Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Елизавета вела крайне неправильную жизнь, превращая день в ночь и не имея ни для чего определенного часа.

Екатерина же, как мы увидим дальше, сама пунктуальность: рано ложилась спать, вставала на заре, следуя в своих занятиях, как и в развлечениях, заранее составленной программе, которую всегда в точности выполняла. Елизавета напивалась иногда допьяна. Екатерина очень умеренна, ела мало, пила за обедом глоток-другой вина, никогда не ужинала. В обществе и даже в своем интимном кружке – вне тайн, происходивших у нее в алькове, – всегда чрезвычайно сдержанна, никогда не позволяя себе ничего двусмысленного и не допуская этого при себе. И это не лицемерие, потому что она не скрывала и даже афишировала своих любовников.

Желая найти в ней что-нибудь противоестественное, ненормальное, указывают обыкновенно на полное отсутствие в ней всякого семейного чувства. Но это вопрос спорный. Положим, если она даже не убивала или не приказывала убить мужа, то, во всяком случае, презирала и ненавидела его; и если и не собиралась лишить сына престола, то очень мало к нему привязана. Но надо помнить, чем были для нее, да и для России, и этот муж, и этот сын. Говорят, она никогда не выражала желания увидеться со своим единственным братом, которого пережила только на три года, и не позволяла ему навещать ее. Но на это у нее политические причины. Она находила, что в России и без того слишком много немцев, считая и себя в их числе. У нее – это несомненно – ум всегда подавлял чувство, и, несмотря на то, что она немка, в ней ни тени сентиментальности. Но при всем этом, как видно из дальнейшего рассказа, она самая нежная бабушка и страстно любила детей.

Таким образом, распущенность Екатерины в смысле чувственности производит впечатление какого-то обособленного явления в ее характере, не имеющего связи с другими его чертами. Но это впечатление обманчиво: если не сходство, то хотя бы причинную связь между интимной стороной ее внутреннего «я» и другой его стороной – мы говорим об интеллектуальной жизни этой женщины, любившей называть себя ученицей Вольтера, – все-таки можно найти. Мы отчасти уже намекали на это, говоря о книгах, послуживших первым чтением для Екатерины. И действительно: если безудержность ее страстей, не ослабевших в ней, даже когда она перешла в преклонный возраст, могла быть вызвана физиологической причиной, то в то же время в Екатерине тот цинизм высшего порядка, та спокойная самоуверенность, которых не объяснить никакими особенностями или, если хотите, аномалиями ее организма. Здесь видно влияние философского духа восемнадцатого века, оставившего на Екатерине свой след, как и чтение Брантома. Следующие главы более подробно прояснят нам этот вопрос.

I. Умственные способности. – Отсутствие «творческого ума». – Притязания на оригинальность. – Воображение и здравый смысл. – Воздушные замки. – Высокое обаяние ума. – Мираж. – Красноречие Екатерины и увлекательность ее беседы. – Автографическое interview.

II. Остроумие Екатерины. – Ее остроты. – Ее манера шутить. – Немецкое происхождение. – Употребление русских поговорок.

III. Образование. – Начитанность. – Выбор книг. – «Маленькая ученая с темпераментом». – Мораль Гельвеция. – По шести томов в день. – Плохо усвоенные познания. – Эрудиция, состоящая из массы отрывочных сведений. – Пробелы. – Недостаточное знакомство с географией. – Познания в области истории. – Самостоятельные научные опыты. – Перигор – славянское имя. – Неправильное правописание. – Форма и содержание. – Екатерина умела выбирать между ними. – Усвоение народного духа и воплощение национального гения России.

