Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

VI

О положении армии в царствование Екатерины сказать почти нечего. Царствование это, очень воинственное, не благоприятствовало развитию милитаризма и воинского духа. Воинский дух живет дисциплиной, чинопочитанием и честолюбием. А назначая Алексея Орлова адмиралом флота и Потемкина главнокомандующим, Екатерина мало поощряла эти чувства. В 1772 году на Фокшанском конгрессе Григорий Орлов, никогда не видавший поля сражения, вздумал обращаться как с подчиненным с победителем при Кагуле Румянцевым, и командование армией действительно чуть не перешло к всесильному фавориту. Вскоре Румянцеву пришлось столкнуться с новым соперником и на этот раз уступить свое место заменившему Орлова временщику. И за то время, когда Румянцев уже ушел, а Суворов еще не явился, русская армия находилась в очень неумелых руках. Но все знают, как сражается доблестный и терпеливый русский солдат. В царствование Екатерины ему к тому же приходилось драться или с турками, которые, еще не вступая в бой, были, так сказать, выведены из строя европейской тактикой, или с поляками, которые, как и турки, с точки зрения военного искусства тоже отстали на два столетия. С дисциплинированными войсками Западной Европы Екатерина старательно избегала столкновения. Когда попробовала померяться силами с Швецией – жалким противником в сравнении с громадной Россией, – ей пришлось сильно пожалеть об этом. В остальных войнах победа доставалась ей дешево, по выражению принца Генриха Прусского. Но несомненно, что личная энергия и отвага немало помогли победам ее знамен.

Люди опытные и осведомленные обвиняли Екатерину в том, что в своем отношении к войсковой администрации она испортила дело, завещанное Петром Великим. Екатерина в 1763 году издала указ, по которому полковое хозяйство всецело отдавалось в руки командиров. Петр назначал для заведования довольствием армии особых инспекторов, бывших чиновниками или главного комиссариата, или центрального интендантского управления. Отменив этот порядок, Екатерина вызвала страшные злоупотребления. По расчету графа Сегюра, наличный состав русской армии равнялся в 1785 году приблизительно 500 тысячам человек, из которых 230 тысяч составляли правильное войско. Сегюр оговаривается, однако, что беспорядок, царивший во всех военных канцеляриях, мешал ему навести более точные справки; русским же официальным цифрам доверять невозможно. При этом он добавлял: «Несколько полковников признались мне, что они каждый год получают от трех до четырех тысяч рублей доходу со своих пехотных полков, а кавалерийские полки дают командирам до 18 тысяч». Граф Верженн около того же времени писал:

«Русские эскадры не завоевывают себе славы, удаляясь от Балтийского моря. Та, что плавала последней в Средиземном море, оставила по себе недобрую память. Ливорно жалуется особенно на офицеров, которые много тратили и мало платили».

Заканчивая главу о внутренней политике Екатерины, можно сказать, что она предприняла и начала многое и ничего или почти ничего не довела до конца. По складу своего характера она смело шла вперед, никогда не оглядываясь на то, что оставляла за собой. А оставила много развалин. «Еще до смерти Екатерины, – замечает один писатель, – большая часть памятников ее царствования представляла уже обломки».

В Екатерине сидел какой-то демон, который толкал ее вперед, все вперед, не давая ей ни жить настоящей минутой, ни даже наслаждаться достигнутым результатом, когда дело случайно доведено до конца. Может быть, это просто демон честолюбия, бывавшего порой мелочным и ничтожным. Одобрив, например, план какого-нибудь строения и заложив здание, Екатерина обыкновенно сейчас же выбивала в ознаменование этого события медаль. Но вот медаль готова и положена у нее в кабинете – она тут же переставала интересоваться постройкой. Так произошло и со знаменитым мраморным собором, заложенным в 1780 году, да так и не законченным и через двадцать лет.

