Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

«– Я себе ломаю голову, чтобы подвинуть венский и берлинский дворы в дела французские, – сказала она.

– Они не очень деятельны.

– Нет, прусский бы пошел, но останавливается венский. Они меня не понимают. Разве я не права? Есть причины, которые назвать нельзя. Я хочу подвинуть их в эти дела, чтобы развязать себе руки. У меня много предприятий неоконченных, и надобно, чтобы они (Пруссия и Австрия) были заняты и мне не мешали».

И Екатерина неожиданно забила в Европе тревогу. До этого времени она удовольствовалась тем, что обнародовала в Париже через своего посла Симолина (в августе 1790 г.) указ, предписывавший всем ее подданным выехать из Франции, чтобы они не осмелились поступить, как молодой граф Александр Строганов, вошедший вместе со своим наставником в состав революционного клуба. Но ей не приходило в голову запрещать в России зажигательные брошюры, печатавшиеся на берегах Сены. Россия оставалась единственной страной в Европе со свободным доступом для всех парижских газет. Один из номеров «Moniteur», впрочем, конфискован, так как в нем помещены непристойные отзывы о великом князе Павле и других лицах, близких ко двору, и с этого дня Екатерина выразила желание сама просматривать каждый номер газеты, прежде чем разрешать его к чтению. Вскоре ей пришлось прочесть оскорбления и по собственному адресу: ее называли «северной Мессалиной». «Это касается только меня одной», – заметила она гордо и пропустила этот номер. Она терпела в Петербурге присутствие родного брата Марата, который хотя и осуждал кровожадность последнего, но не скрывал собственных республиканских убеждений. Он служил воспитателем в доме графа Салтыкова и вместе со своим учеником часто являлся ко двору. Но в 1792 года ему уже пришлось отказаться от имени Марат и назваться Будри. Все внезапно изменилось при дворе Екатерины. Началась кампания императрицы против революции; вначале Екатерина вела ее исключительно из политических видов, без всякого энтузиазма, но мало-помалу вошла в новую роль и стала играть ее искренне и страстно, вложив в нее все свои мысли, чувства и инстинкты. Вступила в борьбу с революционным духом не только во Франции, у французов, но и у себя дома, у русских, чем проявляла, откровенно говоря, слишком много усердия. Для Франции составила в 1792 году записку о способе восстановить французскую монархию. Екатерина не выказала в ней большой глубины суждений. Ей казалось, что достаточно армии в десять тысяч человек, которая прошла бы страну из конца в конец и утвердила бы короля на престоле. Расход на эту армию не превышал бы 500 тысяч ливров, которые можно занять у Генуи. А Франция, которой возвратили бы ее короля, возместила бы впоследствии эти деньги. Для французов, проникнутых революционным духом и находившихся в пределах ее государства, Екатерина изобрела знаменитый указ 3 февраля 1793 года, который под угрозой немедленного изгнания принуждал их принести особую присягу: текст этой присяги не сумел бы более коварно составить и инквизиторский суд. Екатерина приняла такие же крутые меры и против собственных подданных. Чтобы предостеречь их от заразы якобинства, она решилась прибегнуть к средству, которое так искренне презирала в первые годы царствования. Узнав, что на пост московского губернатора назначен Прозоровский, Потемкин написал своей августейшей подруге: «Ваше величество выдвинули из вашего арсенала самую старую пушку, которая будет непременно стрелять в вашу цель, потому что своей собственной не имеет. Только берегитесь, чтобы она не запятнала кровью в потомстве имя вашего величества».

Согласно меткому выражению одного русского писателя, Прозоровский и его сподвижники по Москве и Петербургу – Архаров, Шешковский и Пестель – «как бы явились на свет божий из заброшенных застенков Преображенского приказа», уже отошедших в тьму преданий. Процесс публициста Новикова, осужденного на пятнадцать лет крепости за распространение издания, в котором сама Екатерина когда-то сотрудничала, положил начало новому режиму, горько оправдавшему опасения Потемкина. Екатерина дошла до того, что стала преследовать даже французские моды – например, высокие, прикрывающие подбородок галстуки, хотя петербургские денди, с князем Борисом Голицыным во главе, упорно продолжали их носить.

