Читать книгу "Екатерина Великая. Роман императрицы"

Екатерина не плакала. Но зато в ее переписке с Фридрихом за 1771–1772 годы, несмотря на всю интимность тона, ни одного прямого указания на затеваемое ими вместе темное дело. Даже название Польши никогда не произносилось, хотя речь постоянно шла о ней. О разделе говорили глухими намеками, как о позорной семейной тайне. Сам Фридрих вопреки своему цинизму подчинялся этому правилу. О новых границах несчастной, уже растерзанной на части республики в первый раз упоминается в письме императрицы от 1774 года. И это письмо в виде исключения написано не рукой Екатерины.

Второй и третий разделы – естественное следствие первого. Мы уже говорили об этом: одно преступление роковым образом влечет за собой другие. Граф Сегюр напрасно писал в 1787 году: «Что говорит вполне в нашу пользу и в чем я уверен, это что императрица решила не допустить нового раздела Польши. Первый раздел, к которому она была принуждена, чтобы избежать войны в Германии, – единственное деяние ее царствования, которое ее мучит и за которое она укоряет себя». Раскаяние Екатерины, по-видимому, искренне, потому что она разрабатывала с Потемкиным проект, имевший целью ни более ни менее как положить конец старинным раздорам с несчастной Польшей и вознаградить ее за обиды, предложив ей земли между Днестром и Бугом. Эта мысль принадлежала фавориту. В феврале 1788 года императрица сообщала Потемкину о начале формальных переговоров с Польшей по этому поводу, о чем она, вероятно, говорила еще раньше с Понятовским – во время свидания с ним в Каневе. 16 мая из Петербурга послан в Варшаву проект оборонительного союза. Но Пруссия, успевшая плотно утвердиться в Польше, запротестовала и приняла меры, чтобы помешать миролюбивым планам Екатерины: 29 марта 1790 года ей удалось, опередив Россию, тоже подписать с республикой оборонительный союз. Екатерина все-таки не сдавалась. Но и соглашение с Пруссией оказалось для Польши капканом: на этот раз уже непосредственно из Берлина Россия в 1793 году получила предложение о втором разделе. В ответ на него Екатерина написала Безбородко: «Предложение ни с чем не сообразно, потому что благодаря сему прекрасному предложению мы навлекли бы на себя не только всю ненависть со стороны поляков, но, кроме того, поступили бы вопреки нашим собственным договорам и нашей гарантии, в особенности касательно Данцига. Я подаю голос за то, чтобы оставить это предложение без последствий».

Но проклятие соделанного зла, der Fluch der bösen That, как говорят немцы, лежало на ней. Безбородко стал доказывать ей, что, если остатки Польши не будут разделены между тремя державами, заинтересованными в том, чтобы подавить в ней якобинский дух, революционная зараза – благодаря сходству рас и языков – свободно разольется из Польши по всей России. Записка Безбородко к генерал-губернатору Литвы князю Репнину показывает, что́ он подразумевал под якобинским духом: под это понятие он подводил, между прочим, и стремление польских панов освободить своих крестьян. Екатерина позволила убедить себя. Она, вероятно, уже поддалась в то время другому вредному влиянию: второй раздел Польши не только политический акт. Вызвав к жизни все эти мучительные воспоминания, мы имеем зато право, думаем мы, говорить о них с откровенностью и хотя бы мимоходом назвать вещи своими именами: второй раздел Польши прежде всего добыча, брошенная псам. В один день, по свидетельству самого Безбородко, Екатерина раздала 110 тысяч душ крестьян из присоединенных провинций общей стоимостью 11 миллионов рублей, если считать по 10 рублей за душу.

Русские писатели уже признают теперь, что в бывших провинциях Польши со смешанным населением польский элемент усилился со времени присоединения к России, так как введение в них русского крепостного права сделало в глазах массы крестьян священным то прошлое, когда они имели личную свободу, еще более ценную для них, чем свобода политическая.