Может быть, в этом непрерывном стремлении вперед заключалось высокое предназначение великой царицы: она должна увлечь за собой весь русский народ, этого великана, заснувшего под снежным покровом, которого Петру I не удалось пробудить от векового сна. И стоило его только вывести из оцепенения, чтобы он, как широкий поток, не разбирающий препятствий на своем пути, двинулся вперед, к своему таинственному предназначению. Поэтому Екатерина, пожалуй, права, когда писала Гримму на следующий день после открытия памятника, воздвигнутого ею своему великому предшественнику:

«Петр I, почувствовав себя под открытым небом, имел, как нам показалось, столь же бодрый, как и величественный вид; можно было думать, что он доволен своим созданием. Долго я была не в силах смотреть на него, я была растрогана и когда оглянулась кругом, то увидела, что у всех на глазах слезы. Его лицо было повернуто в сторону, противоположную Черному морю, но поворот его головы говорил, что он охватывает сразу весь горизонт. Он находился слишком далеко от меня, чтобы я могла с ним говорить, но мне казалось, что он чувствует удовлетворение, которое передалось и мне и придало мне новое желание работать в будущем еще лучше, если это в силах моих».

I. Общий характер политики Екатерины. – Миролюбивые намерения первых лет. – Причины, побудившие Екатерину от них отказаться. – Письмо графа Воронцова к Александру I. – Новые стремления императрицы. – Воинственная и завоевательная лихорадка. – Личная инициатива. – «У императрицы нет больше министров». – Влияние темперамента и пола. – Государыня и женщина. – Преобразования в устройстве Иностранной коллегии. – Заключение.

II. Союзы. – Система Петра III и система Екатерины. – Сходство и различие. – Дело, созданное лично Екатериной. – Северный союз. – Союз с Пруссией. – Медовый месяц. – Развод. – Толстый Gu. – Союз с Австрией. – Дело о баварском наследстве. – Конгресс в Тешене. – Письмо Марии-Терезии к Екатерине. – Иосиф II едет в Могилев. – Проект раздела Турции. – «Медвежья шкура». – Императрица, увлекшаяся императором. – Разочарование. – Союз с Англией. – Успех Гарриса в Петербурге. – Вооруженный нейтралитет. – Лига нейтральных держав. – Против кого будет она направлена? – Англия предлагает Екатерине Минорку. – Колебания императрицы. – «Невеста слишком хороша». – Отказ. – Очарование нарушено. – Угрозы войной. – Гибель союза с Англией.

III. Союз с Францией. – Ненависть Екатерины к Франции. – «Нечестивые французы». – Да здравствует Корсика! – Портрет Паоли. – Французы в Петербурге. – Их плачевное положение. – Приключения кавалера де Перрьера. – Слишком предприимчивый француз. – Добродетель крестьянской девушки. – Сын полномочного посла, избитый палкой. – Поворот к лучшему. – Пребывание в Петербурге герцога Шиме и виконта Лаваля. – Восшествие на престол Людовика XVI оказывает благоприятное влияние на чувства Екатерины к Франции. – Пристрастие Екатерины к правлению этого короля. – Влияние Вольтера и других поклонников императрицы. – Популярность Екатерины и русских в Париже. – Всеобщее увлечение. – «Эпидемия Екатерины». – Пребывание графа и графини Северных в Париже. – Любезность Марии-Антуанетты. – Все для России и все «по-русски». – Русские моды в Париже и парижские в Петербурге. – Портной, наживший себе состояние. – Разорение модистки. – Гнев госпожи Бертэн. – Приезд графа Сегюра в Петербург. – Его личный успех. – Предложения России. – Франция отступает. – Разочарование. – Подписание торгового договора. – Граф Сегюр берет для этого перо у своего коллеги, английского посла. – Последние попытки. – Петербургский кабинет и Национальное собрание. – Мирабо. – Женэ в Петербурге и Симолин в Париже. – Дипломат-мученик. – Отъезд Симолина и изгнание Женэ. – Последнее свидание русского посла с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой. – Необыкновенная миссия. – Россия и эмигранты. – Антиреволюционная политика Екатерины. – Великий князь – демократ. – Изгнание и инквизиция. – Указ 28 марта 1793 года.