Нам еще придется вернуться к этой эпохе царствования Екатерины. Сейчас мы хотим только выяснить, какие новые идеи дал ей великий политический и общественный переворот конца восемнадцатого столетия. Эти идеи, надо признаться, ничтожны. Сквозь печальные ошибки и преступные увлечения Екатерина не сумела разглядеть благородного, высокого и великодушного в движении, которое изо всех сил стремилась подавить. Но, может быть, всего этого и нельзя понять только умом – для этого надо иметь известную возвышенность чувств, которой никогда не было у Екатерины. Стараясь победить французскую революцию издали, она успела в то же время и у себя на границе, на берегах Вислы, задушить все, что оставалось от свобод соседнего народа; положим, делала это из политических соображений, потому воздержимся произносить над ней свой приговор. Но зато, когда война с Польшей уже окончена, она, женщина, не нашла в себе сердечного порыва или, как великая государыня, – достаточной проницательности ума, чтобы оценить доблесть умирающей республики, реабилитировавшую Польшу в глазах потомства, эту отчаянную борьбу побежденных и их героя, воплощавшего в своем образе всю бесполезность последнего сопротивления и трагизм человеческой судьбы. Когда по приказанию Екатерины его, как злоумышленника, привезли в Петербург, она не пожелала даже его видеть. А это человек, которого Мишле назвал «последним рыцарем Запада и первым гражданином Восточной Европы»; помощи его искал сам Наполеон, когда находился на вершине славы; но тот, хотя и жил в то время в скромной швейцарской хижине, не поддался блеску Наполеонова имени и не изменил своим идеалам. Екатерина ограничилась тем, что выбранила его. «Костюшко (Kostiouchko называла она его по-французски, не научившись даже правильно писать его имя), привезенный сюда, был признан дураком в полном значении этого слова и стоящим несравненно ниже своей деятельности». «Мой бедный дурачок Костюшка» (sic), – читаем мы в другом ее письме. Такими словами она выражала сочувствие герою, павшему в битве при Мацейовицах, с разбитым сердцем и тяжелой раной, когда вместе с ним погибал, казалось, весь его свободный и благородный народ.

Говорят, что, достигнув власти, Павел I посетил бывшего диктатора в тюрьме и, склонившись перед ним, просил у него прощения за мать. Если это только легенда, то напрасно сын Екатерины не поступил так. Но, во всяком случае, возвратил пленнику свободу. Екатерина не подумала об этом.

Один немец, занимавший высокий пост в Вене, говорил однажды при нас, что, будучи космополитом, любит равно все национальности, за исключением одной – своей собственной. И это потому, что при всех достоинствах у немцев есть недостаток, навсегда отталкивающий от них: они не умеют быть великодушными.

В этом смысле и с этой точки зрения (правоту которой мы не станем здесь оспаривать или защищать) Екатерина оставалась немкой. Любила дарить и умела даже прощать иногда; но ей совершенно недоступны те чувства, которые слабость, страдание или горе вызывают в благородных сердцах. Да и по складу ума не способна понять величие, соединенное с простотой. Ее собственная простота чисто показная и условная. Выказывая себя обходительной и простой, играла известную роль. Соглашалась спускаться с Олимпа и даже находила в этом удовольствие, но Олимп, со всей его пышностью, должен оставаться невдалеке от нее. Вот почему в 1782 году отказала себе в чести принять Франклина. «Он мне не нравится», – говорила она. Она не понимала его. В 1795 году не поняла Костюшко.

Сохранился рассказ, что в конце жизни она повторила слова того государя и своего современника, которого так искренне и глубоко презирала: мы говорим о Людовике XV и его знаменитом изречении «Apres moi le deluge»[51]51
  «После меня – хоть потоп!» (фр.)


[Закрыть]. Переделав его на русский лад, Екатерина будто бы сказала: «После меня хоть трава не расти». Может быть, это и было. Но для того чтобы произнести подобные слова, Екатерина должна была отречься от всего, что создало славу и истинное величие ее царствованию и что и теперь дает ее имени бессмертие, которое, по словам Дидро, опьяняло ее.

