двора, чтобы уладить враждебные отношения между Россией и Турцией, писал о равнодушном, даже пренебрежительном приеме, оказанном ему императрицей и ее министрами, но в то же время указывал на антагонизм между Екатериной и Павлом, в чем видел будущую надежду для Франции: «Великий князь решительный противник политической системы императрицы; этот принц, воспитанный в мудрых принципах покойного графа Панина, думает со смертельным огорчением о бедственном состоянии, до которого будет доведено его государство безграничной расточительностью его матери. Он смотрит на план нападения на турок как на проект, который вызовет полное разорение России, и лично крайне возбужден против императрицы, так как считает ее зачинщицей этого дела».

Когда разразилась война, Екатерина не позволила великому князю принять в ней участие. «Это была бы для вас новая обуза», – писала она Потемкину. А во время шведской войны разрешила Павлу отправиться в Финляндию, но Кнорринг, командовавший одним из корпусов действующей армии, как уверял впоследствии, получил приказ не сообщать его высочеству планов военных операций. В 1789 году, когда поднялся вопрос о разрыве с Пруссией, положение Павла приняло угрожающее сходство с положением Петра в последние годы царствования Елизаветы. По Петербургу пошли мрачные слухи. Знаменитый греческий проект императрицы тоже повод к постоянным столкновениям между ней и сыном: Павел относился к нему с нескрываемым неодобрением. Наконец, видя постоянные смены временщиков, он отказывал иногда матери в сыновнем уважении, а фавориты, со своей стороны, не считали нужным щадить великого князя. Однажды за обедом, когда цесаревич согласился с какой-то мыслью Зубова, тот спросил громко: «Разве я сказал какую-нибудь глупость?»

У молодого двора часты большие денежные затруднения. В 1793 году Екатерина просматривала со своим секретарем Державиным счета придворного банкира Сэтерланда – дела его настолько плохи, что со дня на день прекратит платежи. Перечисляя актив, Державин дошел до суммы, которую банкиру должно «одно высокое лицо, не очень любимое государыней». Екатерина сейчас же догадалась, о ком речь. «Вот как мотает! – воскликнула она. – На что ему такая сумма?!» Державин позволил себе напомнить императрице, что покойный князь Потемкин имел обыкновение брать еще более крупные займы; он указал на некоторые из них среди долгов Сэтерланду. Екатерина промолчала, и Державин стал читать дальше. Дошли до второго долга «высокого лица». «Вот опять, – вскричала в гневе Екатерина. – Мудрено ли после этого сделаться банкротом?!» Державин, желая подвести нового фаворита, Платона Зубова, который, по его мнению, платил ему за его преданность слишком скупо, обратил внимание императрицы на громадную сумму, недавно взятую Зубовым у банкира. Ничего не отвечая, Екатерина позвонила. «Нет ли там кого в секретарской комнате?» – спросила она. «Василий Степанович Попов, ваше величество». – «Позови его сюда». Попов вошел. «Сядьте тут, – сказала ему Екатерина, – да посидите во время доклада; этот господин, мне кажется, меня прибить хочет…»

Великий князь жил с женой в Гатчине или в Павловске, совершенно отдельно от матери и в разлуке с детьми, находившимися при императрице; не видал их иногда месяцами. Для свидания с ними ему требовалось испрашивать разрешения у графа Салтыкова, их воспитателя. Мы говорили уже, что в последние годы царствования Екатерины при дворе и в обществе сложилось убеждение – она лишит сына престола. Многие горячо желали этого. Все ждали манифеста – он прояснит этот важный пункт. Думали, что он появится 1 января 1797 года. По одной версии, манифест будто бы уже составлен и в нем обещано дать России конституционный строй с воцарением Александра, так как характер Павла несовместим с такой формой правления. В «Записках…» Энгельгардта и в отрывке «Записок…» Державина, дошедшем до нас, тоже говорится о подобном завещании императрицы, но без загадочного и сомнительного упоминания о конституционализме, так малосовместимом со взглядами Екатерины в те годы. Ода, написанная Державиным на восшествие на престол Александра I, тоже намекает на это, как и любопытное сочинение под заглавием «Разговоры в царстве мертвых Екатерины Великой с Петром Великим, Фридрихом II, королем прусским, и Людовиком XVI, королем французским», ходившее по рукам после смерти Екатерины. Государыня упрекает в нем Безбородко, которому вверено вышеупомянутое завещание, – наказал ее страну царствованием Павла.