IV. Раздел Польши. – Политика Екатерины и панславизм. – Первый раздел был делом принцессы Цербстской, а не русской императрицы. – Роль Пруссии и Австрии. – Кому принадлежала мысль о разделе? – Идея, носившаяся в воздухе. – Австрия делает первый шаг. – Второй и третий разделы. – Роковые последствия преступления. – Одно преступление влечет за собой другие. – Добыча, брошенная псам.

V. Войны. – Первая турецкая война. – «Война кривых со слепыми». – Победа России. – Турция падает до положения второстепенной державы. – Кючук-Кайнарджийский мир только перемирие. – Екатерина хочет взять Константинополь. – Греческий проект. – Присоединение Крыма. – Вторая турецкая война. – Отрицательный результат. – Война со Швецией мешает планам Екатерины. – Опасное положение России. – Платья Екатерины становятся слишком узки ей. – Верельский и Ясский мир. – Счастье Екатерины. – Новые воинственные планы. – Индийский проект. – Персидский поход. – Заключение.

I

Знаменитый немецкий историк Зибель писал в 1869 году: «До настоящего времени нельзя коснуться ни одного жгучего вопроса в истории Германии, чтобы не натолкнуться на следы политики Екатерины II».

Нам кажется, что слова Зибеля можно справедливо отнести не только к Германии, но почти ко всей Европе. Очень честолюбивая, очень женственная, порой немного ребячливая, внешняя политика Екатерины была политикой всемирного распространения. А между тем начало ее царствования предвещало совсем иное.

Вступив на престол, Екатерина заявила себя убежденной сторонницей мира; она была готова мирно сидеть у себя дома с условием, чтобы ей там не мешали, избегать всяких столкновений с соседями и посвятить себя всецело благоустроению своего государства, которое предоставляло достаточно широкое поле деятельности для ее предприимчивого ума. Впрочем, даже с точки зрения международных отношений эта политика вполне отвечала честолюбию императрицы: не отказываясь ни от одного из своих прав, она хотела в то же время поразить мир своим великодушием. Екатерина писала графу Кейзерлингу, русскому послу в Варшаве: «Скажу вам совершенно откровенно, что моя цель – поддерживать дружбу со всеми державами и даже вступать в оборонительные союзы, чтоб иметь право становиться на сторону того, кого притесняют всего сильнее, и сделаться, таким образом, третейским судьей в Европе».

Очевидно, она еще не помышляла тогда о разделе Польши. Всякая мысль о завоеваниях ей неприятна. Даже Курляндия не соблазняла: «У меня достаточно народов, чтоб делать их счастливыми, и этот уголок земли ничего не прибавит к моему счастью». Хотела заключить с Турцией договор о вечном мире, сокращала или не противилась сокращению своих войск, не торопилась пополнять опустевшие после разорительных войн предшествующих царствований русские арсеналы. Повторяла, что прежде всего надо привести в порядок страну и поправить финансы.

Что заставило ее так быстро и бесповоротно отказаться от этих благих первоначальных желаний? В виде ответа на этот вопрос приведем ценное свидетельство одного русского человека, составлявшего гордость страны и своим откровенным словом ярко осветившего темную сторону чудесного царствования Екатерины.

