Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Наконец, Екатерина изредка бывала даже поэтом. Страсть к стихотворству проявилась у нее, впрочем, очень поздно. «Представьте себе, – писала она в 1787 году Гримму, – плавая на моей галере по Борисфену, он (граф Сегюр) хотел научить меня слагать стихи. Я рифмоплетствовала в течение четырех дней, но на это требуется слишком много времени, а я начала слишком поздно». Однако год спустя она просила Храповицкого найти ей словарь русских рифм, если таковой существует.

Не знаем, каким успехом увенчались поиски ее секретаря, но начиная с 1788 года императрица рифмоплетствовала довольно часто то на русском, то на французском языке. В августе 1788 года она написала грубоватые стихи на шведского короля и сочинила французскую комедию «Voyages de M-me Bontemps», которую хотела разыграть в виде сюрприза в апартаментах фаворита Мамонова в день его именин. В январе 1789 года послала Храповицкому два русских четверостишия на взятие Очакова. Одно из них замечательно по силе мысли и некоторых выражений. Что касается их поэтической формы, она ускользает от нашей оценки:

 
О пали, пали с звуком, с треском
Пешец и всадник, конь и флот,
И сам, со громким верных плеском,
Очаков, силы их оплот.
 
 
Расторглись крепи днесь заклепны,
Сам Буг и Днестр хвалу рекут,
Струи Днепра великолепны
Шумняе в море потекут.
 

А вот французское четверостишие, написанное Екатериной в виде эпитафии, по случаю смерти И. И. Шувалова, который с 1777 года имел чин обер-камергера:

 
SI GIT
MONSEGNEUR LE GRAND CHAMBELLAN
A CENT ANS BLANC COMME MILAN;
LE VOILA QUI FAIT LA MOUE
VIVANT IL GRATTAIT LA JOUE.
 

Думаем, этих примеров достаточно.

Кроме всего перечисленного, Екатерина занималась еще и переводом «Илиады». В Государственном архиве сохранились три листа перевода, выполненного ею собственноручно. Несомненно, она бралась за многое.

IV

Екатерине трудно не увлечься публицистикой в эпоху, когда периодическая печать начинала играть выдающуюся роль в европейской жизни. Но императрица больше чем увлекалась ею – отдалась всей душой: ничего не умела делать наполовину. Пекарский доказал, что она не только принимала деятельное участие в журнале «Всякая всячина», который стал выходить с 1769 года, но состояла его главным редактором. Главная цель этого журнала – борьба с «Трутнем» Новикова. «Трутень» нападал на некоторые стороны русской жизни, бесспорно достойные осуждения, и скептический, немного мрачный склад ума издателя отражался на его критических статьях. Особенно Новиков преследовал повальное взяточничество, царившее среди чиновников. Екатерина отвечала ему на это тоном веселой насмешки. Неужели нужно непременно плакать и видеть все в черном свете? Ей хотелось, чтобы все были веселы и смотрели на жизнь легко. Взяточничество, бесспорно, скверная, даже отвратительная вещь, но ведь у несчастных чиновников столько соблазнов! Неужели осуждать их безжалостно, не допуская для них никаких смягчающих обстоятельств? Вообще, к чему быть таким непреклонным и требовать от человечества быть совершенным, – это ему недоступно? «Наш полет по земле, – говорила „Всякая всячина”,– а не на воздухе, еще же менее до небеси». «Сверх того, – прибавлял журнал, – мы не любим меланхолических писем». Новикову, конечно, нетрудно возразить на это. Но зато у Екатерины против него такой аргумент, с которым он бессилен бороться: в один прекрасный день она заставила его замолчать, закрыв его журнал. «Трутень» запрещен в 1770 году.