I

У Екатерины сильный характер, но нет большого ума. Она сама сознавалась, что «творческого ума» у нее нет. Тем не менее считала, что мыслит вполне оригинально. «Никогда я не выносила подражательности, – писала она госпоже Бельке, – и, если уж говорить откровенно, я так же оригинальна, как и самый завзятый англичанин». Но эта самобытность проявлялась у нее скорее в ее вкусах, привычках, в манере действовать, нежели в уме. В Наказе законодательной комиссии, который она писала в возрасте тридцати шести лет, то есть в полном расцвете своих умственных сил, нет ни одной новой мысли. Это посредственная работа ученика риторического класса, которому задали разобрать сочинения Монтескьё и Беккариа и который вложил в свой труд очень много старания, но не выказал в нем большого дарования. А между тем этот Наказ стоил Екатерине громадных усилий. К концу марта 1765 года она поработала над ним уже два месяца, просиживая по три часа в день. Она отдавала работе лучшие, утренние часы. К середине июня у нее готовы шестьдесят четыре страницы, и ей казалось, что она проделала громадную работу. Она испытывала полное изнеможение. «Я высказала все, что было у меня в голове, – писала она, – и теперь я не скажу уже больше ни слова до конца жизни». Каждому из нас знакомы эти клятвы и то чувство усталости, которое охватывает человека после первого длительного труда. Но если вспомнить результаты, достигнутые Екатериной в этой части Наказа, то ее авторские страдания производят почти комическое впечатление. Притом она высказала – или думала, что высказала, – «все» мысли, которые очень легко заменить другими, потому что они не ее, а чужие: взамен она всегда могла найти себе новые.

Но было ли все-таки что-нибудь ценное в ее собственном уме? Да, прежде всего, у нее очень много здравого смысла, соединенного, что редко, с богатым воображением. Екатерина все тридцать четыре года своего царствования строила воздушные замки – прекрасные замки, не имевшие под собой никакой почвы и разлетавшиеся как дым при самом легком дуновении. Но наступил день, когда в основание одного из таких фантастических строений словно чудом положен камень, единственный, но настоящий. Его положила Екатерина, и это дело ее здравого ума. А русский народ докончил начатое ею дело. Он принес ей свой пот, свою кровь, и – как каменные пирамиды, воздвигнутые трудами тысяч безвестных жизней, – здание, заложенное Екатериной, стало расти и приняло осязаемые формы. Так совершилось завоевание Тавриды. Это давнишняя мечта Екатерины, осуществленная Потемкиным в виде прекрасного, полного приключений романа. Краеугольный камень положен в одном из портов Черного моря, и появился нынешний Крым.

Но как объяснить, что Екатерина очаровывала и даже поражала именно глубиной и блеском ума большинство людей, которых считала способными оценить ее в этом отношении, – среди них можно назвать хотя бы самого Дидро. Мы думаем, что это опять своего рода мираж, особые чары, которыми она околдовывала людей; в их состав входили и необыкновенная сила воли, и удивительное и уже известное нам умение обходиться с людьми, и еще одно редкое качество, совершенно неожиданное и даже почти невероятное для этой немки севера, – красноречие: неиссякаемое, пылкое, точно расцветшее под жарким южным солнцем. По своей манере говорить, по богатству и яркости образов, которыми она пересыпала речь, по умению вести живую, легкую беседу Екатерина настоящая южанка. «Я люблю болтать», – говорила она, и Гримм приходил в отчаяние, что не может сохранить для потомков образчик того, чем был ее разговор:

«Надо было видеть в эти минуты ее своеобразную голову, это соединение гения и грации, чтобы понять всю увлекательность ее красноречия, меткость ее замечаний, блеск ее острот, которые слетали с ее уст и мчались одна за другою, точно брызги прозрачного ключа, бьющего из-под земли. О, почему я не был в силах записать буквально эти беседы! Мир имел бы ценную и, может быть, единственную страницу для истории человеческого ума. И воображение и рассудок слушателя одинаково поражались ее орлиным взглядом, глубоким и быстрым, освещающим все в одно мгновение, как молния. Разве возможно было в такие минуты схватить на лету все ее блестящие, проницательные, мимолетные замечания?..»

Но то, на что Гримм не мог решиться, попыталась сделать сама Екатерина. В 1780 году, приведя своей беседой в восторг графа Ивана Чернышева, она, по его просьбе, прислала ему на следующий день буквальный пересказ этого разговора. Этот документ сохранился. Он любопытен, но, признаться, невольно вызывает разочарование. Напоминает нам замечание одного старого ученого, достигшего крайнего предела человеческого возраста и превращавшегося временами в enfant terrible[37]37
  Ужасный ребенок (фр.).


[Закрыть]: однажды он сказал при нас политическому деятелю, страдавшему манией печатать в изданиях, насколько возможно менее официальных, свои речи, которые палата не всегда выслушивала: «Простите меня, но в журнале, который вы мне дали прочесть, я встречаю на каждом шагу выражения „волнение, продолжительное движение на скамьях, шум…”. Но, как я ни стараюсь, не нахожу ничего поразительного в ваших речах».