Это свидетельство также того, что некоторые чувства, которые вызывают теперь в России такое враждебное к себе отношение, были когда-то не чужды ее лучшим сынам. Несколько лет спустя после смерти Екатерины Великой Семен Воронцов писал Александру I, только что вступившему на престол:

«Покойная императрица желала мира, и желала, чтоб он был прочным… Все было рассчитано для этого… Это Пруссия… склонила графа Панина уничтожить благотворные реформы конституции Польши, чтобы легче завладеть этой страной. Это она убедила того же министра потребовать, чтобы польские диссиденты получили право занимать все государственные должности, что было невозможно исполнить, не употребив против поляков мер крайнего насилия. Эти меры и были приняты, вследствие чего образовались конфедерации, число которых тщательно скрывали от императрицы. Епископов и сенаторов арестовывали прямо в сейме и отправляли в ссылку в Россию. Наши войска вошли в Польшу, разграбили все, преследовали конфедератов даже в турецких владениях, и это нарушение международного права вызвало войну, которую турки нам объявили… Со времени этой войны и берут свое начало государственные займы за границей и выпуск бумажных денег внутри империи – два бедствия, от которых стонет Россия».

Таким образом, это Пруссия, желавшая обеспечить себе сообщничество России в своих видах на Польшу, толкнула политику Екатерины на путь опасных и беззаконных предприятий, которые вскоре как сети опутали ее. Только мы думаем, что рано или поздно, но это неизбежно должно было произойти и независимо от нашептываний Пруссии. Екатерина с первой минуты восшествия на престол создала себе такое преувеличенное представление о своей власти, что не могла не поддаться искушению испытать эту власть на деле. Свою историческую роль русской императрицы она ставила так недосягаемо высоко, что не находила нужным считаться с сомнениями человеческой совести. Когда в октябре 1762 года датский двор предложил ей отказаться от опеки над великим князем Павлом в его правах на герцогство Голштинское, она дала Дании такой характерный ответ: «Может быть, это исключительный случай, чтобы суверенная императрица была опекуншей сына над вассальным владением империи, но еще страннее, чтобы государыня, которая имеет наготове пятьсот тысяч человек для защиты опекаемого, позволила бы, чтобы ей говорили, что она не должна иметь дело с Schwerdt, который едва может содержать триста человек».

Несомненно и то, что, вступая на путь, который увел ее так далеко от былых мечтаний о мирном и плодотворном труде, Екатерина не сознавала, куда идет: первые победы опьянили ее, и, не отдавая себе в том отчета, как будто даже против своей воли, она шла все дальше, дойдя в конце концов до лихорадочного состояния непрерывных войн, походов и завоеваний, состояния, напоминавшего временами какое-то безумие, когда она не сообразовывалась уже со своими силами и не прислушивалась к голосу осторожности и… чести. Маркиз Верак писал графу Верженну в 1782 году: «Здесь хватаются жадно и не разбирая дела за все, что может дать новую победу государству и царствованию Екатерины II. Здесь находят излишним считаться со средствами; начинают с того, что все приводят в движение…»

Хлопотать, все равно о чем, действовать, все равно где, и заставлять о себе говорить, все равно какой ценой, – к этому, по-видимому, и сводилась вся внешняя политика Екатерины начиная с первой турецкой войны. Вера в «счастье» перешла у нее мало-помалу в твердое убеждение, что все ее начинания непременно приведут к новой славе и величию ее империи. «Счастье, венчающее все предприятия русских, – писал граф Верженн в 1784 году, – окружает их, так сказать, ослепительным сиянием, дальше которого они ничего не видят». Впрочем, бесполезно требовать от смелой царицы, чтобы она подчиняла свою политику какой-нибудь системе или общему направлению. Она ответила бы на это: «Обстоятельства, предположения и случайности». Что касается того, чтобы согласовывать свои внешние предприятия с законами высшей морали, гуманности или хотя бы международного права, она об этом не думала вовсе. «Так же бесполезно говорить здесь о Пуффендорфе или Гроции, – писал из Петербурга в 1770 году английский посланник Макартней, – как в Константинополе о Кларке или Тиллотсоне».