Книга вторая
Государыня

I. Предприимчивая государыня и невозделанная страна. – Подведение баланса царствованию Екатерины. – «492 славных деяния!» – Доля счастья. – Другие условия успеха. – Выдержка и самообладание. – Власть Екатерины над людьми. – Отчаяние французского дипломата.

II. Умение обращаться с людьми. – Государыня и обольстительница. – Императрица Цирцея. – Халаты князя Потемкина. – Слуги Екатерины. – Ни в счастье, ни в горе она не оставляет их. – Ее обаяние.

III. Неустанная деятельность. – Государственные заботы и астраханские арбузы. – Екатерина в роли свахи. – Екатерина руководит войной со Швецией и несет интендантскую службу. – Импровизированный обоз.

IV. Приемы, впервые введенные Екатериной в политику. – Новое искусство. – Предшественница Бисмарка. – Удивление Европы. – Пессимистические предсказания дипломатов старой школы. – Оценка графа Сен-При. – Мнение барона Бретейля и графа Сольмса. – Новые средства борьбы. – Печать и общественное мнение. – Начало политической журналистики. – «Рептилии» восемнадцатого века. – Колоссальная реклама. – Пользование старыми методами. – Тайная канцелярия Екатерины. – Преобладание новых приемов и нововведения. – Старые традиции. – Стиль старых московских приказов. – Торжество деспотизма. – Мнение Екатерины о науке управлять государством. – Параллель, проведенная ею между собой и правительством Франции.

V. Недочеты ее искусства. – Неумение выбирать людей, возведенное в методу. – Рискованные правила. – Чрезмерное количество должностных лиц и недостаток среди них достойных. – Недалеко ушедшая от этой басни действительность. – Екатерина «видела, да не видала». – Завоевание Тавриды. – Колоссальная феерия. – Учреждение метрополии. – Екатеринослав. – Город, которого губернатор никак не может найти. – Победа «пассивного послушания». – Банкир, из которого чуть не делают чучело. – Власть денег. – Хищения и подкуп. – Достигнутые результаты.

I

«Я люблю невозделанные страны, – писала Екатерина. – Я говорила это тысячу раз: я гожусь только для России». В этих словах сказалась ее удивительная проницательность, позволившая ей – хотя, может быть, и случайно – произвести над собой редкий фокус: оценить себя самое по заслугам. Принц Генрих Прусский, присланный братом на разведку в Петербург, имел возможность близко узнать здесь императрицу и изучил ее с рвением немца, желающего проникнуть в самую глубь вещей; в разговоре с графом Сегюром он высказал раз о Екатерине такое суждение: «Она окружена большим блеском; ее восхваляют; имя ее обессмертили еще при жизни; но в другом месте она, несомненно, блистала бы не так ярко, а в своей стране она умнее всех своих приближенных. На таком престоле величие достается дешевой ценой».

Екатерина отдавала себе ясный отчет и в другой, пожалуй главной, причине своих успехов – в удивительном своем счастье. «Мне всегда все удается», – говаривала она не раз. Да и трудно не заметить влияния на ее жизнь этой таинственной и всемогущей силы, так неизменно приходившей ей на помощь. Сохранился, например, собственноручно переписанный ею доклад ее импровизированного адмирала Алексея Орлова, только что вступившего в командование русским флотом в Леванте. Орлов, не видевший прежде ни кораблей, ни моряков, достаточно научился все-таки за неделю морскому делу, чтобы понять, что суда, назначенные для победы над турками, «не годятся ни к черту». Матросы не умели или не хотели производить нужных маневров, офицеры не умели или забывали командовать; корабли один за другим садились на мель или теряли снасти. «Увидя столь много дурных обстоятельств в оной службе… волосы дыбом поднялись, – писал Орлов. – Таковы-то наши суда; если б мы не с турками имели дело, всех бы легко передавили». И тем не менее эта эскадра одержала вместе со своим адмиралом Чесменскую победу, уничтожив один из лучших флотов, которые когда-либо имела Турция. А уже в 1781 году Екатерина могла послать Гримму такой итог своего царствования, составленный, в очень странной форме, ее новым секретарем и «правой рукой» Безбородко:

Губерний, учрежденных по новому положению 29

Выстроенных городов 144

Заключенных договоров и трактатов 30

Одержанных побед 78

Достопамятных указов о законах или новых учреждениях 88

Указов об облегчении участи народа 123

Итого 492

Четыреста девяноста два славных деяния! Этот ошеломляющий подсчет, в котором так наивно сказалось все, что было романтического, сумасбродного, немного ребячливого и очень женственного в своеобразном гении, тридцать четыре года управлявшем судьбой России и отчасти судьбой всей Европы, вероятно, заставит читателя улыбнуться. А между тем он действительно соответствовал тем великим делам, которые совершены под непосредственным руководством императрицы.

Но неужели всем этим она обязана исключительно счастью? Конечно, нет! В своем суждении принц Генрих Прусский слишком строг, и сама Екатерина слишком скромна, на что мы уже указывали, говоря о характере великой императрицы. Да разве при своем характере она взялась бы распоряжаться человеческими жизнями, вверенными ее попечению, рассчитывая только на случай или удачу? Она, кроме того, несомненно, имела большие достоинства как государыня, и прежде всего – удивительную выдержку. 3 июля 1764 года посол Фридриха граф Сольмс писал своему королю: «В народе я замечаю большое недовольство и брожение, императрица обнаруживает большую смелость и твердость, по крайней мере судя по внешности. Она выехала отсюда (из Лифляндии. – К. В.) вполне спокойной и самоуверенной, хотя за два дня до того в гвардии был мятеж».

При других обстоятельствах принц де Линь также отмечает самообладание Екатерины: «Только я один видел, что последнее объявление турецкой войны заставило ее в течение какой-нибудь четверти часа смиренно призадуматься над тем, что не все долговечно на свете и что слава и успех бывают переменчивы. Но вслед за тем она вышла из своих покоев с таким же ясным лицом, как и до отправления курьера».

Импонируя этим самообладанием и друзьям и врагам, Екатерина никогда не терялась ни перед кем и ни перед чем и всегда владела собой в совершенстве. В 1788 году, когда со дня на день ожидалась война со Швецией, в русской армии, как и в администрации, замечался большой недостаток людей. Граф Ангальт, имевший европейскую репутацию полководца, предложил Екатерине свои услуги. Она встретила его с распростертыми объятиями. Но когда граф потребовал чина генерал-аншефа и звание главнокомандующего, Екатерина наотрез отказала ему в этом. Удивленный немецкий кондотьер в негодовании заявил, что в таком случае уезжает к себе домой сажать капусту. «Растите ее хорошенько», – спокойно ответила ему императрица.

Желая придать больше силы своему обаянию, Екатерина нередко прибегала и к чисто сценическим эффектам, в которых ясно чувствовались неестественность и поза. Представляя Екатерине верительные грамоты, граф Сегюр заметил «что-то театральное» в манерах императрицы; но это «что-то» привело его в такое смущение, что он совершенно позабыл приготовленную им заранее речь, которую должен был произнести по установленному этикету. Пришлось импровизировать.