Такова мораль этой истории.

V

Турция – Швеция

Первая турецкая война тоже следствие политики, принятой Екатериной в Польше, – политики, заставлявшей русское влияние в этой стране служить интересам Пруссии. Порта видела, что распад Польши неизбежен. А она хотела сохранить себе этого соседа. Долго протестовала на словах, потом объявила войну. К этому Екатерина совершенно не подготовлена. Мы уже говорили, что она вступала на престол с миролюбивыми намерениями. Наполовину распущенные и разоруженные, войска ее неудовлетворительны во всех отношениях: полки в неполном составе, кавалерия без лошадей, артиллерия не обучена, управление войск в полном беспорядке, продовольствие и снаряжение ниже всякой критики. Порох в большинстве случаев представлял смесь самых разнородных, но маловзрывчатых веществ. Екатерина, кажется единственная в России, верила в русское военное могущество. В Европе Вольтер тоже, по-видимому, один разделял или делал вид, что разделяет, ее иллюзии. Но, как говорил впоследствии Фридрих, это «война кривых со слепыми». Когда в сентябре 1769 года князь Голицын взял Хотин, Екатерина решила, что может теперь диктовать законы всему миру.

«Наверное, – писал Сабатье де Кабр герцогу Шуазелю, – у русской императрицы и ее приближенных вскружилась голова. Она только и мечтает, говорит и думает, как бы взять Константинополь. Этот бред доводит ее до уверенности, что ее ничтожная эскадра (кое-как вооруженный флот, который должен был стать в Архипелаге под командование Эльфинстона) наведет ужас на столицу Оттоманской империи; что стоит только ее войскам появиться, как турки обратятся в бегство, и можно будет занять их позиции; что диверсия в Грузии будет иметь самые страшные последствия в этих областях; что все отпавшие греки, чтобы восстать, ждут только помощи, которую она им посылает, и все эти действия, вместе взятые, должны в будущем году раздавить турецкого султана и его империю, которой Екатерина II уже распоряжается в воображении как своей собственной. Я не стану доказывать вам всю нелепость этих мечтаний; по ним можно лишь судить, как ошибались все, приписывая этой государыне талант к управлению и политике: она пришла бы к менее безрассудным планам, если бы этот талант был таков, как можно предполагать по нескольким остроумным фразам, сказанным ею писателям, по ее ловкому уму, способности к интриге и тому восхищению, с которым все беспричинно относились к очень заурядным событиям, возведшим ее на престол, и ее счастливой звезде, поддерживающей ее на нем».

Но Сабатье ошибся, и именно потому, что приписывал слишком мало значения этой чудесной «звезде» Екатерины. Константинополь, правда, не взят, но после ряда блестящих побед, каких еще не знала русская армия, Кючук-Кайнарджийский мир (21 июля 1774 г.) довершил торжество России. Порта спустилась в число второстепенных держав. Христианское население Европейской Турции поставлено как бы под покровительство России. Крым, ставший независимым, готов к завоеванию. Россия оставляла за собой обе Кабардии, Керчь, Еникале и Кинбурн. Прусский договор, так дорого стоивший в 1711 году самолюбию Петра I, разорван, и Польша даже не упоминалась в новом соглашении. Порта должна молчаливо признать ее первый раздел.

«Когда Румянцев имел счастие заключить Кючук-Кайнарджийский договор, – писал впоследствии граф Монморен графу Сегюру, – то, как теперь известно, у него было с собою только 13 тысяч наличного войска против армии более чем 100 тысяч человек. Такая игра судьбы не повторяется два раза в течение века».