Кроме того, руководя лично внешней политикой России, Екатерина невольно придавала ей свой нервный, горячий характер. Занималась ею чрезвычайно усердно, особенно в первые годы царствования. Все бумаги по дипломатической переписке хотела диктовать лично. Правда, вскоре заметила, что это ей не под силу и от этого страдает дело. Тогда она решила оставить в своем ведении только наиболее важные дела, а черную работу передала министру, то есть графу Панину. Писала графу Кейзерлингу 1 апреля 1763 года: «В будущем, надеюсь, тайну будут соблюдать лучше, так как всё имеющее секретный характер я не буду сообщать никому». В прежние царствования, докладывая депеши русских послов за границей, государю передавали обыкновенно их содержание лишь вкратце. Но Екатерина пожелала, чтобы ей представляли подлинные донесения послов. Сама читала их и делала к ним примечания. Заметки эти любопытны. Так, на полях депеши князя Голицына, посла в Вене, который извещал ее, что венский и версальский дворы подстрекают Порту к вмешательству в польские дела, написала: «Он не от мира сего, потому что не знает того, что знают уличные дети, или он недоговаривает того, что знает». Другой раз князь Репнин писал ей из Варшавы, что прусский посланник барон Гольц сказал ему как-то в беседе, что находит распоряжения своего государя, короля Пруссии, несогласными с интересами его подданных, хотя и вполне отвечающими интересам самого монарха. Екатерина сделала на этом донесении такую пометку: «Значит, у него есть другая слава, кроме блага его подданных? Это странности, которые для меня непостижимы». В 1780 году, впервые посетив императрицу, Иосиф II увидел, как она работает, и был поражен ее неутомимостью. Впрочем, до этой встречи, сыгравшей в истории Екатерины такую важную роль, Панин, стоявший во главе Иностранной коллегии, сохранял громадное влияние на внешнюю политику России. Исключительно благодаря ему и вопреки всем, даже против воли самой государыни, Россия не разрывала союза с Пруссией. Но появление Иосифа произвело переворот во взглядах Екатерины. Она отстранила министра и самостоятельно заключила новый союз, открывавший ей блестящие перспективы со стороны Черного моря. Вскоре Панин потерял всякое значение. Екатерина пришла к убеждению, что ей достаточно иметь во главе Иностранной коллегии просто чиновника, который слепо исполнял бы ее волю. И она нашла его в лице Безбородко. «Собственно говоря, у императрицы нет больше министра», – писал маркиз Верак в сентябре 1781 года.

Но эта личная политика, несмотря на всю силу ума и, главное, воли, которую проявила в ней Екатерина, имела свои темные стороны. Екатерина отдавалась и здесь своим ничем не объяснимым страстным увлечениям, за которыми так же быстро следовало разочарование. Воображение и тут играло первенствующую роль. Место государыни слишком часто занимала женщина: ведь только женщина, и притом забывшаяся в гневе, могла написать такую бумагу, как инструкция от 4–9 июля 1796 года представителю России в Стокгольме графу Будбергу, чтобы образумить шведского короля, который хотел приехать в Петербург, не взяв на себя предварительно обязательства жениться на внучке императрицы. «Пусть он тогда остается у себя дома, этот невоспитанный принц! – писала Екатерина. – В Петербурге уже надоели бредни, затемнившие ему разум. Когда человек на что-нибудь решается, то не придумывает сам себе препятствия на каждом шагу…» Вся бумага, и бумага официальная, которая должна пройти через государственную канцелярию, написана в этом тоне. Но разве можно назвать ее дипломатической нотой? Это скорее письмо интимному другу, с которым делятся не стесняясь тревогами и раздражением, чтобы облегчить душу. В довершение этого сходства с письмом в инструкции Екатерины есть постскриптум, и даже не один, а целых четыре, из которых каждый противоречит другому; смысл их сводится в общем к тому, что императрица согласна на приезд короля без предварительных условий и обязательств, а ведь с таким жаром отвергает это в самом послании.