Вследствие странной случайности в это время между властной императрицей и гонимым публицистом и завязались отношения, которые вскоре стали очень близкими и привели к полной солидарности идей и усилий, направленных на служение общему благу. Новиков стал издателем Екатерины: она отдавала ему свои исторические сочинения. Через некоторое время разрешила открыть новый журнал, «Живописец», и сама стала принимать в нем участие. Между этими двумя людьми, по-видимому так мало сходными, чтобы понимать друг друга, установился обмен взглядов и влияний. Новиков согласился с императрицей, что резкая критика, язвительность и желчность не всегда лучшие средства для исправления людей; смягчать нравы надо не скучной и строгой моралью, а живым, увлекательным, добрым примером. Он отказался от своей едкой и беспощадной сатиры. Екатерина в свою очередь написала в течение 1772 года комедии «Именины госпожи Ворчалкиной» и «О время!», в которых ясно отразились любимые идеи Новикова. Осмеивала французоманию, господствовавшую в то время среди русских, и, хоть и сдержаннее своего нового друга, все-таки старалась пролить свет на горестное положение русского крестьянства.

Но этот неестественный союз не мог просуществовать долго. Императрица вскоре начала считать, что ее сотрудник заходит слишком далеко в борьбе за общечеловеческие права, особенно в горячей защите закрепощенных крестьян. В 1775 году он обвинен в франкмасонстве, имевшем в России немало приверженцев. Это послужило поводом к разрыву. «Живописец» запрещен; последовали новые гонения, которые в конце концов привели несчастного публициста в Шлиссельбургскую крепость.

Русская пресса замерла на несколько лет. Только в 1779 году появился «Санкт-Петербургский вестник». Он просуществовал всего два с половиной года и разделил участь предшественников. Но в 1783 году место прежних журналов занял «Собеседник любителей российского слова» и сразу завоевал небывалый успех и влияние. Он печатался в Академии наук, под руководством ее президента княгини Дашковой. Вскоре стало известно, что императрица состоит членом редакции, просматривает авторские рукописи и, кроме того, пишет сама в журнале. В «Собеседнике» появились ее «Были и небылицы», одно из самых любопытных сочинений Екатерины. Это ряд отрывочных статей, связанных только общим направлением – веселым, но нравоучительным высмеиванием современных нравов. Екатерина обнаружила в них удивительное знание быта и жизни русского народа, почерпнутое ею, вероятно, в общении с приближенными, нередко происходившими из низших классов. Она проявила много заразительной веселости и свежесть мыслей и чувств, поразительную для женщины ее возраста: ей тогда уже больше пятидесяти. Сотрудничество в «Собеседнике» совпало с самой блестящей эпохой ее жизни: это время мирного завоевания Крыма и фаворитизма Ланского. Она на вершине славы, личного счастья и радостей. Все ей удавалось, все улыбалось, казалось прекрасным. Вот начало этих ее статей:

«Предисловие. Великое благополучие! Открывается поле для меня и моих товарищей, зараженных болячкою бумагу марать пером, обмакнутым в чернила. Печатается „Собеседник” – лишь пиши да пошли, напечатано будет. От сердца я тому рад. Уверяю, что хотя ни единого языка я правильно не знаю, грамматике и никакой науке не учился, но не пропущу сего удобного случая издать „Были и небылицы”, хочу иметь удовольствие видеть их напечатанными».

Все остальное написано в том же игривом, нарочито наивном тоне. Екатерина начала «Были и небылицы» с портретов-шаржей; первым оригиналом для них послужил бывший гофмейстер ее двора Чеглоков, а за ним последовали другие видные сановники. Можно подумать, что она подражает в этих своих сатирических статьях Стерну. По его примеру на каждом шагу употребляет и злоупотребляет скобками и NB. Все, что писала, доставляло ей громадное удовольствие, и она искренне верила, что его разделяют и читатели. Писала Гримму: «Знайте, что вот уже четыре месяца, как в Петербурге выходит русский журнал, в котором NB и заметки могут часто уморить со смеху. Вообще этот журнал – смесь очень забавных вещей».