Достоверно, что, когда Екатерине случалось говорить в своих письмах о будущем, ожидавшем Россию после ее смерти, она умалчивала о царствовании сына. Всегда указывала на Александра как на своего преемника. По-видимому, даже приняла в последние минуты решительные меры, чтобы предотвратить возмущение законного наследника.

Мать и сын виделись теперь только на официальных приемах. Писали друг другу церемонные письма. Во время своего короткого пребывания в финляндской армии – великий князь понял, что ему там нечего делать, – он почти ежедневно обменивался письмами с императрицей. Эти послания очень напоминают переписку испанского короля с Марией Нейбургской – в версии Виктора Гюго. Вот их образчик: «Любезная матушка, письмо Вашего Императорского Величества доставило мне чувствительное удовольствие, и слова Ваши тронули меня бесконечно.

Прошу Ваше Величество принять выражение моей признательности, а также уважения и преданности, с которыми пребываю…»

Ответ Екатерины: «Я получила, любезный сын, Ваше письмо от 5-го сего месяца с выражением Ваших чувств, на которые отвечаю взаимностью. Прощайте, будьте здоровы».

Письма чередуются одно за другим, повторяясь почти без вариантов.

IV

Но кто виновник этой ссоры, так жестоко разлучившей два существа, тесно связанные самой природой? Сохранилось много описаний внешности и характера Павла. Некоторые из этих портретов лестны для него, но таких очень мало. Известна его характеристика, сделанная принцем де Линем; кажется, она наиболее искренна:

«Работоспособный, слишком часто меняющий свои мнения и своих фаворитов, чтоб сейчас же взять нового фаворита, советника или любовницу; быстрый, пылкий, непоследовательный, – он станет когда-нибудь, может быть, опасным. Мыслит ошибочно, но сердце у него прямое; суждения его совершенно случайны. Недоверчив, подозрителен, в обществе любезен, в деловых сношениях невыносим, страстно предан чести, но, увлеченный своею вспыльчивостью, не всегда умеет безошибочно распознать правду. Разыгрывает недовольного, угнетенного, хотя его мать ничего не имеет против того, чтобы за ним ухаживали и давали ему возможность развлекаться сколько пожелает. Горе его друзьям, врагам, союзникам и подданным! Притом он чрезвычайно изменчив; но за то короткое время, когда хочет чего-нибудь в душе или когда любит или ненавидит, отдается чувству со стремительностью и упорством. Презирает свой народ и говорил мне в былое время в Гатчине такие вещи, которых я не смею повторить».

Впрочем, может быть, преклонение перед Екатериной заставляло очаровательного принца сгущать на своей палитре темные краски? Приведем свидетельство другого лица, более беспристрастного в данном вопросе и, наверное, самого авторитетного из всех. Среди придворных Екатерины у Павла друг и поверенный тайн, который должен стать всемогущим после смерти императрицы. Великий князь постоянно выказывал ему свою привязанность и даже уважение и осыпал милостями: не скрывал, что хочет сделать своим первым министром. Это граф Ростопчин. Вот что он пишет о своем привилегированном положении и о великом князе, сделавшем его своим избранником, графу Воронцову, русскому послу в Лондоне: «Для меня нет ничего в свете страшнее после бесчестия, как его благосклонность». В других письмах горько осуждает будущего императора: вечно со всеми препирается, изо всех наживает себе врагов и стремится подражать печальной памяти Петру III – по его примеру разыгрывает из себя, с вверенным ему небольшим гарнизоном, прусского короля. «Великий князь находится в Павловске постоянно не в духе, с головою, наполненною призраками, и окруженный людьми, из которых наиболее честный заслуживает быть колесованным без суда». Прогнал Александра Львовича Нарышкина, бывшего искренне ему преданным; жестоко оскорбил князя А. Куракина, которого еще накануне называл «своею душой». Преследовал своими ухаживаниями Нелидову, и та, чтобы спастись от них, просила у императрицы позволения покинуть двор и уйти в монастырь.