Бывало, Екатерина сама сознавала влияние своего вспыльчивого нрава на дипломатические сношения России и характер неуравновешенности, который это влияние им придавало. По поводу декларации о вооруженном нейтралитете, обнародованной Россией 28 апреля 1780 года, она писала Гримму: «Вы скажете мне, что это нечто вулканическое; но не было возможности поступить иначе».

При этом прибавляла (нам уже приходилось встречать под ее пером такие же слова, указывавшие, что она не всегда забывала о своем немецком происхождении и даже кичилась им): «Denn die Deutschen hassen nicht so, als wenn die Leute ihnen auf die Nase spielen wollen; das liebte der Herr Wagner auch nicht»[60]60
  «Потому что немцы ничто так не ненавидят, как когда их хотят провести за нос; этого и господин Вагнер тоже не любил» (нем.) // Сборник РИО. T. 48. С. 529.


[Закрыть].

Но мы думаем, что она сказала это просто для красного словца; а впрочем, может быть, действительно не отдавала себе отчета в том, как переродилась и как неразрывно связала себя со своей новой родиной, потому что вся ее политика – и внешняя и внутренняя – была чисто русской, как и весь склад ее мыслей и чувств, как весь ее гений… Только русские, но не немцы так рассчитывают на собственную удачу даже в государственных делах и идут на авось. Только русские бросаются напролом, не разбирая препятствий на своем пути, и мечтают с открытыми глазами, не замечая действительности; только они не считаются с доводами разума, осторожности. А Екатерина всегда поступала так. И главным своим успехом, как и всеми своими неудачами, обязана тому, что прибегала к этим приемам, несовместимым с духом немецкого народа. Холодный и методический немец не начал бы первой турецкой войны. «Армия, – писал граф С. Воронцов, – была сокращена, не укомплектована и рассеяна по всей империи. Приходилось заставлять ее переходить турецкую границу посреди лютой зимы и посылать пушки, мортиры, снаряды и бомбы почтою из петербургского арсенала в Киев». Дела обстояли еще хуже, когда разразились вторая турецкая и шведская войны. В 1783 году, ожидая разрыва с Портой, Екатерина приказала вызвать из Эстляндии драгунский полк, насчитывавший от 1200 до 1500 человек. На месте нашли только 700 солдат, 300 лошадей и ни одного седла! Но это не тревожило Екатерину. У нее вера в свое счастье, которая презирает препятствия и допускает невозможное. И эта вера, двигающая горами и посылающая пушки за десятки тысяч верст с одного конца империи на другой, – сила, чуждая немцам.

В общем, надо признать, что в области внешней политики Екатерина достигла очень многого при помощи очень незначительных материальных средств, – хотя благодаря иллюзиям, в которых вечно жила, склонна придавать им преувеличенное значение; но недостаток материальных средств возмещался большой нравственной силой.

Даже в смысле управления иностранными делами Россия в царствование Екатерины сильно шагнула вперед. Благодаря тому, что императрица лично руководила ими (из современных ей государей только один Фридрих не отказывается от этой работы или способен к ней) и ее громадному авторитету, она придавала единство и общее направление прежде несистематической и разбросанной деятельности Иностранной коллегии. В то же время она сумела внушить русским дипломатам, что необходимо избегать бесчестных и недостойных приемов, практиковавшихся в сравнительно недалеком прошлом. В июне 1763 года английский посланник Букингам, хлопотавший через канцлера Воронцова о заключении торгового договора с Россией, счел вполне естественным присоединить к своей просьбе денежную награду Воронцову в размере 2 тысяч фунтов стерлингов. Но канцлер ответил ему: «Предоставляю лицам, знакомым с позорными торгами, рассчитать, стоит ли продажа интересов моей государыни две тысячи или двести тысяч фунтов». Бестужеву, канцлеру Елизаветы, чужд подобный язык.