Оригинальная особенность «Собеседника» – он открыл свои страницы для полемики между сотрудниками и читателями. Редакция обязалась печатать все критические замечания публики на появляющиеся в журнале статьи. Их присылали немало, особенно по адресу автора «Былей и небылиц». Это произвело большой переполох. Разве можно допустить, чтобы первый встречный свободно высказывал свое мнение самодержице всероссийской? Редакция старалась дать понять читателям, с кем они имеют дело, не открывая в то же время имени анонима, – так как на этом особенно настаивала Екатерина. Среди прочих читателей попал впросак и Фонвизин, приславший неизвестному автору ряд нескромных вопросов. Ответы на них Екатерины очень характерны.

«Отчего, – спрашивал Фонвизин, – многих добрых людей видим в отставке?» – «Многие добрые люди вышли из службы, вероятно, для того, – отвечала императрица, – что нашли выгоду быть в отставке». – «Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие?» Этот вопрос открыто метил в Льва Нарышкина, личного друга Екатерины, который, разыгрывая при дворе роль паяца, занимал высокое положение, осыпанный наградами и орденами. Екатерина ответила сперва не совсем понятной фразой, значение которой нам неясно. «Предки наши не все грамоте умели» – эти слова не имеют, по-видимому, никакого отношения к делу. Затем раздражение взяло в Екатерине верх, и она прибавила: «NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели».

Это предупреждение, но Фонвизин не нашел нужным считаться с ним. «Отчего, – продолжал он, – знаки почестей, долженствующие свидетельствовать истинные отечеству заслуги, не производят по большей части к носящим их ни малейшего душевного почтения?» Суховатый ответ императрицы: «Оттого, что всякий любит и почитает лишь себе подобного, а не общественные и особенные добродетели».

Наконец, роковой вопрос: «Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?» – «Оттого, что сие не есть дело всякого».

На этот раз Фонвизин, вероятно, заметил, что зашел слишком далеко, а может быть, ему просто открыли глаза на опасность диалога. Во всяком случае, поспешил прислать в редакцию «Собеседника» письмо с извинениями: он не понял своего положения читателя, предлагающего вопросы; теперь навсегда отказывается от этого права и, если от него потребуют, никогда больше не возьмет пера в руки. Письмо это напечатано в «Собеседнике» под заглавием «Добровольная исповедь кающегося». Но вскоре между августейшим сотрудником «Собеседника» и его главным редактором разразилась более крупная ссора. Перебрав в своем сатирическом обозрении всех известных при дворе и в городе лиц, императрица дошла наконец до княгини Дашковой с ее Академией наук. Екатерина не решилась, впрочем, напасть на княгиню открыто. Лев Нарышкин взялся разыграть вместо нее эту рискованную шутку и под псевдонимом Каноник послал в «Собеседник» соответствующую статью. Вот как рассказывала об этом сама Екатерина Гримму:

«Чтобы позабавить вас, я хотела бы прислать вам несколько переводов шуток, которые печатаются в нашем журнале-смеси: между прочим, там есть одно общество незнающих, разделенное на две палаты; первая с чутьем („чутье” обозначает обоняние) или сметливостью, потому что русское слово „чутье” обозначает обоняние охотничьих собак; можно было бы сказать: собак с тонким носом; вторая палата – без чутья. Обе палаты судят обо всем вкривь и вкось; вторая судит по здравому смыслу о делах, которые первая ей представляет; и все это делается так серьезно и так похоже, что читатель может лопнуть со смеху, и есть некоторые выражения, которые войдут в поговорки».

От этой статьи сохранился рукописный отрывок, который не оставляет сомнений, что она написана Екатериной. Но княгиня Дашкова не померла от смеху, читая ее, пришла в искреннее негодование. Статью напечатала, но посоветовала автору (поверила сначала, что это Лев Нарышкин) не писать больше: он для этого совершенно бездарен. Тут в свою очередь оскорбилась Екатерина. Приказала вернуть ей продолжение «Былей и небылиц», которые уже послала в редакцию. Державин еще подлил масла в огонь, рассказав императрице, что княгиня вообще позволяет себе неуместные замечания и шутки насчет сочинений Екатерины и иногда высмеивает их даже при посторонних. Несчастная сделала все от нее зависящее, чтобы поправить дело, успокоить гнев императрицы и спасти журнал. Но все напрасно. Год спустя Екатерина писала Гримму: «Этот журнал не будет теперь уже так хорош, потому что его шутники поссорились с издателями; но те от этого только потеряют; он был развлечением города и двора».