Нелидова, фрейлина великой княгини (если верить Рибопьеру, «мала ростом, дурна, черна, но очень умна»), имела нескольких предшественниц в милостях великого князя. Прежде всего фрейлину Шкурину – тоже выразила желание постричься и действительно сделала это; говорили, что Шкурина – дочь придворного истопника, находившегося в очень близких отношениях с Екатериной еще в бытность ее великой княгиней. Ее сменила Лопухина. Все эти привязанности не были, по-видимому, чисто платоническими, как чувство Павла к Нелидовой. Так, ходили слухи, что у княгини Чарторыйской, вышедшей вторым браком за графа Григория Разумовского, от Павла сын, которого назвали Семеном Великим.

Но ни одна из этих женщин не любила Павла. По рассказу Ростопчина, Нелидова открыто издевалась над ним и презирала его. Порвав с ним, осталась при дворе, где ее успех «бесил его» и делал смешным.

Но письма самого Павла, сохранившиеся для потомства, рисуют нам его в совершенно ином свете. Те, что он писал в 1776–1782 годах барону Карлу Сакену, одному из своих воспитателей, можно считать почти откровением: мы видим в них нежную, любящую, благодарную душу, возвышенный ум и даже известную долю здравого смысла. Барон Карл Сакен – русский посол в Копенгагене. Павел писал ему:

«Вы видите: я не бесчувствен как камень, и мое сердце не так черство, как то многие думают. Моя жизнь докажет это».

«Я предпочитаю быть ненавидимым, делая добро, нежели любимым, делая зло».

«Если я когда-нибудь заслужу что-либо хорошее, то знайте, что это благодаря вам, как и всем тем, кто старался смягчить мою сухую природу».

«Все блестящее несвойственно мне; становишься только неловким, стремясь быть тем, чем не можешь быть».

Павел не лишен, по-видимому, и острого природного ума. Во время пребывания в Париже, на обеде, который ему давали представители литературы, Лагарп удивился, услышав, что великий князь называет «превосходительством» (Excellence) своего врача Шеффера. Павел объяснил ему, что этот титул соответствует чину Шеффера. Лагарп сказал на это: «Но если врачи имеют в России генеральский чин, то какое же положение занимают там литераторы?» – «Если бы моя матушка была тут, – ответил Павел, – она, наверное, называла бы вас „высочеством”».

В другой раз граф д’Артуа предложил ему одну из английских шпаг, которыми Павел любовался. «Я лучше попрошу у вас ту, – сказал великий князь, – которой вы возьмете Гибралтар».

Как известно, граф д’Артуа готовился идти на юг Испании во главе экспедиции, оказавшейся, впрочем, неудачной.

Правда, не следует, может быть, верить всем этим анекдотам: ведь наследники императорских престолов так легко находят себе поклонников. Но каковы бы ни были природный ум и сердце Павла, их омрачала его крайняя нервность, по поводу которой ходили различные зловещие толки. Уже в октябре 1770 года Сабатье доносил герцогу Шуазелю, что у великого князя «бывали страшные конвульсии и совершенно недвусмысленные признаки очень сильного припадка падучей». Сабатье объяснял болезнь великого князя тем, что, как ему рассказывали, маленького Павла сильно испугали при свержении Петра III, сказав ему, что отец хочет его убить: ему сообщили это грубо и без всякой осторожности, не щадя ребенка, и это так поразило Павла, что на всю жизнь подорвало его здоровье. Аллонвиль приводит в своих «Записках…» другую версию – со слов эллиниста Виллуазона, «серьезного человека, имевшего долгие и постоянные сношения с великим князем». Умственные способности Павла пострадали будто бы от больших доз опия, которые он принимал при очень своеобразных условиях: «Граф, а впоследствии князь Разумовский, его близкий приятель, но связанный еще более интимной дружбой с великой княгиней, урожденной принцессой Дармштадтской, ужинал каждый день с августейшими супругами и не нашел иного способа, чтобы превращать трио в уединение вдвоем».