Такое же впечатление производит и чтение знаменитого отчета Екатерины. Напрасно искать в ее разговоре блестящее остроумие, тонкую иронию, проблески гения, о которых говорит Гримм. Начинается он цитатой из драмы Расина «laideurs»[38]38
  «Истец» (фр.).


[Закрыть]: «Ma foi, sur l’avenir bien fou qui se fiera…»[39]39
  «По моему убеждению, то, что произойдет (в будущем. – К. В.), будет сущим безумием» (фр.).


[Закрыть]

Она служит как бы эпиграфом к политическим предсказаниям Екатерины, в которых не видно никакого «орлиного взгляда»: «Предсказываю, что Франция, Австрия, Пруссия и Россия придут в столкновение, нанесут друг другу глубокие раны, взаимно излечатся и достигнут, все четыре, высшей степени славы».

Это очень напоминает прорицания ясновидящих; хотя, может быть, здесь надо видеть пророчество о наполеоновских войнах? Но угадала ли Екатерина близость революции, как уверяют многие? По-видимому, нет. Разве только в следующей фразе можно найти намек: «Бюффон предсказал, что комета заденет наш шар и увлечет его за собой. Я думаю, что движение кометы будет направлено с запада на восток». Но это опять язык профессиональной гадалки на картах, и сама девица Ленорман не превзошла бы, пожалуй, Екатерину в туманности выражений. Ошибки королевского правительства Франции не могли, впрочем, не бросаться в глаза проницательной русской императрице. За два года до революции она говорила графу Чернышеву: «Мне не нравится, что королева Мария-Антуанетта смеется так много и надо всем. Правда, она женщина, и очень женственная женщина; немного женственности есть и у меня, но на ее месте и в ее положении я боялась бы, чтобы мне не сказали: Rira bien, qui rira le dernier»[40]40
  Хорошо смеется тот, кто смеется последним (фр.).


[Закрыть]. Это замечание глубокое и дальновидное. В таких вопросах – благодаря своему большому здравому смыслу, а также тому удивительному пониманию роли монарха перед народом, каким в той степени, как она, не обладал ни один из ее соперников в современной истории, – Екатерина вообще судила верно. При несравненно более высоких талантах и Фридрих и Наполеон в этом отношении уступали обаятельной русской царице. Екатерина более гибка, удачнее умела выбирать средства, тоньше понимала оттенки. Она недосягаемо виртуозна в искусстве царствовать.

Но вернемся к ее беседе с Чернышевым или, вернее, к ее монологу. По адресу Англии она произносит очень неудачную фразу: «Англия! Фанатизм возвысил ее, фанатизм ее поддерживает, и фанатизм ее погубит». Что означают эти слова и что послужило основанием для них? По-видимому, это просто случайная мысль, брошенная по поводу текущих событий, вроде тех, что так часто высказываются теперь журналистами наших дней. Был 1780 год, и в Лондоне развивалось народное движение против католицизма, вызванное происками лорда Гордона, честолюбца, довольно неразборчивого в средствах. С традиционными криками «No Popery!»[41]41
  «Долой папство!» (англ.)


[Закрыть] двадцатитысячная толпа черни заняла Вестминстер, некоторые члены парламента подверглись насилию. И из этой мимолетной вспышки Екатерина умудрилась вывести целый исторический закон.

Дальше в ее беседе – или в записи ее беседы – следуют философские рассуждения: «Можно быть безнаказанно умным, талантливым, нравственным, добродетельным, рассудительным, но нельзя пользоваться безнаказанно славой, успехом, богатством и в особенности милостью царей».

Это и не очень ново, и не очень глубоко, и даже не очень справедливо. Во все времена людям талантливым и добродетельным приходилось выносить такие же, если не сильнейшие, гонения из-за своего таланта и добродетели, как и богачам из-за своих сокровищ. Но вот мысль менее банальная: «Одержать победу – это ничто; приобрести землю – уже кое-что, а разбогатеть – все. Богатые имеют удивительную власть над человеческим родом, потому что сами короли в конце концов начинают уважать тех, кто разбогател».

Это размышление вполне естественно для человека, воспитанного в духе современного материализма и поразившегося могуществом громадных состояний, которые накапливаются в наш век с такой головокружительной быстротой. Но ведь при Екатерине дома Ротшильдов еще не существовало! В то же время нельзя не заметить, что еще у отца Александра Македонского, может быть, уже мелькали подобные идеи…

Что же касается общего впечатления от этого разговора, единственное, что в нем поражает, – это значение, которое Екатерина придавала ему вслед за Чернышевым. Правда, одна сторона ее беседы – и, может быть, наиболее привлекательная – от нас ускользает: слова сохранились, но как передать на бумаге выражение, с которым они произнесены, страстный тон речи, голос собеседницы, вероятно чарующий? А между тем от одного этого тона и голоса, и исключительно от этого, часто зависит успех оратора.