Екатерина продолжала, впрочем, еще некоторое время сотрудничать в «Собеседнике», но отказалась от юмористического жанра «Былей и небылиц», бывших главной приманкой журнала. Прежние статьи заменила «Записками касательно русской истории». Но хоть и уверяла, что очень довольна ими, и писала Гримму, что они имеют полный успех и только скромность не позволяет ей говорить о них более подробно, читатели на этот раз, видимо, не разделяли ее восторгов. Журнал влачил жалкое существование до июня 1784 года. В это время смерть Ланского надолго остановила перо императрицы, и в сентябре «Собеседник» совсем перестал выходить.

В заключение «Былей и небылиц» (уже решив не продолжать их) Екатерина изложила свой взгляд на искусство писать в виде особого завещания. Эти замечания послужат эпилогом настоящей главы:

«Собственное мое имение „Были и небылицы” отдаю я (имяреку) с тем, 1) что ему самому или кому он отдаст, поверит, продаст или заложит, для продолжения оных, не писать шероховато либо с трудом, аки подымая тягости на блоке. 2) Писав, думать недолго и немного, наипаче не потеть над словами. 3) Краткие и ясные изображения предпочитать длинным и кругловатым. 4) Кто писать будет, тому думать по-русски. Всякая вещь имеет свое название. 5) Иностранные слова заменять русскими, а из иностранных языков не занимать слов, ибо наш язык и без того довольно богат. 6) Красноречия не употреблять нигде, разве само собою на конце пера явится. 7) Слова класть ясные и буде можно самотеки. 8) Скуки не вплетать нигде, наипаче же умничаньем безвременным. 9) Веселое всего лучше; улыбательное же предпочесть плачевным действиям. 10) За смехом, за умом, за прикрасами не гоняться. (NB. Не запрещается, однако ж, оных употреблять везде тут, аки струи.) 11) Ходулей не употреблять, где ноги могут служить, то есть надутых и высокопарных слов не употреблять, где пристойнее, пригожее, приятнее и звучнее обыкновенные будут. 12) Врача, лекаря, аптекаря не употреблять для писания „Былей и небылиц”, дабы не получили врачебного запаха. 13) Проповедей не списывать и нарочно оных не сочинять. 14) Где инде коснется нравоучения, тут оные смешивать наипаче с приятными оборотами, кои бы отвращали скуку, дабы красавицам острокаблучным не причинить истерических припадков безвременно. 15) Глубокомыслие окутать ясностью, а полномыслие легкостью слога, дабы всем сносным учиниться. 16) Пустомыслие и слабомыслие откинуть вовсе, буде можно. 17) На всякие мысли смотреть не с одного конца, но с разных сторон, дабы избирать удобно было вид тот, который рассудку приятнее представится. 18) Стихотворческие изображения и воображения не употреблять, дабы не входить в чужие межи. 19) Желается, чтобы сочинитель скрыл свое бытие и везде бы было его сочинение, а его самого не видно было и нигде не чувствовалось, что он тут действует; и для того советуется ему говорить так, чтобы не он говорил, а без того ум его или глупость равно не способны будут читателям».

Бесспорно, это превосходные правила: Буало и Вольтер вполне согласились бы с ними. Но мы не совсем уверены в том, что сама Екатерина их соблюдала и в статьях для «Собеседника», и в других своих сочинениях.