Действительно, ей не суждено больше повториться. Но Екатерина не отказывалась от своих честолюбивых планов, которые, несмотря на удивительный успех русского оружия, осуществились лишь наполовину. Мысль поднять греческих подданных Турции, очистить себе с их помощью дорогу на Константинополь и воскресить древнюю монархию Палеологов неотступно преследовала ее и после заключения мира. Это ее знаменитый греческий проект. Екатерина и накануне смерти продолжала мечтать о нем. Идея эта сама по себе не новая. Еще в семнадцатом столетии серб Юрий Крижанич высказывал ее. В 1711 году Петр тоже воодушевлен ею, когда начал кампанию против Турции. В 1736 году русский посланник в Константинополе Вешняков указывал на необходимость подобной попытки в случае столкновения с Портой. В 1762 году фельдмаршал Миних писал Екатерине: «Я могу доказать твердо обоснованными доводами, что с 1695 года, когда Петр Великий впервые осадил Азов, и до часа его смерти в 1725 году, в течение тридцати лет, его главным намерением и желанием было завоевать Константинополь, изгнать неверных, турок и татар, из Европы и восстановить таким образом греческую монархию». Побочная причина, не имевшая ничего общего с политикой, особенно привязала Екатерину к этой химере. В 1769 году, на одном из заседаний совета императрицы, фаворит Григорий Орлов неожиданно попросил слова, чтобы развить план экспедиции в Архипелаг, которая подняла бы окружные греческие племена против турок. Екатерина поражена: Григорий Орлов очень редко подавал голос, когда дело шло о государственных интересах. Он открыто подчеркивал свое равнодушие к ним; невежество его и так бросалось в глаза. Это сильно огорчало Екатерину; она упорно продолжала находить в своем любовнике необыкновенные способности и очень жалела, что он не применяет их во славу ее и свою собственную. Но на этот раз он, по-видимому, хорошо осведомлен и горит желанием блеснуть знаниями. Екатерина не только удивилась, но и пришла в восторг. Секрет, впрочем, объяснялся просто. Грек Папазули, служивший у одного из Орловых, много говорил о своей родине и о том, что можно сделать для ее освобождения. Кавалер Сен-Марк, французский офицер, находившийся прежде на службе у Венецианской Республики, а потом перешедший в Россию, подтвердил рассказ грека и представил Орловым некоторые документы. Наконец, некто Тамара, по происхождению украинец, разработал план экспедиции с троими братьями – Григорием, Алексеем и Федором Орловыми. Екатерина сейчас же согласилась. Экспедиция в Архипелаг стала вопросом решенным. Но Григорий Орлов должен остаться в Петербурге.

Пугачевский бунт заставил Екатерину в 1774 году на время остановить исполнение этого плана. Но грозный самозванец уничтожен, и она опять вернулась к своей любимой мечте. В 1777 году она, уже вместе с Потемкиным, рассматривала проект завоевания Константинополя. Панин находил проект безумным. Но этим вызвал лишь собственную опалу. А после свидания с Иосифом II Екатерина решилась окончательно. Она написала императору 10 сентября 1782 года: «Я твердо убеждена, имея безграничное доверие к Вашему Императорскому Величеству, что, если бы наши удачи в этой войне дали нам возможность освободить Европу от врагов рода христианского, изгнав их из Константинополя, Ваше Императорское Величество не отказали бы мне в содействии для восстановления древней греческой монархии на развалинах варварского правительства, господствующего там теперь, с непременным условием с моей стороны сохранить этой обновленной монархии полную независимость от моей и возвести на ее престол моего младшего внука, великого князя Константина».

Иосиф не торопился отвечать на это письмо. Он разделял, по-видимому, мнение маркиза Верака, который, когда просил извинения в 1781 году у Верженна, что так долго не говорил с ним о любимом плане императрицы, объяснял это тем, что не находит эту идею «достойной ума Екатерины II». «Рожистое воспаление на голове», которым очень кстати заболел император, не позволяло ему довольно долгое время отнестись к предложению союзницы с должным вниманием. Он сделал это лишь два месяца спустя, и Екатерина вряд ли удовлетворилась теми туманными фразами, которые он прислал ей в своем письме. Он находил, что только посредством событий войны могут осуществиться намерения императрицы. Но в случае успеха с его стороны, разумеется, не встретится никогда препятствий к исполнению всех желаний ее величества, «если они соединятся с его собственными».