Сам факт слишком большой близости между графом Разумовским и первой супругой Павла установлен почти с достоверностью. Согласно депеше Дюрана графу Верженну, в октябре 1774 года Екатерина решила открыть на это глаза сыну, но безуспешно. И только после смерти великой княгини Павел узнал правду, найдя в бумагах покойной жены компрометирующую переписку. Разумовский получил тогда приказание выехать за границу. Но играл ли в этой придворной интриге какую-нибудь роль опий, сказать трудно.

Душевное здоровье Павла еще с малолетства внушало большие опасения. В 1781 году, проезжая через Вену, он должен присутствовать на придворном спектакле; решено дать «Гамлета»; актер Брокман отказался исполнить эту роль – не хочет, чтобы в зале было два Гамлета. Иосиф послал ему 50 червонцев в благодарность за его такт. Павел всегда нервен, раздражителен и крайне впечатлителен. В 1783 году маркиз Верак писал из Петербурга, что, узнав о внезапной кончине графа Панина, великий князь потерял сознание. Впрочем, уже одна та мрачная церемония, которую он разыграл при своем восшествии на престол, думая реабилитировать этим память отца, достаточно характерна, чтобы подтвердить подозрения в безумии, витавшие над головой Павла при его жизни и не утихшие после его безвременной кончины. Рассказ о том, что он приказал вынуть из гроба останки Петра III и посадить покойного императора на престол в знак коронования, вымышлен. В гробу несчастного императора (тело его не забальзамировано) через тридцать четыре года не оставалось ничего, кроме скелета. И сын Екатерины ограничился тем, что возложил на алтарь Петропавловского собора уродливый череп, который и увенчал царской короной.

Все знают также историю краткого правления наследника Екатерины, на которого она, естественно, смотрела с гневом и боязнью. И не простительно ли поэтому с ее стороны желание спасти свой народ от его печального царствования? Но зато, если рассудок ее сына и омрачен, то разве не виновница его безумия сама Екатерина, так равнодушно и невозмутимо погубившая его здоровье? Ведь мучительный бред больной души Павла мог быть вызван кровавой тенью ропшинского дворца…

V

Тяжким свидетельством против Екатерины в этой грустной и не вполне выясненной истории ее отношений с Павлом, так омрачившей ее блестящее и великое царствование, служит ее обращение с другим сыном, который не мог тревожить ни ее честолюбия, ни ответственности перед Россией. Как мы знаем, у Екатерины был побочный сын, названный Бобринским. Любила ли она его? По-видимому, нет. По крайней мере, заботилась ли о нем? Давала ему средства для жизни, позволяла путешествовать за границей и даже сорить деньгами. Но когда он стал злоупотреблять этим последним правом, отнеслась к нему с удивительным по своей непринужденности равнодушием.

«Что это такое, эта история с Бобринским? – писала она Гримму. – Этот молодой человек необыкновенно беспечен… Если бы вы могли узнать о положении его дел в Париже, то доставили бы мне удовольствие… Впрочем, он имеет полную возможность расплатиться сам: он получает 30 тысяч годового содержания…»

Два года спустя писала опять: «Очень жаль, что г. Бобринский входит в долги; он знает свои средства – они вполне приличны. Но, кроме них, у него нет ничего».