II

Союз с Пруссией

В опубликованных в свое время примечаниях к книге Рюльера Людовик XVI замечает, что с точки зрения иностранной политики Екатерина, в сущности, только следовала системе, введенной Петром III. Но это мнение справедливо лишь наполовину. Система покойного императора (начало ей положил его договор с Фридрихом от 19 июня 1762 г.) заключалась не только в разрыве с прежними союзниками России – Австрией и Бурбонским домом, – но в открытой войне против Австрии и союзных ей государств, в войне с Данией, которую Россия хотела вести с согласия или при содействии прусского короля, затем в соглашении обоих государств относительно Курляндии (ее должен занять герцог Голштинский) и в совместных действиях в Польше, где оба монарха решили поддерживать интересы польских диссидентов. Политика Екатерины значительно отступала от этой программы. Екатерина начала с полного нейтралитета. Главнокомандующий русской армией Чернышев, помощь которого уже давно учитывалась Фридрихом, получил приказ возвратиться с войсками домой. Тем не менее между Россией и Пруссией произошло сближение, скрепленное договором 11 апреля 1764 года. Но это не союз, о котором мечтал Петр III. Положим, Англия вскоре тоже вступила в него, как того желал покойный император; но в союз вошла и Дания, что уже резко противоречило намерениям предшественника Екатерины. Правда, при решении вопроса о Курляндии эта система привела в 1763 году к восстановлению в правах Бирона, а в 1764 году, при решении польских дел, к избранию Понятовского. А это почти все, чего желал Петр III.

Но это также и то, чего желал Фридрих и на что он едва ли мог надеяться при вступлении Екатерины на престол. В своем первом манифесте она называла его «самым своим злодеем». Но, по рассказу Дюрана, разбирая бумаги покойного мужа, Екатерина неожиданно нашла в них письмо Фридриха, где тот отзывался о ней в очень лестных выражениях. И это будто бы изменило ее отношение к прусскому королю.

Договор о союзе с Пруссией возобновлялся Екатериной несколько раз, между прочим и в 1780 году, когда он был подписан на восемь лет, но не дотянул до этого срока. Союз с Австрией, заключенный 21 апреля 1781 года, сразу разрубил связи, еще соединявшие Россию и Пруссию, но начинавшие с некоторых пор уже ослабевать. Отношения между прежними старинными друзьями, Фридрихом и Екатериной, становились все холоднее, и за несколько лет до смерти короля они уже явно враждебные. Буря разразилась при преемнике Фридриха II. Можно с уверенностью сказать, что не было человека, к которому Екатерина относилась бы с таким отвращением и презрением, как к Фридриху-Вильгельму, Gu, толстому Gu, как она его называла (от имени Gullaume) в письмах к Гримму. Строки, которые она ему посвящала в своей переписке, полны грубых и бранных слов. Это не помешало ей, впрочем, с наступлением 1792 года (очень критического) заключить с Пруссией 7 августа новый союз. Правда, что перед тем, 14 июля, она успела подписать договор о союзе с Австрией. Вообще вся политика Екатерины по отношению к этим двум немецким державам, взаимное соперничество которых в ее интересах, постоянно колебалась, то поднимаясь, то опускаясь, как на весах. Но и ее личные чувства играли здесь большую роль. Она искренне преклонялась перед Фридрихом, хотя всегда отрицала, что подражает ему, откровенно ненавидела толстого Gu и совершенно убежденно считала Иосифа II великим человеком.

Союз с Австрией

Австрийский союз тоже был личным делом Екатерины. Даже в 1789 году, после горького разочарования в результате второй турецкой войны, начатой совместно с Австрией, она не захотела изменить союзнику. Она писала Потемкину: «Каковы цесарцы бы ни были и какова ни есть от них тягость, но оная будет несравненно менее всегда, нежели прусская, которая совокупленно сопряжена со всем тем, что в свете может быть придумано поносного и несносного». Она прибавляла по-французски: «Я видела, к несчастью, слишком близко это иго и прыгала от радости – вы сами тому свидетель, – когда увидела только намек на возможность освободиться от него». Сближение произошло на Тешенском конгрессе, созванном по делу о баварском наследстве, хотя Екатерина и заявила себя на нем решительной сторонницей Пруссии. Иосиф II, как известно, хотел воспользоваться смертью курфюрста Максимилиана-Иосифа, скончавшегося 30 декабря 1777 года, чтобы захватить его владения. Но тут Фридрих встал на защиту неприкосновенности германской конституции. После долгих колебаний Екатерина признала, что он прав. Перед угрозой войны, «которую было бы слишком тяжело начинать в ее годы», Мария-Терезия смирила свою гордость: написала Екатерине, прося ее посредничества. Это первый шаг к сближению. Остальное сделал Иосиф, посетив Екатерину в России.