Тонкий льстец Гримм начал уже называть Екатерину «императрицей греков», хотя она и отрекалась от этого титула. Но это просто кокетство с ее стороны. На следующий день после рождения второго сына Павла, в 1779 году, она писала любимому поверенному своих тайн: «Этот нежнее старшего и, едва на него пахнет холодным воздухом, прячет носик в пеленки; он любит тепло… ну да мы знаем с вами то, что мы знаем!..» В то же время старалась уверить всех, что этот избранный ребенок совершенно случайно назван Константином и благодаря такому же слепому случаю ему была назначена в кормилицы гречанка Елена: «Разве позволительно злословить по поводу каких-то имен!.. Следовало ли назвать великого князя А. и великого князя К. Никодимом или Фаддеем? Ведь должны же они были получить по имени? Первый назван в честь патрона того города, где он родился; второй – в честь святого, память которого празднуется несколько дней спустя после его рождения; все это очень просто. Случайно имена эти звучны, но к чему злословить? Разве это моя вина? Я не отрицаю ничуть, что люблю благозвучные имена; последнее имя воспламенило даже воображение рифмоплетов… Я послала им сказать, чтобы они отправлялись пасти своих гусей, не занимались бы предсказаниями и оставили бы меня в мире, потому что, слава Богу, я держу теперь мир в руках… и не хочу, чтобы лепетали об идеях, которые не имеют никакого смысла».

Но не думала ли Екатерина положить конец досужему «лепету» тем, что в 1781 году приказала выбить медаль, на которой маленький Константин изображен вместе с тремя христианскими добродетелями на берегу Босфора, причем Надежда указывает ему на звезду с Востока, а Вера, хочет по-видимому, вести к храму Святой Софии. Русский посол в Константинополе Булгаков пересыпал в то же время свою дипломатическую переписку указаниями, собранными им из древних пророчеств, по которым пришествие Антихриста совпадало с близкой гибелью Оттоманской империи. В 1787 году Потемкин поднял вопрос о формальном разделе Турции. Он беседовал об этом и с графом Сегюром, который потом писал в Версаль: «Мы так привыкли к тому, что Россия легкомысленно бросается в самые рискованные предприятия и счастие при этом неизменно помогает ей, что рассчитать будущие действия этой державы по правилам политической науки невозможно». В 1789 году, после взятия Очакова, Екатерина сказала английскому посланнику Витворту: «Так как Питт хочет изгнать меня из Петербурга, то, надеюсь, он позволит мне удалиться в Константинополь».

В ожидании будущих блестящих побед Екатерина в 1783 году завладела пока Крымом. План присоединения к России Таврического полуострова составлен Безбородко, осуществил его Потемкин, но душой его была всецело Екатерина. Как она воодушевляла своих сотрудников, как побуждала их смело идти вперед, не заботясь о том, что будут о них говорить, «ибо время благоприятно, чтобы многое сметь». Это она указала Потемкину на порт Ахтиар, превратившийся в Севастополь. Приемы, при помощи которых приведено в исполнение это смелое предприятие, впрочем, не новы для русской политики. Они еще раньше испробованы в Польше. В Крыму у России тоже своя партия; эта партия выставила своего кандидата в татарские ханы, как возвели на престол Понятовского: этот кандидат, Шагин-Гирей, избран вопреки оппозиции, воплощавшей – опять как и в Польше – идею народной независимости, а также и вопреки Турции, после чего Крым у него куплен за деньги, как покупают теперь англичане владения индийских раджей. И дело сделано.