Давала, таким образом, понять, что не станет платить долгов сына; сверх того относительно умеренного содержания, которое назначено ему, он и его кредиторы ни на что больше не смели рассчитывать. И она сдержала слово. К концу 1786 года у молодого Бобринского уже несколько миллионов долга в Париже, не говоря о его кредиторах в Лондоне, от которых ему удалось бежать. Между прочим, он подписал вексель на 1 миллион 400 тысяч ливров на имя маркиза Феррьера. Екатерина все не принимала никаких мер, чтобы остановить безумства молодого человека. Но тут решилась: она выписала его в Россию и поместила в Ревель под строгий надзор. Но при этом не выказала ни малейшего желания видеть его и узнать ближе. Только бы оставил ее в покое, не требовал у нее денег и не заставлял говорить о себе – вот все, что ей от него нужно.

Это, безусловно, цинично. Но неужели голос материнства молчал в бесчувственном сердце Екатерины? Отрицать это трудно, нелегко и утверждать. Пусть холодна к сыновьям, зато нежно любила внуков. С 1779 года каждый день, в половине одиннадцатого, к ней приводили маленького Александра. «Я вам уже говорила и опять повторяю, – писала она Гримму, – что я без ума от этого мальчугана… Мы ежедневно делаем с ним новые открытия, то есть из каждой игрушки устраиваем десять или двенадцать новых, и стараемся перещеголять друг друга в изобретательности… После обеда мой мальчуган приходит ко мне опять, когда пожелает, и проводит у меня в комнате часа три-четыре». В том же году она стала учить азбуке великого князя Александра, «хотя он еще не умеет говорить и ему только полтора года». Она заботилась и о его костюмах. «Вот как он одет с шестого месяца своей жизни, – писала она Гримму, посылая ему образец детского платьица, скроенного по ее указаниям. – Все это сшито вместе, одевается сразу и застегивается сзади четырьмя или пятью маленькими крючками… Здесь нет никаких завязок, и ребенок не подозревает даже, что его одевают: ему просовывают незаметно руки и ноги в это платье, вот и все; это гениальное изобретение с моей стороны. Шведский король и принц прусский просили и получили от меня образец костюма великого князя Александра». Затем идут неизбежные рассказы, которые можно найти в письмах всех матерей: в них повествуется изо дня в день о всех проделках маленького чуда, свидетельствующих об уме, необыкновенном для его возраста. Однажды, когда гениальный ребенок был болен и дрожал от лихорадки, Екатерина нашла его в дверях своей спальни, закутанного в длинный плащ. Она спросила его, что это означает. «Я часовой, замерзающий от холода», – ответил Александр. В другой раз он стал приставать к горничной императрицы, прося, чтобы она сказала ему, на кого он похож. «На вашу мать, – ответила ему камер-юнгфера, – у вас все ее черты, нос, рот». – «Нет, не то, – сказал Александр. – А на кого я похож характером?» – «Ну, этим вы скорее похожи на бабушку». В ответ на это маленький великий князь бросился на шею старой девы и стал горячо ее целовать: «Вот это я и хотел, чтобы ты мне сказала!»

Этот анекдот отчетливо показывает взаимное положение Павла и Екатерины по отношению к его детям, которыми всецело завладела властная императрица. Приведем еще один отрывок из письма Екатерины к Гримму, где речь опять идет об обожаемом ею ребенке: «По-моему, из него выйдет превосходнейший человек, если только la secon-daterie не замедлит мне его успехи». Secondat, secondaterie – под этими своеобразными выражениями Екатерина разумела сына и невестку, с их взглядами на воспитание и политику, господствовавшими в Павловске и совершенно противоположными ее собственным воззрениям, по крайней мере в то время, так как прозвище Павла и его жены, очевидно, заимствовано ею у барона Secondat Монтескьё.

Маленький Константин не пользовался вначале благоволением у бабушки в равной степени с братом. Екатерина находила, что он слишком хрупок и тщедушен, чтобы быть внуком императрицы. «Что касается второго, – писала она после восторженных похвал Александру, – то я не дала бы за него десяти копеек; возможно, что я очень ошибаюсь, но думаю, что он не жилец на свете». Но вскоре и младший внук завоевал сердце Екатерины. Он вырос, окреп; в это время на южном горизонте России в воображении императрицы стала рисоваться Византийская империя, и вместе с этими мечтами в ней проснулась нежность к ребенку, вскормленному гречанкой Еленой.