Его предшественник, по рассказу Екатерины, взволновался до того, что не был в силах сказать ничего, кроме начальных слов приветствия: «Король, государь мой…», которые повторил три раза кряду. После третьего раза Екатерина положила конец его пытке, сказав ему, что знает издавна добрые чувства его государя. Но с тех пор она смотрела на него как на глупца, хотя он и пользовался в Париже репутацией умного человека. Екатерина снисходительна только к слугам. Но она считала себя вправе предъявлять большие требования к тем, кто обращался к ней с речью, потому что в совершенстве владела, по словам принца де Линя, «искусством слушать». «Она так привыкла владеть собой, – рассказывает он, – что имела вид, будто внимательно слушает собеседника, даже тогда, когда думала о постороннем». Принц де Линь оговаривается, впрочем, что у его императрицы Марии-Терезии Австрийской еще больше «очарования и прелести». Зато у Екатерины больше величия. Она сама сознавала это и ревниво оберегала свой престиж императрицы. Однажды на официальном обеде, желая выразить неудовольствие послу иностранной державы, устроила ему одну из тех резких сцен, которые так часто позволял себе впоследствии Наполеон по отношению к дипломатам. Но в то время как осыпала посла упреками и колкими насмешками, она услышала, что ее секретарь Храповицкий говорит вполголоса соседу: «Жаль, что матушка так расходилась». Тотчас же остановилась, переменила разговор и до конца обеда была весела и любезна; но, выйдя из-за стола, прямо подошла к Храповицкому: «Ваше превосходительство, вы слишком дерзки, что осмеливаетесь давать мне советы, которых у вас не просят!..» Голос ее дрожал от гнева, чашка кофе, которую она держала в руках, едва не упала на пол. Поставив ее на стол, она отпустила несчастного секретаря. Храповицкий считал себя погибшим. Он вернулся домой, ожидая, по крайней мере, ссылки в Сибирь. Но его позвали опять к императрице. Еще в большем возбуждении, она стала осыпать его упреками. Он упал перед ней на колени. «Вот, возьмите на память, – сказала тогда Екатерина, протягивая ему табакерку, усыпанную бриллиантами. – Я женщина, и притом пылкая: часто увлекаюсь. Прошу вас, если заметите мою неосторожность, не выражайте явно своего неудовольствия и не высказывайте замечаний, но раскройте табакерку и понюхайте: я тотчас пойму и удержусь от того, что вам не нравится».

Такое самообладание соединяется обыкновенно с умением управлять не только своей волей, но и другими людьми. И действительно, власть Екатерины над окружающими громадна: все черты ее характера, темперамента и ума словно нарочно созданы для того, чтобы подчинять себе людей. Ее величественность, полная очарования; энергия, пылкость, юношески беззаветная веселость, доверчивость, смелость, красноречие; умение представлять другим вещи так, как они рисовались ей самой, то есть с самой привлекательной стороны; презрение к опасностям и препятствиям, зависевшее на добрую половину от того, что она никогда не сознавала их ясно, а отчасти и от действительной отваги; привычка грезить с открытыми глазами и жить в грандиозном мире иллюзий, сквозь который взирала на реальный мир, – все это помогало ей управлять людьми, и добрыми и злыми, и хитрыми и простодушными, и вести их к намеченной ею цели, как всадник ведет коня: то лаская, то пришпоривая, то ударяя кнутом, а усилием своей воли придавая ему и быстроту бега, и неутомимость.

Как характерна в этом отношении переписка Екатерины с боевыми генералами первой турецкой войны Голицыным и Румянцевым! Голицын – ничтожество, а Румянцев – знаменитый полководец; но она как будто не замечала этой разницы между ними. Оба должны смело идти вперед; оба должны бить турок. Невозможно, чтобы это им не удалось. Турки ведь – что это такое? Стадо, а не правильное войско. «На вас Европа смотрит», – писала им Екатерина, точно Наполеон у подножия пирамид. Благодарила Румянцева за присланный турецкий кинжал; но, если бы сумел захватить не кинжал, а двух «господарей», было бы еще лучше, находила она. «Прошу, при случае, прислать самого визиря или, если Бог даст, и самого султанского величества». Но зато и со своей стороны старалась, как могла, облегчить им победу. «Я турецкую империю подпаливаю с четырех углов», – писала она своему военному министру. Предупреждала его при этом, чтобы заготовил скорее все необходимое для кампании: «Барин, барин! много мне пушек надобно…» Екатерина просила, чтобы он прислал ей также опытного мастера для литья пушек. «А хотя бы он и несколько дорог был, что же делать?» – прибавляла она, точно красавица, которая выписывает себе модные наряды от дорогого портного. «У меня армия на Кубани, – писала она дальше, – армия, действующая против турок, армия против безмозглых поляков, со Швециею готова драться, да еще три суматохи in petto, коих показывать не смею. Пришли, если достать можешь, без огласки, морскую карту Средиземного моря и Архипелага, а в прочем молись Богу, все Бог исправит».