Порта хотела протестовать; но союз Екатерины с Иосифом заставил ее до поры до времени придержать язык. Иосиф примирился со свершившимся фактом, надеясь, что в будущем возьмет свое. Но брат его, Леопольд, сильно взволновался: таким образом Екатерина завладеет теперь и Константинополем, когда пожелает, говорил он. Но не он был хозяином Австрии. Великий князь Павел тоже очень встревожен: а что, если Франция посмотрит на дело косо? Ну так что ж, возразила ему на это императрица. Франция действительно ограничилась дипломатической демонстрацией: предложила склонить Порту к признанию присоединения Крыма с условием обязательства со стороны России не идти дальше и не держать флота в Черном море. Екатерина ответила на это решительным отказом, и тем дело кончилось. В июне 1787 года Иосифу II, сопровождавшему императрицу в Крым, показали в Севастопольской бухте уже готовую к отплытию эскадру. При виде ее он не мог скрыть восхищения. А Екатерина, ночуя в Бахчисарае, прежней столице татарских ханов, рассчитала, что отсюда до Константинополя морем только сорок восемь часов пути. И она поделилась этим соображением со своим внуком Константином.

В эту минуту вопрос о второй турецкой войне решен императрицей. Первый шаг сделала, правда, Турция, послав в июле 1787 года в Петербург свой ультиматум, очень походивший на вызов, и заключив Булгакова в Семибашенный замок (17 августа того же года). Но Екатерина и Потемкин, со своей стороны, сделали все, чтобы толкнуть Турцию на этот отчаянный шаг. Непрестанными требованиями, придирками и унижениями они довели несчастную Порту до такого положения, когда уже не взвешивают шансов борьбы и даже самоубийство предпочитают бездействию. Иосиф II добросовестно подливал масла в огонь, рассчитывая извлечь из этой ссоры что-нибудь выгодное и для себя. Когда граф Сегюр почтительно указывал ему, что напрасно он поддерживает в императрице воинственное настроение, тот ответил: «Чего же вы хотите? Эта женщина в исступлении, вы это видите сами; надо, чтобы турки уступили ей во всем. У России множество войска, воздержанного и неутомимого. С ним можно сделать все что угодно, а вы знаете, как низко здесь ценят человеческую жизнь. Солдаты прокладывают дороги, устраивают порты в семистах милях от столицы, без жалованья, не имея даже пристанища, и не ропщут. Императрица – единственный монарх в Европе действительно богатый. Она тратит много и везде и ничего не должна; ее бумажные деньги стоят сколько она хочет».

Относительно солдат Сегюр разделял мнение Иосифа II. Но оба они ошибались, и события не замедлили доказать это. Войска, собранные Потемкиным в Крыму, годились только для парадов; севастопольский флот был построен из гнилого дерева. Алексей Орлов отказался командовать им. Война началась поражениями, и вскоре сам Потемкин пал духом. Он дошел до того, что предлагал эвакуировать Крым. Одна Екатерина держалась стойко. Она ответила фавориту советом взять Очаков: «Возьми Очаков… тогда увидишь, как осядутся, как снег на степи после оттепели, да поползут, как вода по отлогим местам». Она напрягла все свои силы для борьбы. Ей хотелось повторить в Средиземном море блестящие победы 1770 года. Весь юг Европы кишел русскими эмиссарами; готовилась экспедиция под командой генерала Заборовского.

Война со Швецией помешала этому походу. Положение казалось в эту минуту совершенно безнадежным. Но Екатерина не теряла мужества. Впрочем, у нее не было выбора, как она говорила: она не могла идти теперь назад, не поступившись своей честью, а без чести ей не нужны ни престол, ни жизнь.

Взятие Очакова в декабре 1788 года опять пробудило в ней гордость и возродило честолюбивые мечты. В январе следующего года она уже выражала уверенность, что Потемкин еще до конца лета будет в Константинополе. Если бы это случилось, «о том не вдруг мне скажите», говорила она. Продолжала думать об этом и в апреле, но неудачи ее союзников австрийцев разбили эти преждевременные надежды. И только успех ее собственного оружия немного утешал. Суворов и принц Кобургский победили турок при Фокшанах. Суворов, уже один, прославился при Рымнике.