Почти все современные немецкие историки находят русско-австрийский договор 1781 года особенно выгодным для России. Союз направлен главным образом против Турции, говорят они, а здесь затрагивались интересы одной России. Но так ли это? Нам кажется, что в 1781 году у обоих союзников одни и те же надежды. Единственная выгода, которую принес России этот союз, – моральная поддержка Австрии при оккупации Крыма, но об этом в договоре 1781 года не говорилось ни слова. В нем вовсе не поднимался вопрос о Крыме; дело шло о разделе всей Оттоманской империи, и здесь Иосиф II рассчитывал получить свою долю. Екатерина находила его притязания непомерно большими, и это стало причиной первой размолвки, которая все обострялась и в конце концов привела к тому, что приостановила их совместные действия, направленные к общей цели. Фридрих предвидел это, говоря, что, как только придется делить «медвежью шкуру» – Турцию, интересы Австрии и России окажутся непримиримыми. Иосиф колебался начинать кампанию, и Екатерина воспользовалась этим, чтобы сделать то, что она называла «самостоятельным ходом». Последовало присоединение Крыма, против которого Иосиф не осмелился возразить и, таким образом, невольно ему содействовал. Он возлагал надежды на теорию политического равновесия, бывшую в то время в большом почете в европейском международном праве, по которой он рано или поздно должен быть вознагражден. Он хотел предъявить свои требования, когда они будут скреплены победой, и решился наконец на войну, надеясь, что красноречие пушек сумеет отстоять его права. Но победа не приходила. Война оказалась разорительной для союзников, особенно для Иосифа, и с тех пор он вынужден молчать. Впрочем, о разделе Турции не могло уже быть и речи: лакомый кусок ускользнул.

Иосифа II постигла судьба всех неудачных завоевателей. Но в минуту заключения союза, в 1781 году, когда результатов войны нельзя еще предвидеть, его манера держаться ясно говорила, что он относится к делу совершенно хладнокровно и зорко следит лишь за собственной выгодой. Он нимало не обольщался открывавшимися перспективами и не выражал никакой готовности поступиться чем бы то ни было во имя дружественной державы – настолько даже, что договор о союзе не мог принять обычную форму дипломатической ноты, так как император не соглашался на альтернат, то есть на то, чтобы подписи обоих государей занимали попеременно первое место на двух экземплярах договора, как того хотела Екатерина. Пришлось ограничиться обменом письмами, заключавшими взаимные обязательства. Из двух союзников плененной и даже как будто потерявшей голову, если только можно употребить в данном случае это фамильярное выражение, была стремительная и пылкая Екатерина. Она не сомневалась, что дружба с Австрией откроет ей двери Константинополя; у Иосифа, верила она, «глаза орла». Даже пятнадцать лет спустя она писала Гримму: «У них был орел, и они его не признали!» Иосиф же на следующий день после свидания с императрицей в Могилеве писал Кауницу: «Надо знать, что имеешь дело с женщиной, которая заботится только о себе и так же мало думает о России, как и обо мне; поэтому необходимо щекотать ее самолюбие». Екатерина мечтала и шла наудачу; Иосиф наблюдал и взвешивал свои слова и поступки. Но в результате мечта победила расчет, – история человеческой мудрости не раз получала такие уроки.