В сентябре 1771 года один из помощников Румянцева, генерал Эссен, неожиданно потерпел поражение при Журже. Но Екатерина и тут не пала духом! «Где вода была, опять вода будет», – писала она. И была права. «Бог много милует нас, – продолжала она в своем письме, – но иногда и наказует, дабы мы не возгордились». Надо только идти вперед, и дело будет поправлено. Румянцев действительно пошел вперед и переправился на правый берег Дуная. «Победа!» – сейчас же кричит Екатерина. Она скорее хватается за перо, чтобы послать эту добрую весть Вольтеру и распространить ее по всей Европе. Но, увы, желая угодить государыне, Румянцев взял на себя слишком много. Ему пришлось отступить и вновь отойти за Дунай. Он просил у Екатерины прощения, ссылаясь на бедственное положение своих войск и на то, что среди приближенных императрицы у него есть враги, которые нарочно не высылают ему ни провианта, ни оружия.

«…Сих ваших неприятелей, на коих вы жалуетесь, не знаю, и об них, окромя от вас, не слышала, – ответила ему Екатерина. – Да и слышать мне об них было нельзя, ибо я слух свой закрываю от всех партикулярных ссор, ушенадувателей не имею, переносчиков не люблю и сплетней складчиков, кои людей вестьми, ими же часто выдуманными, приводят в несогласие, терпеть не могу… Людей же… я не привыкла инако судить, как по делам и усердию… Признать я должна с вами, что армия ваша не в великом числе… Сожалею весьма, что чрез сей ваш бывший многотрудный весьма за Дунай и обратный поход утомлены сие храбрые люди». (Злой намек Румянцеву мимоходом…) «Но никогда из памяти моей исчезать не может надпись моего обелиска, по случаю победы при Кагуле на нем исчеканенная, что вы, имев не более 17 тысяч человек в строю, однако славно победили многочисленную толпу… Знав ваше искусство и испытав усердную ревность вашу, не сумневаюсь, что в каких бы вы ни нашлись затруднениях, с честию из оных выходить уметь будете…» Итак, вперед, вперед!

II

Эта переписка говорит еще о другом таланте Екатерины – о ее удивительном умении играть на струнах человеческого сердца. В этом отношении она положительно виртуоз. Соединяла в себе хитрость старого дипломата, проницательность психолога и чары женщины-обольстительницы, пуская эти средства в ход, каждое отдельно и все сразу, и владея ими с неподражаемым мастерством. Если правда, что некоторых из своих любовников она принимала за полководцев и государственных людей, то при случае она относилась и к полководцам, и к государственным деятелям как к своим любовникам. Там, где императрица ничего не могла добиться, являлась на сцену Цирцея. Когда видела, что приказания, угрозы и наказания не действуют, становилась вкрадчивой и льстивой. Посылая солдат на смерть и прося их принести ей победу, умела окружить их трогательным вниманием и нежной, почти кошачьей лаской. После Кинбурнской битвы (октябрь 1787 г.), отправляя массу орденских лент для героев сражения, собственноручно разложила их в корзине с цветами, которую послала Потемкину. В сентябре 1789 года подарила принцу Нассау-Зигену, новому командиру русского флота, два теплых халата, совершенно таких, какие она послала в прошедшем году фельдмаршалу князю Потемкину перед Очаковом и которые принесли ему большую пользу, как он сам потом ей говорил.

Старалась польстить литературному честолюбию графа Сегюра, поставив на сцене, без его ведома, его «Кориолана»; а во время спектакля, взяв его за обе руки, заставила самому себе аплодировать. При этом сделала даже вид, что выучила всю драму наизусть, продекламировав несколько стихов, и, между прочим, как раз те, которые заключали политический намек, пришедшийся ей по вкусу.