Потемкин взял Бендеры: это дело казалось Екатерине самым блестящим во всей войне. Когда же и стены Измаила пали перед русскими, радость ее не знала границ, энтузиазм был близок к бреду. Она находила, что все подвиги мировой истории теперь превзойдены Россией! Но тут скончался Иосиф II (20 февраля 1790 г.), и прусско-австрийский конгресс в Рейхенбахе объявил отделение Австрии от русских интересов. Екатерина не владела собой от негодования. Она винила в измене главным образом прусского короля: отвратительный выскочка, дурак (dumme Teufel), называла она его. Когда прусский поверенный в делах Гюттель как-то почувствовал себя на приеме во дворце дурно и, падая, поранил лицо, она сказала шутя, что Пруссия сломала себе нос на ступенях русского трона.

В марте 1791 года Фридрих-Вильгельм выразил намерение вступиться за Турцию, и Екатерине пришлось покориться. Воспользовавшись новой победой Репнина, она поспешила заключить перемирие. Но когда конгресс в Систове уже собрался, успех адмирала Ушакова на море опять вернул ее к прежним планам. «Теперь… доказано, что возможность есть идти прямо в Константинополь!» – воскликнула она. Но этого мнения не разделяли ни Потемкин, бывший уже при смерти, ни, к счастью, Безбородко, заменивший его на Ясской конференции. Мир заключен 3 января 1792 года, и все, чего добилась Россия этой кровопролитной войной, – признано присоединение Крыма, в котором она не нуждалась. Впрочем, Россия получила также степи близ Очакова, и здесь, между Бугом и Днестром, на месте маленькой разрушенной турецкой крепости Качибей, вырос вскоре русский город: этот город – Одесса! В этом тоже проявилось удивительное счастье Екатерины.

Но теперь она не отказалась от своей мечты? Нет. 20 марта 1794 года будущий защитник Москвы и фаворит великого князя Павла Ростопчин писал русскому послу в Лондоне: «Мне кажется, что война неизбежна для России, так как ее желает государыня, несмотря на умеренные и миролюбивые ответы Порты. Она настаивает на своей цели и хочет наполнить газеты вестью о бомбардировании Константинополя. Она говорит у себя за столом, что скоро потеряет терпение и покажет туркам, что так же легко войти к ним в столицу, как и совершить путешествие в Крым. Она даже обвиняет иногда князя Потемкина в том, что он по недостатку доброй воли не довершил ее намерения: потому что стоило бы только захотеть».

Екатерина, по-видимому, уже успела забыть о том, что в течение этой второй турецкой войны, которую она хотела начать сызнова, ей чуть не пришлось бежать из своей столицы, так как неприятельская армия подступала к стенам Петербурга. По словам одного очевидца, сто шестьдесят лошадей стояли наготове в Царском, и императрица ложилась спать со своими драгоценностями в карманах. Эта неприятельская армия, доставившая ей столько тревоги, принадлежала противнику, очень презираемому ею, – шведскому королю.

Война со Швецией, совпавшая со второй турецкой войной и заставшая Екатерину врасплох – в то время все ее военные силы заняты в другом месте, – тоже результат ее предвзятого, хорошо нам известного оптимизма. Если бы она выказала немного меньше высокомерия и немного больше осторожности, то легко могла бы избежать этого сюрприза. До 1783 года отношения между обеими странами наилучшие. Екатерина в то время особенно кокетничала со своим стокгольмским соседом – хотела сделать его одним из столпов Северного союза, о котором мечтала. Шведский посланник Нолькен (она говорила с ним об этом очень откровенно) – предмет ее исключительного внимания. Случалось, что он один из всего дипломатического корпуса получал приглашения на малые вечера в Эрмитаже. И как Фридриху – арбузы, так шведам Екатерина посылала стерляди и квас, оцененные ими по их посещении Петербурга. Но эти старания ни к чему не привели: Густав III колебался разорвать связи, соединявшие его с Францией. Это послужило первым поводом к размолвке. Следующий повод дала вторая турецкая война. У Швеции еще с 1739 года заключен оборонительный союз с Оттоманской империей. Его можно, правда, считать нарушенным, потому что в 1768 году Швеция не шелохнулась и предоставила своей союзнице самой разбираться с Россией и нести всю тяжесть проигранной кампании. Но в 1788 году Густав нашел удобным вспомнить то, о чем забывал прежде. Ввиду бессилия Франции он рассчитывал теперь на поддержку Пруссии и Англии. Донесения Нолькена убедили его, что весь северо-запад России остался почти без защиты. В глубокой тайне он снарядил флот в Карлскроне, и 9 июня 1788 года шведская эскадра снялась с якоря.