I. Положение народного образования в России при восшествии Екатерины на престол. – Преобразования Екатерины. – Генеральное учреждение 1764 года. – Влияние Локка и Жан-Жака Руссо. – Затруднения, встреченные императрицей при применении ее педагогической программы. – Идеи Жан-Жака Руссо не соответствовали взглядам Новикова. – Что думал в 1785 году заведующий учебными заведениями в России о пользе школ вообще. – Недостаток в учителях. – Суфлер, исполняющий обязанности инспектора классов. – Кадетский корпус. – Недостаток необходимых знаний для составления учебной программы. – Екатерина взывает к философам.

II. Учреждение социальных училищ. – Die Universalnormalschulmeisterin. – Мечта Екатерины. – Смольный монастырь. – Светский монастырь. – Екатерина в роли настоятельницы. – Подделка под Сен-Сир. – Плоды подобного воспитания. – Нетвердость педагогических взглядов Екатерины. – Несообразность в них.

III. Педагогические сочинения Екатерины. – Александро-Константиновская библиотека. – Образец «гражданского начального учения». – План светского образования. – Екатерина и госпожа Эпине. – Les Conversations d’Emilie. – Бабушка и учительница. – Инструкция для воспитания великих князей Александра и Константина Павловичей. – Екатерина передает это воспитание в руки Лагарпа. – Она охладевает к мысли о необходимой реформе и распространении образования. – Ее последний взгляд на просвещение народа.

I

Учреждения, созданные Екатериной в целях народного образования, и ее педагогические взгляды и сочинения занимают такое огромное место в истории ее царствования, а также в истории духовного развития России, что мы не можем обойти их молчанием в этом очерке, как ни коротки строки, которые им посвятим. Достигнув власти, Екатерина поняла, какой твердой опорой были для нее в борьбе, из которой она вышла победительницей, высокое умственное развитие и относительно богатые и разнообразные познания. Кроме того, она по личному опыту знала, чего стоит в России, даже на ступенях престола, добиться хотя бы неполного образования. И наконец, сама практика управления показала ей, как безжалостно разбиваются лучшие намерения монарха о невежество и косность подданных. Преобразовать или, вернее, положить почин народному просвещению в России поэтому одна из самых ранних и первых ее забот. Здесь ей все или почти все приходилось начинать сначала. Крестьянство, разумеется, не шло в счет, среднее сословие – тоже, потому что его почти не существовало, и весь вопрос сводился, в сущности, к тому, чтобы поднять умственный уровень высших классов. Этот уровень поразительно низок. Дети дворян воспитывались или крепостными, или иностранными гувернерами. О том, что могли им дать первые, не стоит и говорить; что касается вторых, легко догадаться, что за люди (по большей части французы) соблазнялись карьерой домашнего учителя в далекой, варварской России. Меге-Латуш рассказывает случай с гувернанткой, которую родители ее будущих учеников спрашивали, умеет ли она говорить по-французски. «Sacrédié![69]69
  «Черт побери» (фр.).


[Закрыть] – ответила она им. – Ведь это мой родной язык». И они удовлетворились этим, не требуя от нее дальнейших рекомендаций. За ней так и осталось с тех пор имя mademoiselle Sacr édié.

Как всегда, Екатерина задумала дело очень широко и хотела, чтобы оно осуществилось быстро, почти мгновенно. Уже на второй год ее царствования Бецкий, избранный ею в сотрудники по делу народного просвещения, получил приказание разработать проект новой воспитательной системы, которая послужила бы основанием для целого ряда предполагавшихся к открытию училищ и школ. Результат работы Бецкого – «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества», опубликованное в 1764 году. Бецкий не скрывал, что идеи, положенные в основание этого «учреждения», принадлежат самой императрице. Они очень смелы, хотя и неоригинальны: Екатерина заимствовала их у Локка и у Жан-Жака Руссо, в особенности у последнего, несмотря на то, что невысоко ставила его гений. Речь шла о том, чтобы создать «новую породу людей», не имеющих ничего общего с существовавшими прежде в России, а для этого с малолетства вырвать их из родной почвы и семьи и пересадить в искусственную атмосферу оранжерей-училищ, специально для них созданных. Детей помещать в эти учебные заведения в возрасте пяти-шести лет и держать там совершенно замкнуто и вне всякого постороннего влияния до восемнадцати – двадцати.