Когда счастье улыбалось людям, служившим ей и воодушевленным ею, она не знала, как их отблагодарить: почести, пенсии, подарки деньгами, крестьянами и землями лились дождем на создателей ее славы. Но она не оставляла их и если вся вина их заключалась в том, что они не имели удачи. В июне 1790 года известный нам принц Нассау-Зиген понес тяжелое поражение. Екатерина сейчас же написала ему:

«Надеюсь, вы знаете меня достаточно, чтобы быть уверенным, что городские сплетни, которые, по-видимому, дошли до вас, не могут произвести на меня никакого впечатления. Я прекрасно знаю ваше рвение и отдаю ему должное; я искренне разделяла ваше горе и очень опечалена, что оно даже расстроило ваше здоровье… Но, боже мой, у кого в жизни не было больших неудач? Разве у самых великих полководцев не было несчастных битв? Покойный прусский король стал действительно великим только после большого поражения… Помните, принц, о ваших победах на юге и на севере, будьте выше последних событий и опять идите на врага, вместо того чтобы просить меня назначить нового командира флота. Я не могу сделать этого в настоящую минуту, не подав повода к нареканиям даже вашим врагам. Я слишком ценю услуги, которые вы мне оказали, чтобы не поддержать вас в такое время, когда, как вы говорите, вы страдаете и телом и душой».

Она действительно поддерживала и защищала его против всех. В прошении об отставке среди других причин, вынуждающих просить ее об этом, Нассау-Зиген указывал ей и на расстройство своих личных дел. Екатерина ответила ему, что с его стороны жестоко не позволить ей прийти ему на помощь. «Я всю жизнь любила вмешиваться в дела тех, которые помогали мне вести мои собственные», – писала она. Когда же она увидела, что при дворе и в городе не умолкает все-таки ропот против побежденного адмирала, написала ему опять:

«Вы поступали по плану, одобренному мной и согласно моим приказаниям; они же, исходя от высшей власти, не подлежат ничьей критике, потому что, пока я жива, я не потерплю, чтобы то, что я приказала или одобрила по делам службы, подвергалось порицанию кого бы то ни было; поэтому никто у нас на это бы и не осмелился. Вы правы и должны быть правы, потому что это я нахожу, что вы правы. Это довод аристократический, без сомнения, но другого и не может быть, пока еще все вверх дном не перевернулось».

И так она поступала всегда. В 1794 году генерал Игельстром, застигнутый врасплох народным восстанием в Варшаве, за это отрешен от должности; но когда приближенные императрицы стали в ее присутствии злословить на его счет, она возвысила голос: «Потише, господа, не забудьте, что он мне служил тридцать лет и что ему я обязана миром со Швецией!»

Греч приводит отрывок из ее беседы с графом Николаем Румянцевым, сыном героя первой турецкой войны, которая показывает, как ловко и тонко Екатерина заставляла служить себе тех, кто мог быть ей полезен. Она спросила графа: как он думает, легко ли управлять людьми? «Думаю, государыня, что труднее этого дела нет на свете». «И, пустое! – возразила она. – Для этого надо соблюдать два-три правила, не больше… Первое правило: делать так, чтобы люди думали, будто они сами именно хотят этого…» «Этого довольно, государыня», – сказал, перебивая ее, умный царедворец.

Адмирал Чичагов рассказывает, со своей стороны, что брат его, камер-юнкер, имел раз несчастье опоздать на службу. Это не ускользнуло от внимания императрицы, и она сделала молодому человеку замечание за его небрежность, но только в форме похвал, которые стала расточать его покойному отцу, прослужившему ей пятьдесят лет и всегда бывшему на своем посту. Свидетели этой сцены остались в глубоком убеждении, что императрица оказывает знаки исключительного внимания молодому камер-юнкеру, тогда как, сам признавался впоследствии, он никогда не чувствовал себя более уничтоженным и смущенным. «Мое правило хвалить громко вслух и бранить тихо, на ушко», – говорила Екатерина.

И трудно представить себе, какую громадную власть имело малейшее ее слово, движение руки, самое незначительное выражение удовольствия или раздражения над теми, большей частью простыми сердцем и впечатлительными людьми, с которыми соприкасалась. Чичагов вспоминает в своих записках о генерале Воронове, командире Ревельского порта, умершем от удара при одной мысли, что мог вызвать неудовольствие императрицы. Унтер-офицер по имени Степан Ширай, посланный к Екатерине Суворовым с известием о взятии одной из крепостей, получил от нее орден Владимира 4-й степени, который она сама надела ему на грудь. Тридцать лет спустя император Николай захотел, в день коронации, дать ему Владимира 3 +й степени. Но Ширай возвратил новый крест: он не в силах расстаться с тем, который получил из рук «матушки»!