«Императрица Анна Иоанновна в подобном случае велела сказать, что в самом Стокгольме камня на камне не оставит!» Екатерина невольно воскликнула это, узнав о появлении неприятельского флота в виду Кронштадта. Но, к несчастью, теперь не могло быть и речи о том, чтобы идти в Стокгольм! Приходилось защищать собственную столицу. «Случайности этой войны и положение Петербурга были таковы, – писал граф Ланжерон в своих «Записках…», – что шведский король мог явиться туда без большого риска… Он мог быстро пройти те сорок верст, которые отделяли его от столицы; мог даже высадить свою пехоту… потому что императрица выставила против него лишь половину того войска, которым он располагал, и если даже предположить, что ему не удалось бы перейти Неву, то он мог обстреливать дворец императрицы с противоположного берега. Не постигаю, как он не попытался этого сделать!» Если бы Густав пришел на четыре дня позже, ему не пришлось бы даже обменяться выстрелом с русскими: Екатерина вопреки мнению военного совета упорно стояла на том, чтобы отправить в Средиземное море весь наличный состав русских военных судов. Впрочем, и суда-то эти едва держались на воде. Что же касается сухопутной армии, то через несколько недель ей удалось собрать около шестнадцати тысяч человек, переслав на почтовых часть полков, взятых Потемкиным для его операций на юге России.

К счастью, вместо того чтобы действовать, Густав пустился в разговоры. Как когда-то Петр III, он начал «чернильную войну» и на этой почве, разумеется, не мог ожидать ничего, кроме поражения. На его бахвальство и высокомерные декларации, в которых он требовал возвращения Финляндии и разоружения России, Екатерина отвечала французскими стихами и комической оперой на русском языке, где под прозвищем Горе-богатырь шведский король выставлен на всеобщее осмеяние. В то же время агенты императрицы, которых у нее было в Швеции много, и ее сторонники, которых тоже немало, не теряли времени даром, и Густаву пришлось вскоре сражаться на два фронта: в Швеции вспыхнул бунт. Аньяльская конфедерация угрожала его престолу. Он считал себя уже погибшим и погиб бы неминуемо, если бы «слишком раздраженная, чтоб рассуждать здраво», по выражению Сегюра, Екатерина не сделала, со своей стороны, непоправимой ошибки: она раньше, чем следовало, стала праздновать победу и предложила противнику мир – c условием, чтобы мятежная финляндская армия заставила своего короля вернуть Швеции прежние привилегии. Это показалось слишком унизительным для национальной чести и гордости шведов.

Густав сейчас же воспользовался высокомерием Екатерины, чтобы пробудить патриотизм в своих подданных. Он стал действовать энергически, сам укрепил Готебург, отразивший после этого нападение датчан, посылавших под видом нейтралитета войска на помощь русским согласно оборонительному договору, подписанному с Россией в 1773 году. Он добился, кроме того, вмешательства Пруссии и Англии, и к концу 1789 года положение Екатерины стало почти безвыходным.