Екатерина искренне и серьезно задалась целью провести эту программу в жизнь. И если это ей не удалось – по крайней мере, в тех границах и размерах, о которых она мечтала, то есть по отношению ко всему делу народного воспитания и образования, – то лишь потому, что она встретила громадные затруднения и у нее не хватило терпения, настойчивости и неутомимости, чтобы превозмочь их. Камнем преткновения на этом пути стали не только ее приближенные, люди, большей частью очень невежественные и потому равнодушные или даже враждебные ко всему, имеющему отношение к просвещению, но и передовые русские умы, в которых она могла бы найти неофициальную поддержку своим начинаниям. Так, Новиков и круг его читателей, подчинявшийся влиянию этого выдающегося публициста, вовсе не разделяли идей Жан-Жака Руссо. А между тем Новиков и его друзья, бесспорно, цвет русской интеллигенции. У Новикова свои, совершенно противоположные Руссо педагогические взгляды: он придавал громадное значение местному духу, обычаям, преданиям и нравам страны в деле народного образования и восставал против произвольного введения в него иностранных, чуждых элементов. А лица, которые призваны Екатериной, чтобы непосредственно руководить просвещением народа, сомневались – ни более ни менее как в пользе всяких школ вообще. В 1785 году, на вечере у императрицы, отвечая Потемкину, говорившему о необходимости открыть новые университеты, стоявший во главе недавно открытых начальных училищ Завадовский заметил, что Московский университет со времени своего основания не дал России ни одного выдающегося ученого. «Это потому, – возразил ему Потемкин, – что вы не дали мне возможности докончить учение, а выгнали меня вон». Фаворит говорил правду: он исключен из числа студентов и вынужден поступить на военную службу, что и стало началом его карьеры. Но он забыл прибавить, что это наказание заслужено им по справедливости – за леность и распущенное поведение. Но тут заговорила сама Екатерина: лично многим обязана университетскому образованию, потому что с тех пор, как у нее служат лица, учившиеся в Московском университете, начинает кое-что разбирать в записках и бумагах, которые ей представляют для подписи. Вследствие этого разговора и решено открыть университеты в Нижнем Новгороде и Екатеринославе. Впрочем, прежде надо еще создать этот последний город, существовавший пока только на бумаге. Второе большое препятствие, встреченное Екатериной, – невозможность найти подходящий преподавательский персонал. Открыв кадетский корпус, Бецкий назначил его директором бывшего суфлера французского театра, а инспектором классов – камердинера покойной матери Екатерины. Один из учителей, Фабер, служил когда-то лакеем у двух других преподавателей корпуса, французов Пиктэ и Малле, и стал, таким образом, из слуги их коллегой. Но когда французы рискнули указать Бецкому, что это как будто не совсем удобно, тот ограничился тем, что дал Фаберу чин поручика русской армии и так уладил дело. В кадетском корпусе была еще должность инспектрисы, обязанности которой мы в точности не беремся указать; это место заняла госпожа Зейц, жена одного из приближенных Петра III, особа весьма сомнительной нравственности. Но генеральша Лафон, начальница другого учебного заведения, находившегося под особым покровительством императрицы и пользовавшаяся поэтому почти неограниченной властью в педагогическом мире, задолжала госпоже Зейц довольно крупную сумму и нашла вполне возможным расплатиться с ней, выхлопотав ей место в корпусе. Наконец, полицмейстером заведения назначен некто Ласкари, совершенно темная личность; впоследствии он занял место директора корпуса с чином подполковника.

В этой военной школе царствовала большая свобода нравов, если верить свидетельству Бобринского, побочного сына Екатерины, воспитывавшегося там: в ней широко применялись идеи Жан-Жака Руссо.