«В ваших беседах, божественная государыня, нет ни человеческой методы, ни изысканности. Есть только тот высший и непостижимый дух, который служит вашим уделом». Так писал императрице фельдмаршал Миних несколько месяцев спустя после ее восшествия на престол. Очевидно, и для него сила красноречия Екатерины отчасти загадочна.

II

Была ли Екатерина остроумна? Сама она никогда на это не претендовала, и это уже значит немало. Колкая ирония, удачливые обороты речи, меткие словечки встречаются кое-где в ее переписке. Современники сохранили несколько ее остроумных замечаний, достойных лучших мастеров в этом роде. Граф Кобенцель, австрийский посланник, прослуживший в Петербурге бесконечное число лет и находившийся еще здесь при первых победах республиканской Франции, страстно любил театр, так же как и принц де Линь. Несмотря на свои шестьдесят лет, чрезвычайно неблагодарную внешность и жестокие немощи, он никогда не отказывался выступать на сцене, и победы Наполеона не мешали ему задавать у себя в доме непрерывные обеды, балы и спектакли.

«Вы увидите, – сказала про него императрица, – что свою лучшую пьесу он приберегает нам к тому дню, когда французы займут Вену».

Обыкновенно на остротах Екатерины лежал тяжеловесный отпечаток ее немецкого происхождения и того не совсем изысканного общества, в котором она вращалась. Иногда в них заметен даже оттенок чего-то тривиального, и очень редко они тонки. Она любила игру слов и часто прибегала к каламбурам. В 1793 году, назначив аудиенцию испанскому послу по фамилии Оникс, она сказала своему секретарю: «On me presentera aujourd’hui Agat-Onix et sa femme Sard-Onix»[42]42
  «Сегодня мне будет представлен Агат-Оникс и его жена Сард-Оникс» (фр.).


[Закрыть].

В ее словах поражала не меткость выражений, а, скорее, их сила или даже резкость. После смерти несчастного Иоанна Брауншвейгского, так же как и Петр III убитого в тюрьме, она издала манифест, составленный довольно неискусно, и, когда госпожа Жоффрен выразила ей по этому поводу беспокойство, Екатерина ответила ей: «У вас злословят насчет этого манифеста; но у вас злословили и насчет самого Господа Бога, и мы также злословим иногда про французов. Но одно верно: у нас этот манифест и голова преступника сразу заставили умолкнуть всякую болтовню».

Маркизу Лопиталю, осмелившемуся сказать ей раз, что у нее взбалмошный ум, она ответила: «А что, по-вашему, лучше – быть взбалмошной или болтать вздор?»

Своим придворным, старавшимся повредить друг другу в ее глазах, она говорила: «Если бы я вам верила… то каждый из вас заслуживал бы казни».

Она охотно употребляла русские пословицы и поговорки. Когда князь Любомирский наперекор Понятовскому старался добиться польского престола, а также милости императрицы и ее посол в Варшаве Репнин доложил ей об этом, она собственноручно написала внизу его донесения: «Корове седло не пристало».

В общем, ум ее по преимуществу практический, но его оживлял большой запас благодушной и здоровой веселости, любви к шутке, легко доходившей порой и до шутовства. Вся переписка Екатерины с Гриммом ведется в таком тоне. Это скорее английский юмор, нежели остроумие, то колкое и изящное остроумие восемнадцатого века, отцом которого был Вольтер.

III

Была ли она образованна? Сама она любила ссылаться на то, что ничего не знает.

«Она делает это, – писал принц де Линь, – чтобы насмехаться над докторами, полуучеными и людьми, выдающими себя за знатоков искусства. Я согласен с ней, что она мало понимает в живописи и в музыке; я доказал ей даже раз – и, может быть, несколько вопреки ее желанию, – что и в области архитектуры у нее очень посредственный вкус.

„Признайтесь, – сказала она, показывая мне свой новый дворец в Москве, – что эта анфилада зал великолепна”.

„Это было бы красиво для госпиталя, – ответил я ей. – Но для царской резиденции производит жалкое впечатление”».