Увы, мы должны признать: у Екатерины даже в горячей привязанности к внукам политика играла не только большую, но, пожалуй, главную роль. Можно быть уверенным, что политику найдешь во всем, что касается Екатерины: в чувствах и мыслях, увлечениях и антипатиях, даже в ее любви к младшему поколению своей семьи. Все, что кажется непонятным и загадочным в ней, объясняется этим словом. Мы не хотим, конечно, сказать, что сердце этой женщины, заслуживавшей, с одной стороны, всевозможного осуждения, а с другой – всяческих похвал, совершенно бесчувственно, как утверждали многие, или глухо, извращено и отзывчиво только на низкие инстинкты. Оно на одном уровне с ее умом, никогда не достигавшим большой высоты, как уже указывалось. Любить умела, но подчиняла любовь, как и все другие чувства, великой руководящей идее своей жизни, идее исключительно сильной и непоколебимой в ней, – политике и ее интересам. Полюбила однажды красавца Орлова за его красоту, но и за то, что он готов сложить голову, чтобы достать ей царский венец, и способен сдержать это слово. Холодна и даже враждебна к Павлу отчасти потому, что ей не удалось развить в себе материнское чувство (ребенка отняли у нее с колыбели), но главным образом потому, что он ей опасный соперник в настоящем и жалкий наследник в будущем. Страстно привязалась к маленькому Александру под влиянием таких же побуждений, относящихся к той же категории чувств и идей.

Письма, которые писала внукам при разлуке с ними, например в 1783 году, во время пребывания в Финляндии; в 1785 году, когда некоторое время жила в Москве, и в 1787 году, из крымского путешествия, полны теплоты, нежности и ласки. Невозможность взять их с собой на феерически разукрашенные дороги Крыма причиняла ей искреннее огорчение. Переговоры между Петербургом и Павловском по этому поводу все затягивались, и по денежным соображениям Екатерине пришлось положить им конец, пожертвовав своим удовольствием: каждый день промедления стоил ей 12 тысяч рублей. По этой цифре можно судить, во что обошлось все путешествие, вызывавшее справедливое удивление Европы.

В воспитании внуков Александра и Константина Екатерина полностью применила свои педагогические взгляды. Но результаты, достигнутые ею, далеко не блестящи. Только она сама приходила в восхищение от успехов, сделанных учениками. Другие, и среди них Лагарп, думали иначе. Лагарп не раз жаловался на дурные инстинкты и недостатки старшего великого князя; указывал на некоторые довольно некрасивые его поступки. В 1796 году, во время приезда шведского короля, при дворе невольно проводили параллель между молодыми людьми, оказавшуюся не в пользу внуков Екатерины. А между тем она приложила большие старания, чтобы сделать их лучше, и, не давая воли своей любви, применяла к ним, когда нужно, даже строгость. Так, однажды заметила, что при смене часовых, стоявших у императорского дворца, солдат задерживают дольше обыкновенного: этот спектакль задавали великим князьям, смотревшим из окошка. Екатерина сейчас же вызвала гувернера и сделала ему строгое внушение: государственная служба, особенно военная, создана не для забавы детей. А если великие князья заупрямятся, им следует сказать – бабушка не позволяет. Бесспорно, очень мудрый принцип. Но вся воспитательная система Екатерины не держалась на такой высоте.