Педагогические задачи Екатерины благодаря этому сильно осложнялись: прежде чем думать об учениках, приходилось учить учителей. Екатерине приходилось посылать в Оксфордский университет, Туринскую академию и немецкие школы молодых людей, которые готовились там к ответственной преподавательской деятельности. Но чтобы создать народные школы, Екатерине не хватало прежде всего необходимых знаний и понимания дела. Она наивно признавалась в этом Гримму.

«Послушайте-ка, господа философы, – писала она ему, – вы были бы прелестны, очаровательны, если бы имели милосердие составить план учения для молодых людей, начиная с азбуки и до университета включительно. Мне говорят, что нужны школы трех родов, а я, которая нигде не училась и не была в Париже, не имею ни образования, ни ума и, следовательно, не знаю вовсе, чему надо учить, ни даже чему можно учить; и где же мне все это узнать, как не у вас, господа? Мне очень трудно представить себе, что такое университет и его устройство, гимназия и ее устройство, школа и ее устройство…»

Но при этом Екатерина сама указывала средство, временно избранное ею, чтобы выйти из этого затруднения.

«Пока вы соблаговолите или не соблаговолите исполнить мою просьбу, – писала она, – я знаю, что сделаю: я перелистаю Энциклопедию. О! здесь я, наверное, набреду и на то, что мне надо, и на то, чего не надо».

А так как философы остались глухи к мольбе Екатерины, то очевидно, что все те меры, которые приняты ее универсальным гением в области народного просвещения, и почерпнуты ею из французской Энциклопедии.

II

Эти мероприятия, за исключением одного, оказались бесплодными. Несколько учебных заведений ведут, правда, начало со времени великого царствования Екатерины, но все это специальные училища, как, например, Артиллерийская и инженерная школа (основана в 1762 г.), Коммерческое училище (1772), Горный институт (1773), Академия художеств (в 1774 г.). В 1781 году поднят вопрос о народных школах, и через два года Янковичу поручено создать несколько начальных училищ по образцу австрийских. Их открыто в Петербурге сразу десять, и через несколько месяцев они насчитывали уже около тысячи учеников. Это породило у Екатерины большой энтузиазм; она писала Гримму: «Знаете ли вы, что мы поистине делаем весьма хорошие вещи и быстро подвигаемся вперед, но не в воздух (потому что из страха пожаров я раз и навсегда воспретила всякие аэростатические шары), но внизу, по земле, распространяя просвещение». В ответ на это Гримм пожаловал Екатерину титулом Universalnormalschulmeisterin[70]70
  Буквально: универсальной нормальной преподавательницы (нем.).