Берлинской академии наук, избравшей ее в 1768 году своим почетным членом, Екатерина ответила скромно: «Вся моя наука состоит в знании, что все люди братья».

А между тем, сопровождая однажды на прогулке ее величество, английский посланник Гаррис был поражен обширностью тех знаний, которые неожиданно для него обнаружила императрица, говоря о конституции и законах его страны. Поговорив с ним об английских парках, Екатерина перешла к сочинениям Блэкстона, и дипломат почувствовал, что не в силах поддерживать с ней этот разговор. А Гаррис, получивший впоследствии известность под именем лорда Мальмсбери, был человеком далеко не заурядным. Правда, в течение своей посольской службы он не успел, вероятно, перечесть со вниманием громадное сочинение английского законоведа; Екатерина же была читательницей, для которой создана латинская поговорка «Timeo hominem unius libri». Она относилась к книгам – хорошим или дурным, все равно как к людям и к вещам: отдавалась им всей душой в ту минуту, пока они ее занимали. Ее разговор с Гаррисом происходил в 1779 году, и в это время она страшно увлекалась Блэкстоном (это видно по ее письмам к Гримму). Прежде она так же увлекалась Монтескьё, а в свое время – Сенак де Мейланом и Мерсье. Что касается выбора книг, то она руководилась в нем не только жаждой знаний, но и другими соображениями. Известный кавалер д’Эон писал графу Брольи в 1762 году:

«Императрица очень любит читать и после брака большую часть времени употребляла на то, что поглощала современных французских и английских авторов, написавших лучшие сочинения о нравственности, природе и религии. Если какую-нибудь книгу осудят во Франции, то этого достаточно, чтобы она нашла ее превосходной. Она не расстается с произведениями Вольтера, с „Esprit” Гельвеция и энциклопедическими статьями Жан-Жака Руссо. Она гордится своей смелостью, вольнодумством и философским складом ума; одним словом, это маленькая ученая с темпераментом».

«Маленькая ученая с темпераментом»! Но ведь д’Эон одним росчерком пера устанавливает здесь ту связь между интеллектуальным развитием Екатерины и малоназидательными подробностями ее интимной жизни, на которую указывали выше и мы. И этим соединяющим звеном между «другом философов» и императрицей, положившим начало открытому фаворитизму, послужила, несомненно, мораль Гельвеция.

Но как бы то ни было, приучившись проводить время за чтением в течение восемнадцати лет царствования Елизаветы и шести месяцев царствования Петра, когда ей поневоле не оставалось делать ничего другого, Екатерина и впоследствии сохранила привычку много читать, насколько ей позволяли ее новые занятия. В 1789 году она обменивается литературными новинками с графом Сегюром. По рассказу Храповицкого, она посылает французскому дипломату 11 января этого года книгу «Mémoires pour servir á l’histoire de Charles II»(?)[43]43
  «Мемуары для написания истории Карла II» (фр.).


[Закрыть] и рекомендует ему прочесть еще другие сочинения, которые не успела просмотреть, так как политика поглощает все ее время: мемуары Монлюка, Вильруа. А через неделю, пользуясь случайным затишьем в делах, читает по шесть томов в день и хвастает этим.

«Будут, по крайней мере, говорить, что я хоть читаю», – замечает она Храповицкому. «Все и так давно это знают», – отвечает тот. Императрица милостиво улыбается ловкому придворному: «Правда, это говорят обо мне?»

Среди прочих книг она читает также «Клариссу» и другие романы.

Но естественно, что разобраться в сведениях, которые она черпала таким образом, читая по шесть томов в день, и усвоить их она не могла; ее образование кончилось, как и началось, и напоминало ее политику: она работала над ним тоже «только урывками». Эрудиция ее состояла из смеси случайных знаний с громадными пробелами. Особенно плачевны они в области географии. В 1787 году, после путешествия в Крым, она спрашивала Храповицкого, какие реки служат границей между Россией и Турцией. Около того же времени с любопытством осведомилась, сколько градусов долготы занимает ее империя. Ей назвали число.

«Но ведь вы приводили мне ту же цифру еще до присоединения Крыма и Белоруссии!» Она не понимала, что завоевание этих провинций не изменило измерения ее громадного государства в отношении градусов долготы.