III

Мы говорили уже о работоспособности Екатерины. Это ценное качество тоже сыграло не последнюю роль в ее славном царствовании. Екатерина всегда, до конца своей жизни тратила силы не считая. Она была действительно тем «часовым… который вечно на часах», как назвал ее поэт Державин. По рассказу фельдмаршала Миниха, вступив на престол, она работала по пятнадцать часов в сутки, а за два года до смерти писала Гримму:

«Вы можете беспокоить меня сколько вам угодно; не стесняйтесь в этом отношении. Я так привыкла, что меня все беспокоят, что уже давно этого не замечаю. На моем месте вас заставляют читать, когда вы хотите писать, и говорить, когда вы желаете читать; надо смеяться, когда хочется плакать; двадцать вещей мешают двадцати другим; у вас не хватает времени, чтобы подумать хоть минуту, и тем не менее вы должны всегда работать, не чувствуя усталости ни телом, ни душою; больны вы или здоровы – это безразлично: вы должны быть всегда наготове».

Она заботилась решительно обо всем. Во время своего пребывания в Москве в 1767 году обратила внимание, что там нехороши арбузы, и сейчас же приказала выписать семена из Астрахани и Оренбурга. Через несколько лет арбузы, выросшие из этих семян, послала в виде подарка великому Фридриху, чтобы снискать его благосклонность. Не забывала и о картофеле, стараясь ввести его в народное хозяйство. Графу Салтыкову рекомендовала во время эпидемии различные средства против чумы. Некоторые из этих средств ужасны: например, держать больного в холодном и сухом месте, давать ему пить холодную воду с уксусом и два раза в день растирать его всего льдом. В 1768 году обратилась к тому же графу Салтыкову, прося его прислать из Москвы молодых и красивых женщин, которые помогли бы ей принять в Петербурге датского короля, обещавшего навестить ее. Сын графа Салтыкова должен был вместе с отцом выбирать местных красавиц. В собственноручных заметках Екатерины сохранились даже рецепты приготовления водки. Екатерина устраивала и свадьбы и, если эти браки выходили неудачными, старалась примирить супругов к взаимному удовольствию. Обещала Лопухину вернуть ему жену, бежавшую от него в родительский дом, и действительно схватила ее там manu militari[52]52
  Насильственным образом (лат.).


[Закрыть] и отправила к мужу. Просматривала комедии Сумарокова, прежде чем разрешить их к представлению, скромно называя свои поправки «заметками незнающей». При этом не только исправляла их в литературном отношении, но и цензурировала, впрочем довольно либерально. Когда правительственный цензор Елагин наложил вето на одну из пьес знаменитого драматурга, она сняла с нее запрет и разрешила давать на сцене. И все это не мешало ей исполнять сложные и, так сказать, универсальные обязанности самодержавной императрицы. Когда в 1789 и 1790 годах ее альтер эго Потемкин был в отсутствии, вызванный на юг России турецкой войной, она исключительно на своих плечах мужественно вынесла всю тяжесть войны со Швецией. За период с мая по июль 1789 года написала не менее тридцати писем адмиралу Чичагову, только что назначенному командиром Балтийского флота вместо скончавшегося адмирала Грейга. И только некоторые из этих писем, рассказывает сын Чичагова, имели отношение к крупным военным операциям; в других же Екатерина вдавалась в мелкие подробности, указывала пункты, которые надо защищать на шведском побережье, и называла иностранных офицеров, наиболее подходящих, чтоб нести эту службу. В то же время сообщала Чичагову все, что знала о положении или передвижениях врага; но и это еще не все: она лично входила во все дела по управлению морским ведомством: приказала, например, выстроить несколько новых казарм и госпиталей, исправить и привести в порядок Ревельский порт и т. д.