Екатерина взяла исключительно на себя и заботу о браке своих внуков и внучек. Мнения родителей при этом не спрашивалось. Впрочем, мнения Павла не спрашивали даже тогда, когда вопрос шел о его собственной женитьбе. В Петербург вызвали в общем около дюжины немецких принцесс, одну за другой. Императрица хотела, чтобы ее сыну, а затем внукам было среди кого выбирать. И выбор действительно оказался богатый: три принцессы Дармштадтские, три Вюртембергские, две Баденские и три Кобургские. Принцессы Вюртембергские не поехали, впрочем, дальше Берлина, так как галантный к женщинам Фридрих потребовал, чтобы Павел сделал хотя бы полдороги навстречу невесте. Этот брак устроен стараниями принца Генриха Прусского, приезжавшего в 1776 году в Петербург. Старшая из принцесс еще прежде помолвлена с принцем Дармштадтским, но решено, что он откажется от нее, если «в нем есть хоть малейшая честность», как писал принц Генрих своему брату, если «он не захочет разрушать счастье двух держав». Принц Дармштадтский действительно показал себя «честным». Так как старшая сестра ускользала от него, он решил удовольствоваться младшей: «Ведь, в сущности, это одно и то же». Кроме того, как Фридрих и предвидел, отец принцессы не стал ждать его согласия, чтобы «ударить по рукам, раз дочери представлялась более выгодная партия». Затруднение встретилось только в выборе лютеранского пастора, достаточно «просвещенного», чтобы доказать будущей великой княгине, что она делает вещь, угодную Богу, изменяя вере отцов. Но ввиду того, что петербургский двор прислал 40 тысяч рублей на путешествие принцесс – «истинный бальзам», по выражению их матери, для расстроенных финансов дома, – это маленькое препятствие оказалось преодолимым.

Через несколько лет принцессы Дармштадтские приехали уже в Петербург. Их сменили две принцессы Баден-Дурлахские. Они сироты, и за ними послали графиню Шувалову, вдову автора «Epitre a Ninon», и некоего Стрекалова, который будто бы вел себя в пути как казак, похищающий грузинских девушек. Но в то время германские дворы не очень щепетильны. По приезде принцесс императрица пожелала видеть их приданое. Осмотрев его, сказала: «Милые мои, я не была так богата, как вы, когда приехала в Россию».

Старшая принцесса осталась в Петербурге и вышла замуж за великого князя Александра; младшая возвратилась домой – не понравилась Константину. Ей только четырнадцать лет, еще не сформировалась. Впоследствии вышла замуж за шведского короля. Празднества, сопровождавшие свадьбу Александра, последние блестящие и радостные торжества в царствование Екатерины. К дню свадьбы была сложена, между прочим, следующая эпиталама:

 
Ni la reine de Thèbes au milieu de ses filles,
Ni Louis et ses fils assemblant les familles,
Ne formerent jamais un cercle si pompeux.
Trois génerations vont fleurir devant Elle,
Et c’est Elle toujours qui charmera nos yeux.
Fière d’etre leur mère et non d’etre immortelle:
Telle est Junon parmi les dieux!
 
 
Ни царица Фив среди своих дочерей,
Ни Людовик и его сыновья, окруженные семействами,
Не представляли такого блестящего зрелища.
Три поколения будут процветать перед ней,
Но по-прежнему она очаровывает наши взоры,
Гордая тем, что она их мать, а не тем, что бессмертна:
Такова Юнона посреди богов!
 

На следующий год приезд принцессы Саксен-Кобургской с тремя дочерьми прошел уже менее заметно. Но на этот раз Екатерина нашла, что багаж их высочеств очень тощ. Они превзошли ее собственную бедность при ее приезде в Россию. Надо освежить гардероб всей семьи, прежде чем показать их при дворе, и Константин опять показал себя слишком требовательным. Но в конце концов все-таки остановил свой выбор на младшей из принцесс.

Итак, Екатерина решительно освободила себя от некоторых семейных привязанностей и долга вопреки голосу природы или хотя бы приличиям и заменила их другими чувствами, которым отдалась так же открыто и смело. Мы старались в свое время дать объяснение этой психологической загадке, но сознаем, что оно может вызвать не одно возражение. Обычные мерки неприложимы к крупным историческим фигурам, и тайна их побуждений и поступков часто остается непонятой и нераскрытой.