Из всех наук ближе всего ей, по-видимому, история, и она изучала ее с наибольшим старанием. Но и тут ее познания поверхностны. Что касается самостоятельных научных опытов, исторических исследований и изысканий в области сравнительной этнографии и лингвистики, они положительно смехотворны. В них так и бросается в глаза обычная для дилетантов наивность и основной недостаток мышления Екатерины – полная порабощенность какой-либо предвзятой целью или идеей. Так, доказывая воображаемую распространенность славянской расы по всему миру и упорно стремясь найти ее разветвления на обоих континентах, она доходит до того, что видит славян везде, даже в Америке: считает Перу, Мексику, Чили славянскими колониями, и ей чудятся в их географических названиях то славянские корни, то окончания. Даже во Франции находит она славянское имя Перигор (Périgord): ей кажется совершенно неоспоримым, что оно состоит из трех славянских слогов.

Цитаты ее в большинстве случаев неточны, а иногда и до странности перепутаны. В письме к княгине Дашковой она приписывает госпоже Дезульер следующие стихи:

 
Je suis charmer d’etre nё ni Grec ni Romain,
Pour garder encore quelque chose d’humain[44]44
  Тяжело не быть ни греком, ни римлянином, / Чтобы сохранить еще хотя бы немного человечности (фр.).


[Закрыть],—
 

возводя, таким образом, напраслину и на бедную Антуанетту де Лижье, и на Корнеля, написавшего:

 
Je rends grаces aux dieux de n’ètre pas Romain,
Pour conserver encore quelque chose d’humain[45]45
  Слава Всевышнему, что я не римлянин, чтобы сохранить еще немного человечности (фр).


[Закрыть].
 

Впрочем, надо сказать, что и начальное образование Екатерины, которое она получила от мадемуазель Кардель и скучного Вагнера с его «Praftingen», было и осталось очень неполным. Свою неправильную французскую речь она постоянно пересыпала немецкими фразами, да и родной язык знала далеко не в совершенстве. Делала в нем множество ошибок, скорее синтаксических и грамматических, чем ошибок правописания; обыкновенно путала mir и mich. Русский язык тоже сильно у нее хромал, и она сама сознавала это. Сказала раз, как бы себе в извинение, одному из секретарей: «Ты не смейся над моей русской орфографией; я тебе скажу, почему я не успела ее хорошенько узнать. По приезде моем сюда я с большим прилежанием начала учиться русскому языку. Тетка Елизавета Петровна, узнав об этом, сказала моей гофмейстерине: полно ее учить, она и без того умна. Таким образом, могла я учиться русскому языку только из книг, без учителя, и это самое причиною, что я плохо знаю правописание».

Но если она не научилась русскому правописанию, зато не только изучила, но и в совершенстве усвоила сам дух русского языка, со всеми его народными поговорками, особым складом речи, с его картинными образами. А сроднившись с духом языка, сроднилась и с духом самого народа. И эта первая ее победа помогла ей впоследствии так блестяще завоевать всю Россию: мы говорим здесь не только о власти, вырванной ею из рук слабого, малодушного и безумного Петра, но и о том месте, которое эта немка сумела занять к концу своей жизни, и в особенности после смерти, в культуре, истории и национальном развитии чуждой и враждебной ей расы. Именно после смерти она стала тем, чем является для нас теперь, – великим видением прошлого, грозным, но лучезарным, величественным и милостивым, перед которым в единодушном порыве благодарности, гордости и любви склоняются и темный мужик, и ученый, перебирающий мемуары и предания, покрытые вековой пылью. Когда она скончалась, в России не оплакивали ее смерть. Это событие прошло почти незаметно. Тогда еще не успели понять Екатерину, а те, кто ее понял, слишком немногочисленны. Но Екатерина воплощала в себе саму душу народную, историческую совесть России, и это воплощение не могло не ожить во взволнованных воспоминаниях потомков о великих делах, совершенных ею или при ней, – в посмертном апофеозе государыни, не знавшей себе равных и бывшей для народа не только Екатериной Великой, но и любимой матушкой, лубочный портрет которой можно найти теперь даже и в бедной избе, где он висит в красном углу, рядом с чтимой иконой.

И в этой способности проникаться скорее сущностью вещей, чем формой, и сказался великий дух Екатерины. Пусть она ошибалась, цитируя Корнеля! Зато сумела взять у французских писателей больше, чем слова, – их идеи, и те, которые выбирала у них, обыкновенно лучшие. У нее были, впрочем, и собственные мысли, далеко не заслуживающие пренебрежения. Их краткий анализ попытаемся дать в следующей главе.