Кампания 1790 года началась для императрицы несчастливо. Двадцать третьего и 24 мая в Петербурге слышалась пальба шведских пушек. Приходилось прибегать к крайним мерам. Кто-то подал даже мысль сформировать отряд из караульных солдат, охранявших правительственные здания. Екатерина прибегала к чтению Плутарха, чтобы черпать в нем бодрость духа, изменявшую ей. Она находилась в непривычном для нее нервном возбуждении: от крайнего отчаяния переходила к радости и не совсем обоснованному самодовольству. Когда победа адмирала Чичагова позволила Нассау-Зигену запереть Густава с его гребной флотилией в бухте, Екатерина поспешила выслать королю судно со съестными припасами и предложением капитуляции. Но она несколько поторопилась: Густав прорвался сквозь цепь русских судов и в свою очередь нанес Нассау-Зигену страшное поражение при Свенскзунде в день коронации императрицы. Испанский посланник Гальвес предложил тогда Екатерине свои услуги, чтобы начать со Швецией переговоры о мире, и она сейчас же дала свое согласие; мир заключен 14 августа 1790 года на основании Statu quo ante[64]64
  Условиях, бывших до начала (лат.).


[Закрыть]. Впрочем, одна из статей договора обязывала Россию отказаться от гарантии прежней шведской конституции, то есть, другими словами, признать новый строй, введенный Густавом в 1772 году, по которому он становился самодержавным королем, что, между прочим, и дало ему возможность отстоять свою родину. Это очень важный пункт для шведского короля, и, таким образом, победителем являлся, несомненно, он. Да и сама Екатерина это понимала, но в письме к Потемкину, отправленном на следующий день после подписания мирного договора, она говорила: «Мои платья все убавляли от самого 1784 года, а в сии три недели начали узки становиться, так что скоро нам прибавить должно меру».

Опыт этой войны мог бы показать Екатерине, как опасно предпринимать слишком многое сразу и полагаться на свое счастье и на неудачу других. Но мы знаем, что этот урок не пошел ей на пользу. Не имея предлога возобновить войну с Турцией, о которой усиленно подумывали в Петербурге в 1794 году, Екатерина в 1796 году решилась на Персидский поход. Но какова его цель? В сущности, весь смысл его в том, чтобы дать военную славу Платону Зубову, сменившему в 1789 году Потемкина на посту фаворита и, несмотря на свои двадцать девять лет, желавшему занять его место и во главе Военной коллегии. Зубов не имел представления о военном искусстве, видел маневры лишь на парадах, но ему посулили пост военного министра и чин фельдмаршала, если войска, командующим которых он числился, оставаясь в Петербурге, одержат где бы то ни было хоть какую-нибудь победу. Во главе армии стал Валериан Зубов, двадцатипятилетний брат временщика, сражавшийся простым поручиком в последней войне с Польшей и потерявший ногу в одной из передовых стычек. Ему дали три миллиона на первоначальные расходы, в которых не обязывали отдавать отчета. Этот обычай вошел в силу со времен Потемкина. И чин фельдмаршала, обещанный одному брату, и три миллиона, отданные бесконтрольно другому, – вот единственное, что было реального в этом предприятии. Остальное всецело относилось к области фантазии. У Платона Зубова, положим, свой план, разработанный им в уборной государыни, которым он, как когда-то Потемкин своими, увлек воображение Екатерины. Но если планы Потемкина порой близки к безумию, то план Зубова совершенно сумасшедший. Греческий проект теперь оставлен: Зубов находил в нем тот непростительный недостаток, что над ним работал когда-то его великий предшественник в милостях императрицы, – он заменил его проектом индийским. Валериану Зубову предстояло со своими двадцатью тысячами солдат пройти всю Персию до Тибета, оставив там гарнизон; затем, повернув назад, пересечь Анатолию, взять Анапу и отрезать Константинополь от Азии. К этому времени Суворов, перевалив через Балканы, соединился бы с ним под стенами Стамбула, а Екатерина, лично командующая флотом, подплыла бы к Константинополю морем.