[Закрыть]. Но все это, однако, очень далеко от того воспитания в духе Локка и Жан-Жака Руссо, о котором мечтала императрица и которое, по ее мнению, должно возродить Россию. Их педагогическая система применена, в сущности, только в одном учреждении, основанном ею в 1764 году для воспитания молодых девушек, а именно в так называемом Смольном монастыре. Это любимое создание Екатерины, которому она с редким для нее постоянством оставалась верна до конца царствования. Величественное здание его на берегах Невы и теперь останавливает на себе восхищенные взгляды иностранцев, и русские «благородные девицы» продолжают получать здесь образование; еще не так давно в стенах его выросли дочери князя Черногории – тоже свидетельницы того, как русская императрица, подобно своей великой предшественнице, нередко приезжала в институт, зорко следила за успехами и учебой воспитанниц и интересовалась их детскими играми. Совершенно замкнутая жизнь в течение почти десяти лет, полная оторванность от всяких внешних, даже религиозных влияний, но особенно от влияния семьи, – одним словом, все основные черты «Генерального учреждения» Бецкого проведены Екатериной в воспитательный и учебный планы этого заведения. Зимой воспитанницы никогда не имели каникул – выезжали только ко двору, куда императрица часто призывала своих любимиц. Летних каникул у них тоже почти не было. Раз в полтора месяца родители могли видеть дочерей, присутствуя на публичных экзаменах, которые позволяли им судить о степени достигнутых детьми успехов, и это все. Учительницы – не монахини, конечно, а женщины из общества – говорили своим ученицам о Боге, о дьяволе только в самых общих выражениях, что исключало возможность всякого прозелитизма; духовенство допускалось, положим, в этот своеобразный монастырь, оно даже обучало девиц закону Божьему, но ограничиваясь строго необходимыми сведениями. Это монастырь с настоятельницей-императрицей, увлекавшейся философией, и иноческая жизнь, сообщавшаяся с великолепием и соблазнами императорского дворца, что-то вроде французского Сен-Сира, но без всякого религиозного оттенка; мы говорим при этом, конечно, не о суровом и угрюмом христианстве госпожи Ментенон, но о христианстве вообще. Священник появлялся иногда в стенах института, но христианского духа в нем не было вовсе. Ему противоречило само устройство этого воспитательного учреждения – его разделение на две обособленные половины. В институте всего около пятисот воспитанниц, но часть их – дочери дворян, а часть – мещанки. И они не имели между собой ничего общего ни в образе жизни, ни в образовании, которое им давали, ни даже в костюме. У одних тонкое белье, изящное платье, удобное помещение и изысканный стол; в их обучении большое место занимали живопись, музыка и танцы. А у других платье из грубой материи, кушанье простое; их учили шитью, стирке, стряпне. Цвет одежд у всех, положим, одинаков, но благородным девицам полагался элегантный «лиф», а мещанкам – «кофта» и фартук, указывающие на их низкое происхождение. В основе всего этого лежал почти языческий взгляд на людские отношения; он замечался, впрочем, и в учебной программе института, в которую Дидро хотел включить полный курс анатомии, и в образе жизни воспитанниц, имевших доступ к легкомысленному и развращенному двору императрицы.

Как не раз указывали, Екатерина первая из русских венценосцев обратила взор на женское образование. Она положила ему начало с той полнотой замысла и великолепием исполнения, отпечаток которых мы видим на всем созданном ею. Но в основание его положены принципы, значение и ценность которых, к несчастью, недостаточно продуманы ею: и они принесли свои плоды и сыграли большую роль в истории умственного и нравственного развития русской женщины – роль, которую вряд ли можно назвать вполне благотворной.

Из собственных признаний императрицы Гримму видно, что представляли после пятнадцати лет царствования воззрения Екатерины на дело воспитания: они сложились совершенно случайно. Отовсюду черпала она идеи для своих учебных планов, словно собирала солдат для новых завоеваний. Поэтому в многочисленных педагогических сочинениях, завещанных ею потомству, здравые и глубокие мысли чередуются с парадоксальными утверждениями, вроде того, что «языки и знания суть меньшая часть воспитания» или «здравое тело и умонаклонение к добру составляют все воспитание». Идея просвещенного деспотизма, выраженная в слепом подчинении ученика наставнику, как-то странно сплеталась в ее описаниях и мыслях с необходимостью развивать в детях самостоятельность, укрепляя душу ребенка. В общем, получилась полная несообразность. Екатерина отчетливо сознавала, что воспитание русской молодежи, практиковавшееся в ее время, не приносит никакой пользы ни самим юношам, ни России, и твердо верила в необходимость его преобразования, считая это основным условием народного прогресса. Это убеждение ясно и непреклонно установилось в ее уме, и нужно признать, что в ее век и на том престоле, который она занимала после Анны, Елизаветы и Петра III, и оно большой шаг вперед сравнительно с недавним прошлым. Но все-таки славу и почетное звание основателя народного просвещения в России потомство присудило не Екатерине, а имени несравненно более скромному. Потомство увенчало им человека, которого Екатерина считала врагом и вознаградила тюрьмой и цепями за его труд на благо России. Начало народному образованию в том виде, как оно существует теперь в России, положено учебными заведениями, открытыми в Петербурге Новиковым.